Фрэнк Херберт 
Дюна

Вселенная Дюны – 14

Дюна: Хроники Дюны – 1

Сканирование и вычитка: IVGIPT http://lib.duneforum.ru/
«Герберт Ф. Дюна: Роман / Пер. с англ.»: Северо-Запад; СПб.; 1993
ISBN 5-8352-0185-5
Аннотация

Фрэнк Герберт (1920–1986) — всемирно известный американский писатель-фантаст, автор около двадцати книг, самая знаменитая из которых сейчас перед вами.
«Дюна», впервые опубликованная в 1965 году, отвергнутая перед тем несколькими издателями и получившая после выхода из печати все мыслимые премии, существующие в научной фантастике, стала, подобно азимовскому «Основанию», золотой вехой в истории мировой фантастической литературы.

Переводчик: Александр Новый 

Фрэнк Герберт
ДЮНА

КНИГА I. ДЮНА

~ ~ ~

Начало любого дела — это тот этап, когда вы должны с особой тщательностью уравновесить свои весы. Об этом знает каждая сестра из школы Бен-Джессерит. Сейчас вы начинаете изучать жизнь Муад-Диба. Пожалуйста, прежде всего попытайтесь представить, когда он родился: пятьдесят седьмой год правления Падишаха-Императора Саддама IV. Потом обратите особое внимание на то, где он жил — планета Аракис. Пусть вас не смущает то, что он родился на Каладане и прожил там первые пятнадцать лет своей жизни. Аракис — планета, известная под названием Дюна — вот его настоящая родина.
Принцесса Ирулан, «Жизнеописание Муад-Диба».

За неделю до их переезда на Аракис, когда сборы и связанная с ним суматоха уже вымотала всех до последней степени, старая карга приехала навестить мать Поля.
Стояла теплая ночь, но старинная каменная громада, замок Каладан, вот уже двадцать шесть поколений служивший домом роду Атрейдсов, была пропитана той зябкой атмосферой, какая обычно бывает перед переменой погоды.
Старуху впустили через боковую дверь, от которой к комнате Поля шел узкий коридор со сводчатым потолком. Ей даже разрешили заглянуть в спальню и посмотреть на спящего мальчика.
Поль проснулся. Лампа-поплавок под потолком горела тусклым светом. В полумраке он разглядел стоявшую у двери мать и грузную женщину рядом с ней. Незнакомая старуха походила на ведьму — спутанная паутина волос, насупленное лицо, горящие злобными огоньками глаза.
— Он как будто маловат для своих лет, Джессика? — спросила она. Ее голос дребезжал и скрипел, как расстроенный бализет.
— Атрейдсам вообще свойственно некоторое отставание в росте, Ваше Преподобие, — ответила мягким контральто мать Поля.
— Слыхала, слыхала, — проскрипела старуха. — Тем не менее ему уже пятнадцать лет.
— Да, Ваше Преподобие.
— Он проснулся и подслушивает. Ишь, тихоня, притворяется! — она захихикала. — Ничего, людям королевской крови скромность не помешает. А если он и в самом деле Квизац Хадерак… хм…
Скрытые в тени глаза Поля сжались в узенькие щелочки. Глаза старухи, круглые и горящие, как у ночной птицы, казалось, расширились и разгорались еще ярче, когда встречались с его взглядом.
— Спи, тихоня. Спи, скромник. Завтра ты встретишься с моим гом-джаббаром. Тут-то мы и узнаем, на что ты способен.
Она ушла, вытолкав вперед себя мать и шумно хлопнув дверью.
Поль лежал и ломал себе голову: Что такое гом-джаббар? 
В предотъездной кутерьме было много непонятного, но старуха показалась ему слишком уж необычной.
Ваше Преподобие. 
А как она обращалась с его матерью, леди Джессикой? Будто та девчонка-служанка, а не выпускница Бен-Джессерита, наложница герцога и мать единственного наследника! 
Может, гом-джаббар — что-то связанное с Аракисом, и мне нужно узнать о нем до отъезда?
Он шевелил губами: гом-джаббар… Квизац Хадерак… Какие странные слова! 
И так уже очень много всего. Аракис представлялся таким непохожим на Каладан — голова Поля просто разбухала от все новых и новых сведений. Аракис… Дюна… Планета-пустыня… 
Суфир Хайват, начальник Секретной Службы его отца, объяснял: их смертельные враги, Харконнены, владели Аракисом восемьдесят лет. Компания АОПТ отдала им планету как бы внаем. Они получили контракт на разработку целебного пряного вещества — меланжа. Теперь Харконненов удаляют, и планета становится полноправным владением Дома Атрейдсов. Это несомненная победа герцога Лето. «Однако, — сказал Хайват, — в этом таится смертельная опасность, так как герцог пользуется слишком большой популярностью среди Великих Домов Ассамблеи».
«А власть имущие очень ревниво относятся к чужой популярности», — поучал он Поля.
Аракис… Дюна… Планета-пустыня. 
Поль забылся сном и сразу увидел пещеру на Аракисе, людей, молча стоящих вокруг него в тусклом свете поплавковых ламп. Торжественно, как в соборе. До него донесся слабый звук — вода. Кап-кап-кап… Даже во сне Поль знал, что, проснувшись, он ничего не забудет. Вещие сны он не забывал никогда.
Сон растаял.
В полудреме он ощутил тепло своей постели. Поплыли сонные мысли. Когда солнечные лучи позолотили подоконник его спальни, он сквозь сомкнутые веки почувствовал их и открыл глаза. Тени на потолке образовывали знакомый узор. Из дальних коридоров доносились топот и беготня — сборы шли своим чередом.
Дверь открылась, вошла мать. Волосы цвета темного золота схвачены на затылке черной лентой, бесстрастное лицо, строгий пристальный взгляд зеленых глаз.
— Проснулся? — спросила она. — Как спалось?
— Хорошо.
Она подошла к шкафу, чтобы выбрать для него одежду. Поль заметил в ее движениях легкую скованность. Другой не обратил бы на это внимания, но она учила его по программе Бен-Джессерита, что означало внимание к мелочам. Мать обернулась, держа в руках скроенную на военный манер куртку. Над нагрудным карманом красовался герб Атрейдсов — красный ястребиный хохолок.
— Вставай и одевайся, — сказала она. — И, пожалуйста, поторопись — Преподобная Мать ждет.
— Я однажды видел ее во сне. Кто она?
— Она была моей наставницей в Бен-Джессерите. Сейчас она Императорский Судья Истины. Еще, Поль… — она запнулась, — ты должен рассказать ей о своих снах.
— Хорошо. Это из-за нее мы получили Аракис?
— Мы еще ничего не получили, — она смахнула пушинку с его брюк и повесила их вместе с курткой на перекладину над кроватью. — Не заставляй Преподобную Мать ждать.
Поль сел и потер руками колени.
— Что такое гом-джаббар?
Снова, благодаря ее же урокам, он заметил в ней еле уловимое замешательство, легкую нервозность, в которой угадывался страх.
Джессика подошла к окну и раздвинула шторы. Внизу, у подножия горы Сёбай, извивалась среди зеленых полей река.
— Ты сам узнаешь, что такое гом-джаббар… скоро узнаешь.
Поль услышал в ее голосе страх и удивился.
Не оборачиваясь, Джессика повторила:
— Преподобная Мать ждет. Она в моей комнате наверху. Я тебя очень прошу, не задерживайся.

* * *

Преподобная Мать Елена Моиам Гай сидела в высоком кресле и глядела на почтительно приближавшихся к ней мать и сына. Окна слева и справа от нее выходили на южный берег реки, описывавшей здесь широкую дугу. Далеко впереди расстилались обширные угодья Атрейдсов. Но ландшафты не интересовали Преподобную Мать. Этим утром она опять почувствовала, что возраст ее давит, и это раздражало. Свое дурное расположение она связывала с путешествием через космос и вытекающим отсюда неизбежным взаимодействием с Космической Гильдией и ее вечными нечистоплотными аферами. Но дело, из-за которого она здесь, требует личного участия представителя Бен-Джессерита. Даже Императорский Судья Истины не может уклониться от неприятных обязанностей, когда того требует долг.
Проклятая Джессика,  размышляла Преподобная Мать. Что бы ей не родить девочку, как было приказано! 
Джессика остановилась в трех шагах от кресла и сделала легкий книксен, чуть приподняв левой рукой юбку. Поль чуть поклонился, так, как ему показывал учитель танцев — «если ты сомневаешься в положении того, кто перед тобой».
Сдержанность его поклона не ускользнула от Преподобной Матери. Она сказала:
— Осмотрительный он у тебя, Джессика.
Рука матери легла ему на плечо и замерла там. По биению пульса он почувствовал, что ей страшно. Потом она собралась с духом:
— Так его учили, Ваше Преподобие.
Чего она боится?  недоумевал Поль.
Старуха одним взглядом словно сфотографировала мальчика: овал лица, как у Джессики, но кость пошире… волосы — иссиня-черные, как у герцога, но линия лба, как у деда по материнской линии (имя его — строжайшая тайна!), и те тонкие нервные ноздри… а разрез устремленных на нее зеленых глаз, как у старого герцога, покойного деда по отцовской линии.
Да, то был человек! Умел себя держать, даже умирая,  подумала Преподобная Мать.
— Ученье — одно, а наследственные способности — другое. Мы еще посмотрим, — старуха бросила быстрый взгляд на Джессику. — Оставь нас. Выполни пока пару упражнений по медитации — на какую-нибудь спокойную тему.
Джессика убрала руку с плеча сына.
— Ваше Преподобие, я…
— Джессика, ты знаешь, что так надо.
Поль удивленно поглядел на мать.
Джессика выпрямилась.
— Да… Конечно.
Он снова оглянулся на старуху. Ему были непонятны почтительность, даже благоговейный трепет, которые испытывала перед ней его мать. Но страх Джессики его раздражал.
— Поль… — она вздохнула, — испытание, которое тебе предстоит… очень важно для меня.
— Испытание? — он посмотрел на нее.
— Не забывай, что ты сын герцога, — ответила Джессика. Она круто повернулась и вышла, шурша юбками. Дверь за ней плотно закрылась.
Поль глядел в лицо незнакомке, стараясь сдержать гнев. Как она смеет обращаться с леди Джессикой словно со служанкой!
— Леди Джессика была моей служанкой,  малыш, все четырнадцать лет, пока училась в школе, — она кивнула. — И, кстати сказать, неплохой. А теперь твоя очередь —  ну-ка, иди сюда!
Приказ подхлестнул его, точно кнут. Поль не успел ничего сообразить, как очутился перед ней. Она включила на меня Голос,  подумал он. Преподобная Мать сделала знак, и он остановился возле ее колен.
— Видишь это? — она извлекла из складок платья зеленый металлический кубик сантиметров пятнадцать на пятнадцать. Старуха повернула его, и Поль увидел, что одна грань была открытой — черной и странно жутковатой на вид. В ее распахнутую черноту не проникал свет.
— Сунь правую руку в коробку.
Страх пронзил Поля. Он хотел отступить назад, но услышал:
— Так ты слушаешься свою мать?
Он посмотрел прямо в горящие птичьи глаза.
Медленно, неохотно, но будучи не в силах противостоять этому взгляду, Поль ввел руку внутрь ящичка. Он почувствовал необычный холодок, когда чернота сомкнулась вокруг его руки. Пальцы ощутили прикосновение металла, и рука словно онемела.
Взгляд старухи сделался хищным. Она отняла правую руку от кубика и поднесла ее к шее Поля. Краем глаза он заметил, как сверкнул металл, и хотел было обернуться и посмотреть — Да, мы несем тяжелую ношу, — сказала она вслух
— Не сметь! — прозвучал окрик.
Снова включила Голос!  Он сосредоточился на ее лице.
— Я держу у твоей шеи гом-джаббар. Гом-джаббар, что значит «длиннорукий враг». Это иголка, а на острие у нее капелька яда. Ага! Не дергайся, или ты узнаешь, что это за яд!
Поль попытался сглотнуть. В горле пересохло. Он никак не мог отвлечься от этого сморщенного лица, горящих глаз, от челюстей с серебряными зубами, сверкающими всякий раз, когда она открывала рот.
— Сын герцога обязан  разбираться в ядах. Это ведь весьма модное средство в наше время, верно? Муск — яд для питья… Омас — яд для пищи… Быстрые яды, медленные и не очень медленные. А вот и еще один, специально для тебя — гом-джаббар! Он убивает только животных.
Гордость пересилила страх.
— Ты осмеливаешься предположить, что сын герцога — животное?!
— Давай лучше считать, что я предполагаю обнаружить в тебе Человека. Стой спокойно! И предупреждаю — не вздумай улизнуть. Я стара, но если ты станешь вырываться, я успею вогнать иголку тебе в шею.
— Кто ты? — прошептал он. — Как ты смогла перехитрить мою мать, что она оставила нас вдвоем? Тебя подослали Харконнены?
— Харконнены? Нет уж, увольте. А теперь помолчи, — высохший палец коснулся его шеи, и Поль с трудом подавил в себе неосознанное желание отпрыгнуть в сторону.
— Хорошо, — продолжала она. — Первое испытание ты прошел. Теперь нам осталось вот что: стоит тебе вытащить руку из ящичка, и ты умрешь. Таково условие. Держи руку внутри и останешься жив. Выдернешь ее — и тебе конец.
Поль глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь.
— Если я закричу, сюда прибегут слуги, и тогда тебе  конец!
— Слуги не смогут пройти мимо твоей матери, которая охраняет эту дверь. Помни об этом. Твоя мать после такого же испытания осталась в живых. Теперь твоя очередь. Гордись! Мы очень редко принимаем решение проверять мальчиков.
Любопытство начинало пересиливать страх. По ее тону он понял, что старуха говорит правду. Если мать в самом деле стоит на страже… если это в самом деле испытание… Но чем бы это ни было, он чувствовал, что попался: рука старухи у его шеи, гом-джаббар… Он вспомнил заклинание против страха из ритуала Бен-Джессерита, которому научила его мать.
«Я не должен бояться. Страх убивает разум. Страх — это малая смерть. Он способен погубить все. Я встречаю мой страх лицом к лицу. Пусть он пройдет надо мной. Пусть он пройдет сквозь меня. Когда он пройдет, я обернусь и прослежу его путь внутренним взором. Там, где был страх, не будет ничего. Останусь только я». 
Он почувствовал, что к нему вернулось спокойствие и сказал:
— Что ж, старуха, давай начнем.
— Старуха! — сердито каркнула она. — Ты смел, ничего не скажешь. Ну, теперь посмотрим, господин смельчак. — Она наклонилась к нему и заговорила почти шепотом. — Твоей руке, в коробке, будет больно. Больно! Но если ты ее вытащишь, я коснусь твоей шеи гом-джаббаром. Смерть быстрая, как топор палача. Вынь руку — и сразу гом-джаббар! Понял?
— Что в коробке?
— Боль.
Он почувствовал, что покалывание в руке стало острее, и плотно сжал губы. Почему это называется испытанием? Непонятно.  Покалывание превратилось в зуд.
— Тебе приходилось слышать о животных, которые отгрызают себе лапу, чтобы вырваться из капкана? Так ведут себя животные. Человек остается в ловушке, дожидается охотника и убивает его, чтобы избавить от опасности своих соплеменников.
Зуд перешел в легкое жжение.
— Зачем ты это делаешь? — раздраженно спросил Поль.
— Чтобы определить, Человек ты или нет. Помалкивай.
По мере того как жжение в правой руке усиливалось, Поль все крепче сжимал левую руку в кулак. Оно нарастало медленно: горячо, еще горячее, еще… Он чувствовал, как ногти левой руки впиваются в ладонь. Он попытался расслабить пальцы пылающей правой руки, но не смог даже пошевелить ими.
— Жжет, — прошептал он.
— Молчи!
Боль дергала руку. На лбу выступил пот. Каждая клеточка кожи, казалось, молила выдернуть руку из огненной ямы, но… гом-джаббар. Не поворачивая головы, он скосил глаза, пытаясь увидеть эту ужасную иголку у своей шеи. Услышал свое собственное судорожное дыхание, захотел выровнять его, но не смог.
Больно! 
Весь мир сжался. В нем осталась только пылающая рука и старушечье лицо в нескольких сантиметрах от его собственного.
Губы так ссохлись, что он с трудом разлепил их.
Горит! Как горит! 
Ему казалось, будто он чувствует, как сползает клочьями кожа, как кусками отваливается мясо и остаются одни обгорелые кости.
И вдруг все!
Боль прекратилась, словно по щелчку выключателя.
Поль почувствовал, как дрожит измученная рука. Он был весь мокрый от пота.
— Довольно, — пробормотала старуха. — Кул вахад! Ни один из рожденных женщиной еще никогда не выдерживал такого. Н-да. Я бы, пожалуй, предпочла, чтобы ты сдался. — Она отклонилась назад, отводя гом-джаббар от его шеи — Вынь руку из ящичка, маленький Человек, и посмотри на нее.
Он подавил дрожь и уставился в бархатную черноту, куда добровольно засунул собственную руку. Память о боли осталась в каждом движении. Рассудок подсказывал, что из коробки появится обгорелый обрубок.
— Ну!
Он выдернул руку и изумленно уставился на нее. Ничего. Никакого следа от ожога. Он приблизил к глазам ладонь, повернул, сжал и разжал пальцы.
— Боль вызывается косвенным нервным возбуждением, — пояснила старуха. — Не можем же мы изувечить предполагаемого Человека. Хотя найдутся люди, которые много бы заплатили за тайну этого ящика, — и ящичек снова исчез в складках платья.
— Но боль…
— Боль, — фыркнула она. — Человек может управлять любым нервом своего тела.
Поль почувствовал, как ноет левая рука, разжал стиснутые пальцы и посмотрел на четыре кровоточащих ранки — там, где ногти впивались в ладонь. Он уронил руку и взглянул на старуху.
— С моей матерью делали то же самое?
— Тебе никогда не приходилось просеивать песок сквозь сито?
Внезапная перемена темы заставила его насторожиться. Песок сквозь сито?  Он кивнул.
— Бен-Джессерит просеивает людей, чтобы найти Человека.
Он поднял правую кисть, вспоминая о перенесенной боли.
— И это все, что для этого нужно? Только боль?
— Я наблюдала за тобой, малыш. Боль — внешняя сторона испытания. Твоя мать рассказывала тебе, как мы умеем наблюдать. Я видела в тебе следы ее выучки. Испытание состоит в том, чтобы загнать человека в угол и изучать его поведение.
В голосе старухи звучала такая уверенность, что он сказал:
— Да. Это так.
Старуха в упор уставилась на него. Он чувствует истину! Неужели тот самый? Возможно ли это?  Она подавила волнение, напомнив себе: Надежда притупляет наблюдательность. 
— Ты различаешь, когда люди сами верят в то, что они говорят, а когда — нет? — спросила она.
— Различаю.
Его интонация в дополнение к тому, что она уже видела, убедила ее. Изучив ее достаточно, Преподобная Мать сочла себя вправе сказать:
— Вполне возможно, что ты Квизац Хадерак. Присядь у моих ног, маленький брат.
— Я лучше постою.
— Было время, когда твоя мать сидела у меня в ногах.
— Я — не моя мать.
— Похоже, ты нас недолюбливаешь? — она посмотрела на дверь и позвала:
— Джессика!
Дверь распахнулась. Джессика встревоженно заглянула в комнату. Увидев Поля, она сразу успокоилась и позволила себе слегка улыбнуться.
— Джессика, ты наконец перестала меня ненавидеть? — спросила старуха.
— Я люблю и ненавижу вас одновременно, — ответила Джессика. — Ненависть — из-за боли. Я так и не смогла забыть о ней. А любовь —…
— Главное уже сказано, — оборвала ее старуха, но голос ее стал почти мягким. — Теперь ты можешь войти, только стой молча.
Джессика вошла в комнату, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Мой сын жив,  думала она. Мой сын жив и… он Человек. Я знала это… но… он жив. Теперь я тоже смогу жить.  Она ощущала спиной тяжелую и прочную дверь. Все в комнате казалось необыкновенным, все поражало ее.
Мой сын жив! 
Поль посмотрел на мать. Она сказала правду.  Ему захотелось остаться одному, чтобы хорошенько все обдумать, но он знал, что не может уйти, пока его не отпустят. Старуха обрела власть над ним. Они говорят правду.  Его мать прошла такое же испытание. За этим скрывается какой-то чудовищный умысел… и боль, и страх были именно чудовищными.  Он угадывал этот их умысел: они играют против всех. Здесь у них своя собственная выгода. Поль почувствовал, что его тоже втянули в игру. Но конечная цель игры была ему пока неизвестна.
— Когда-нибудь, малыш, — сказала старуха, — ты, может, будешь так же стоять под дверью. Для этого тоже нужно силы.
Поль опустил глаза на руку, ту, что прошла через боль, потом посмотрел на Преподобную Мать. Ее голос звучал так, как ему еще никогда и ни у кого не доводилось слышать. Слова были огранены словно алмазы. Каждое из них переливалось внутри себя. Он чувствовал, что на любой вопрос он получит такой ответ, который вознесет его из этого скучного, обыденного мира куда-то очень высоко.
— А зачем вы проверяли меня на Человека?
— Чтобы ты стал свободным.
— Свободным?
— Когда-то давно люди понадеялись на машины, думая, что с их помощью смогут сделаться свободными. Но вместо этого машины помогли меньшинству поработить большинство.
— «Да не дерзнет никто создавать машину по образу и подобию человеческого разума», — процитировал Поль.
— Правильно. — Преподобная Мать одобрительно кивнула. — Так сказано в Истории Бутлерианского Джихада и Оранжевой Католической Книге. Но на самом деле в Оранжевой Книге должно быть сказано: «Да не дерзнет никто создавать машину, подменяющую  человеческий разум». Ты когда-нибудь изучал вашего ментата?
— Суфир Хайват обучает меня. 
— После Великого Восстания человечество отбросило свои костыли. Начал развиваться человеческий  мозг. Появились школы, где стали использовать человеческие  способности.
— Бен-Джессерит?
— Да. Из всех древних школ сейчас сохранились две: Бен-Джессерит и Космическая Гильдия. Гильдия занимается почти исключительно математикой. У нас, в Бен-Джессерите, немного другие задачи.
— Политика, — сказал Поль.
— Кул вахад! — старуха бросила свирепый взгляд на Джессику.
— Я ему ничего не говорила, Ваше Преподобие, — отозвалась та.
Преподобная Мать снова обратилась к Полю:
— Ты сделал правильный вывод, хотя у тебя не было почти никаких исходных данных. Конечно, политика. Те, кто создавал Бен-Джессерит, понимали, что через всю человеческую историю должна проходить нить преемственности. Они видели, что это не получится, если не разделить человечество на два стада: одно — стадо людей, а другое — животных. Для сохранения чистоты породы.
Ее слова внезапно перестали сверкать бриллиантовым блеском. Поль уловил это чутьем, которое его мать называла инстинктом истины.  И вовсе необязательно, что старуха его нарочно обманывала. Очевидно, она сама верила тому, что говорила. Но подлинные причины лежали глубже.
— А почему мне мама рассказывала, будто многие выпускницы Бен-Джессерита не знают своих родителей?
— Все генетические линии хранятся в наших архивах. Твоя мать знает, что, если она вышла из Бен-Джессерита, значит, она из того  стада.
— Тогда почему ей запрещается знать, кто ее родители?
— Некоторые знают… Но большинство — нет. Например, нам могло бы понадобиться скрестить ее с близким родственником, чтобы получить необходимую доминанту в генетическом коде. Мало ли какие у нас возникнут соображения!
И снова его инстинкт правды почувствовал неладное. Поль сказал:
— Вы слишком много на себя взяли.
Преподобная Мать недоуменно посмотрела на него: Он, кажется, нас критикует? 
— Да, мы несем тяжелую ношу, — сказала она вслух.
Поль почувствовал, что он все больше и больше приходит в себя после испытания. Стараясь глядеть на нее спокойно, он спросил:
— Вы сказали, что я, возможно… Квизац Хадерак. Это что, говорящий гом-джаббар?
— Поль, — воскликнула Джессика, — в каком тоне ты…
— Оставь нас, Джессика, — перебила ее старуха. — Скажи мне, малыш, что тебе известно о наркотике — возбудителе Истины?
— Его принимают Императорские Судьи, он развивает способность распознавать ложь. Так говорила мне мама.
— Ты когда-нибудь видел Судью Истины в состоянии транса?
Поль покачал головой:
— Нет.
— Этот наркотик — опасная вещь. Но он развивает внутреннее зрение. Когда Судья Истины принимает его, он заглядывает в очень далекие уголки своей памяти, точнее — памяти своего тела.  Мы можем ходить по коридорам прошлого… но только по тем коридорам, куда есть вход женщинам, — в ее голосе звучала грусть. — Но есть место, скрытое от глаз всех Судей Истины. Это нас беспокоит, даже страшит. Предание гласит, что однажды придет Человек, мужчина, который с помощью нашего наркотика получит дар внутреннего зрения. Он-то и увидит то, чего нам не дано…
— Это и есть ваш Квизац Хадерак?
— Да, Квизац Хадерак — тот, кто может быть во многих местах сразу. Многие пробовали принимать возбудитель Истины, очень многие, но все безуспешно.
— Пробовали, и ни у кого не получалось?
— Увы, — она покачала головой. — Пробовали и умирали.

~ ~ ~

Пытаться узнать Муад-Диба, не зная ничего о его смертельных врагах, Харконненах, это все равно что пытаться увидеть правду, ничего не зная о лжи, или увидеть свет, не представляя, что такое тьма. Это невозможно.
Принцесса Ирулан, «Жизнеописание Муад-Диба».

Частично скрытый тонкой завесой рельефный глобус быстро вертелся, подталкиваемый унизанной кольцами пухлой рукой. Он крепился на причудливой фигурной подставке к одной из стен комнаты без окон. Остальные стены были сплошь заставлены стеллажами со свитками, книгофильмами, кассетами и бобинами. Комната освещалась большими золотыми шарами, висевшими в поплавковых полях.
Посередине стоял овальный стол с розовато-зеленой крышкой из окаменелого элаккового дерева. Вокруг него располагались кресла, два из которых были заняты. В одном сидел темноволосый юноша лет шестнадцати — круглолицый, с угрюмым взглядом. Во втором расположился стройный невысокий мужчина с женоподобным лицом.
Оба, мужчина и юноша, смотрели на глобус и на вращавшего его человека, наполовину скрытого за занавеской.
Оттуда прозвучал короткий смешок, и низкий голос пророкотал:
— Вот она, Питтер, самая большая ловушка, в которую когда-либо попадались люди. И герцог Лето направляется прямо сюда! Чувствуете, сколь грандиозно то, что делаю я, барон Владимир Харконнен!
— Вне всякого сомнения, барон, — отозвался мужчина. Он говорил сладким, мелодичным тенором.
Пухлая рука опустилась, и глобус остановился. Теперь все взгляды устремились на его поверхность. Это был экземпляр, выполненный специально для императорских сборщиков налогов и губернаторов планет. На нем стояло клеймо императорских мастерских. Параллели и меридианы были изготовлены из тончайшей платиновой проволоки, а полюса выложены сверкающими бриллиантами.
Теперь пухлая рука скользила по рельефной поверхности.
— Извольте взглянуть, — пророкотал бас, — смотри, Питтер, и ты, мой дорогой Фейд-Рота, от шестидесяти градусов северной широты до семидесяти южной идут эти изящные волны. Обратите внимание на их цвет — правда, похоже на сладкую карамельку? И нигде ничего синего — ни рек, ни озер, ни морей. Эти милые полярные шапки слишком малы. Разве можно такое местечко с чем-нибудь спутать? Аракис! Единственный и неповторимый. Исключительное место для нанесения решающего удара.
Питтер чуть заметно улыбнулся.
— А с другой стороны, барон: Падишах-Император считает, что отобрал у вас планету пряностей и подарил ее герцогу Лето. Как остроумно!
— Чушь! — рявкнул барон. — Ты говоришь так, чтобы сбить с толку молодого Фейд-Роту. Не надо морочить голову моему племяннику, ни к чему.
Угрюмый юноша шевельнулся в кресле, разглаживая морщинку на черном трико. Он выпрямился, и в эту минуту в дверь за его спиной постучали.
Питтер сорвался с места, подскочил к двери, приоткрыл ее ровно на столько, чтобы можно было просунуть скрученное в трубку послание. Потом закрыл дверь, развернул письмо и быстро пробежал его глазами. Усмехнулся. Еще раз усмехнулся.
— Ну? — требовательно спросил барон.
— Пришел ответ от нашего дорогого глупца, барон.
— Когда, интересно, Атрейдсы упускали случай сделать красивый жест! И что же он пишет?
— Он просто грубиян, барон. Называет вас «Харконнен» — ни «дражайший кузен», ни титула, ничего.
— Харконнен — славное имя, — в голосе барона послышалось нетерпение. — Что же пишет наш дорогой Лето?
— Он пишет: «Ваше предложение о встрече не принимается. Всем известно, что вы способны на любое предательство, в чем я сам неоднократно убеждался».
— Дальше, — потребовал барон.
— Дальше: «Слово „кровомщение“ еще не забыто в Империи». И подпись: «Лето, герцог Аракиса». — Питтер расхохотался. — Аракиса! Ох, не могу! Это уж чересчур.
— Успокойся, Питтер, — сказал барон, и смех оборвался, будто его выключили. — Значит, кровомщение? — переспросил он. — Попросту говоря, око за око. Герцог пользуется этим старым добрым словом, чтобы показать мне, сколь решительно он настроен.
— Вы предлагали мир, — Питтер усмехнулся. — Формальности соблюдены,
— Для ментата ты слишком много болтаешь, — оборвал его Харконнен, а про себя подумал: Скоро придется с ним разделаться. Он уже почти исчерпал свои возможности.  Он посмотрел на своего ментата-убийцу, обратив внимание на особенность, которая сразу бросалась в глаза посторонним: глубоко посаженные глаза, синие на синем, совсем без белков.
Питтер осклабился, словно нацепил на себя маску паяца.
— Но, барон! Мир в самом деле не видывал мести более изощренной! Какой тонкий план: вынудить  Лето поменять Каладан на Дюну и не оставить ему никакой лазейки, потому что это приказ Императора!
— Тебя сегодня несет, Питтер, — ледяным тоном произнес барон.
— Но ведь я счастлив, мой барон! Тогда как вы… вас просто мучает зависть.
— Питтер!
— Ага, барон! Вам завидно, что это не вы так все красиво придумали!
— Когда-нибудь я придушу тебя, Питтер.
— Несомненно, барон, несомненно. Но я думаю, это вы всегда успеете сделать.
— Чем ты объелся сегодня, Питтер, веритой или семутой?
— Барона удивляет, когда ему бесстрашно говорят правду, — лицо Питтера забавно нахмурилось. — Ах, ах! Но, барон, я ментат и все равно узнаю, когда вы подошлете ко мне палача. Вы будете держать меня, пока я полезен. Убрать меня раньше — значит проявить расточительность. Ведь я еще кое-что могу! А на этой милой планетке, Дюне, все мы научились экономить. Верно, барон?
Барон продолжал не отрываясь смотреть на Питтера.
Фейд-Рота заерзал в кресле. Два сварливых придурка,  подумал он. Мой дядя не умеет спокойно разговаривать со своим ментатом — обязательно они сцепятся. Делать мне больше нечего, как слушать их препирательства. 
— Фейд, — обратился к нему барон, — когда я позвал тебя сюда, я сказал, чтобы ты слушал и мотал на ус. Ты мотаешь на ус?
— Да, дядя, — он постарался, чтобы его голос звучал должным образом — почтительно-подобострастно.
— Иногда я просто не понимаю Питтера. Мне, например, больно делать такие вещи, а ему… Клянусь, он просто наслаждается. Лично я очень опечален судьбой нашего бедного Лето. Скоро доктор Юх нанесет свой предательский удар, и с родом Атрейдсов будет покончено… Конечно, Лето узнает, чья рука направляла доктора и… это будет ужасно.
— А почему бы вам не приказать доктору взять и без лишних разговоров всадить герцогу кинжал между ребер? — спросил Питтер. — Вы тут толкуете о жалости…
— Герцог должен знать, что это я  решаю его судьбу. И остальные Великие Дома тоже. Это заставит их призадуматься. А я на время получу свободу действий. Увы, необходимость этого шага очевидна, хотя это вовсе не значит, что он мне нравится.
— Свободу действий, — ухмыльнулся Питтер. — Император и так не спускает с вас глаз. Вы действуете слишком отчаянно. Когда-нибудь Император пришлет легион-другой своих сардукаров к нам на Гиду Приму, и от барона Владимира Харконнена ничего не останется.
— А ты бы этому порадовался, да, Питтер? Ты с удовольствием бы смотрел, как полки сардукаров грабят мои города и громят этот замок? Честное слово, как бы порадовался!
— Зачем барон говорит такие слова? — прошептал Питтер.
— Ты хотел бы быть башаром и командовать ими, — продолжал барон. — Ты ведь любишь боль и страдания! Возможно, я поторопился, пообещав тебе кое-что на Аракисе.
Питтер встал и забавной подпрыгивающей походкой подошел к Фейд-Роте. Юноша беспокойно посмотрел на него. В комнате повисла напряженность.
— Не надо шутить с Питтером, барон, — сказал Питтер. — Вы пообещали мне леди Джессику. Вы мне ее обещали.
— Зачем она тебе, Питтер? Мучать?
Питтер молча смотрел на него.
Фейд-Рота отъехал со своим креслом-поплавком в сторону.
— Дядя, может, мне лучше уйти? Вы сказали…
— Ты слишком нетерпелив, мой милый Фейд-Рота, — занавески, за которыми стоял барон, колыхнулись. — Потерпи, Фейд, — он снова обратился к ментату: — А что с наследником герцога, Полем, дорогой Питтер?
— Когда ловушка захлопнется, он тоже будет в ваших руках, барон.
— Я совсем не об этом. Не угодно ли тебе припомнить, как ты предсказывал, будто эта ведьма из Бен-Джессерита родит герцогу дочку? Похоже, ты ошибся, ментат?
— Я не часто ошибаюсь, барон, — сказал Питтер, и в его голосе впервые послышался страх. — Согласитесь, я ошибаюсь не часто. Вы сами знаете, эти бен-джессеритки рожают в основном девочек. Даже у супруги Императора одни дочки.
— Дядя, — вмешался Фейд-Рота, — вы сказали, сегодня будет что-то важное для меня…
— Послушайте-ка моего племянника! — воскликнул барон. — Он, кому предстоит управлять Великим Домом Харконненов, не умеет управлять собой, — барон пошевелился, и по занавеске пробежала тень. — Ладно, Фейд-Рота Харконнен, я вам объясню. Я пригласил тебя сюда, чтобы ты немножко набрался ума. Наблюдал ли ты за нашим славным ментатом? Ты должен бы кое-что вынести из нашего сегодняшнего разговора.
— Но, дядя…
— Ведь наш Питтер один из лучших ментатов, ты согласен, Фейд?
— Да, но…
— А! Конечно же «но»! Но  он ест слишком много пряностей, он лопает их, как семечки. Посмотри на его глаза! Он выглядит словно вчера с Аракиса. Прекрасный ментат, но —  слишком эмоционален, склонен погорячиться. Очень хороший ментат, но —  все-таки может ошибаться.
Питтер заговорил глухим голосом:
— Вы позвали меня сюда, чтобы публично унизить, барон?
— Унизить тебя? Тебе следовало бы знать меня получше. Я просто хотел продемонстрировать своему племяннику, что возможности ментата ограничены.
— Вы собираетесь дать мне отставку?
— Отставку, тебе? Ну, Питтер, где же я найду другого ментата, такого же ядовитого и хищного?
— Там же, где нашли меня, барон.
— Возможно, возможно. Больно уж ты стал неуравновешенным. И эти пряности, которые ты без конца пожираешь!
— Мои слабости вас разоряют, барон? Вы против них что-то имеете?
— Мой дорогой Питтер! Твои слабости лишь привязывают тебя ко мне. Как же я могу что-то иметь против них? Я просто хочу показать тебя своему племяннику со всех сторон.
— Значит, меня показывают? Может, мне сплясать? Может, мне продемонстрировать славному Фейд-Роте все, на что я способен?
— Именно. Скажут плясать, будешь плясать. А пока помолчи, — он перевел взгляд на племянника и отметил, что его полные, чуть оттопыренные губы — фамильная черта Харконненов — удивленно поджались. — Это называется ментат, Фейд. Это существо тренируют и натаскивают на выполнение определенных задач. Однако нельзя пренебрегать тем, что ментат заключен в человеческое тело. Это очень существенная деталь. Иногда мне кажется, что наши предки, с их думающими машинами, были на правильном пути.
— По сравнению со мной все машины — детские игрушки, — фыркнул Питтер. — Даже вы, барон, думаете лучше этих машин. 
— Возможно. Так, значит… — барон глубоко вздохнул и рыгнул. — Теперь, Питтер, ты расскажешь моему племяннику подробности нашей военной компании против Дома Атрейдсов. Покажи нам, на что способен ментат, если тебе так хочется.
— Я вас предупреждал, барон, что нельзя доверять эту информацию такому юнцу. Мои наблюдения за…
— С этим я сам разберусь. Ты получил приказ, ментат. Действуй, покажи нам одну из твоих многочисленных способностей.
— Пусть так, — ответил Питтер. Он выпрямился, выказав вдруг необыкновенное достоинство, что, впрочем, больше походило на очередную маску, под которой он желал скрыть истинные чувства. — Через несколько стандартных среднекосмических дней герцог Лето со всей своей свитой и имуществом погрузится на транспортный лайнер Гильдии и стартует в направлении Аракиса. Вероятнее всего, Гильдия доставит их в город Аракин, а не в принадлежавший нам Картаг. Ментат герцога, Суфир Хайват, придет к выводу, что Аракин легче защищать.
— Слушай внимательно, Фейд, — вмешался барон, — слушай и запоминай, как строятся планы внутри планов.
Фейд-Рота кивнул, а про себя подумал: Главное не в том. А в том, что старый хищник наконец посвятил меня в свои тайны. Пожалуй, он и в самом деле хочет сделать меня своим наследником. 
— Существует несколько равновероятных возможностей, — продолжал Питтер. — Я исхожу из того, что Дом Атрейдсов собирается прибыть на Аракис. Однако мы не должны исключать и того, что герцог мог заключить контракт с Гильдией на доставку его в какое-нибудь безопасное место за пределы Системы. Некоторые Дома в подобных обстоятельствах предпочитают изгнание — берут с собой фамильное ядерное оружие, силовые щиты и бегут из Империи.
— Герцог слишком горд для этого, — сказал барон.
— Но вероятность существует, — ответил Питтер. — Однако конечный результат нас и в том и в другом случае устраивает.
— Ничего подобного, — взревел барон. — Я успокоюсь, только когда он умрет, а его род прервется.
— Скорее всего, так и будет. Когда Дом собирается уйти в изгнание, обычно делаются определенные приготовления. Герцог ничего подобного не делал.
— Ну, ладно, — вздохнул барон, — продолжай, Питтер.
— Прибыв в Аракин, герцог с семьей займет помещение резиденции, где до недавнего времени жили граф и леди Фенринг.
— Спекулянтский посол, — хмыкнул барон.
— Какой посол? — спросил Фейд-Рота.
— Ваш дядя шутит. Он назвал графа Фенринга спекулянтским послом, подчеркивая факт, что Император заинтересован в процветании спекулянтов и контрабандистов на Аракисе.
Фейд-Рота озадаченно посмотрел на дядю:
— Почему?
— Учись шевелить мозгами, Фейд, — пробурчал барон. — Как же может быть иначе, если Космическая Гильдия не подконтрольна Императору? Как нам внедрять наемников и шпионов?
Фейд-Рота выдохнул почти беззвучно:
— А-а-а…
— В резиденции приготовлено несколько сюрпризов для герцога, — продолжал Питтер. — Предполагается покушение на жизнь Атрейдса-наследника. Покушение должно быть успешным.
— Питтер, — снова встрепенулся барон, — ты полагаешь…
— Я полагаю, что не исключаются случайности. Но покушение должно состояться.
— Какая жалость, у мальчика, наверное, такая мягкая, круглая попка… — задумчиво сказал барон. — Но ничего не поделаешь. Для нас он гораздо опаснее своего отца: эта ведьма научила его всяким штукам. Проклятая баба! Хорошо, продолжай, Питтер.
— Хайват будет уверен, что мы внедрили к ним своего агента. Под подозрением, конечно, окажется доктор Юх, который и есть наш агент. Но Хайват наведет справки и узнает, что Юх — выпускник школы Сак, а значит, он прошел Императорскую проверку, то есть имеет право лечить самого Императора. Императорская проверка — это основа Империи. Нельзя снять с посвященного Императорскую клятву, его можно только убить. Однако, как кто-то мудрый заметил, с помощью правильно выбранной точки опоры можно перевернуть планету. Мы нашли точку и сумели повлиять на доктора.
— Как? — восхищенно выдохнул Фейд-Рота. Всем известно, что невозможно соблазнить человека, прошедшего Императорскую проверку! 
— В другой раз, — сказал барон. — Излагай далее, Питтер.
— Чтобы отвлечь внимание Хайвата от Юха, мы внушим ему весьма необычные подозрения. Появятся некоторые факты, которые заставят Хайвата заподозрить ее.
— Ее? — переспросил Фейд-Рота.
— Леди Джессику, — пояснил барон.
— Не перебивайте меня, — Питтер нахмурился. — Пока Хайват будет занят леди Джессикой, мы отвлечем его внимание волнениями в нескольких пограничных городах, которые вскоре будут подавлены. У герцога возникнет убеждение, что он наконец в безопасности. И вот тогда мы даем сигнал Юху и вводим в действие наши основные силы… гм…
— Продолжай. Расскажи ему все, — приказал барон.
— Мы переходим в наступление, усилив наши войска легионами сардукаров, переодетых в харконненскую форму.
— Сардукаров? — поперхнулся Фейд-Рота. Ему стало нехорошо при мысли о грозной императорской гвардии, безжалостных убийцах, фанатично преданных Падишаху-Императору.
— Теперь ты видишь, как я доверяю тебе, Фейд, — сказал барон, — Ни полслова из этого не должно дойти до Великих Домов. Иначе вся Ассамблея объединится против Дома Императора и начнется полный хаос.
— Наконец, самое главное, — продолжил свой рассказ Питтер. — Дом Харконненов, сделав за Императора грязную работу, получает в качестве вознаграждения некоторые преимущества. Это опасные преимущества, но если ими правильно воспользоваться, они могут обеспечить Дому Харконненов большее состояние, чем у любого другого Дома в Империи.
— Ты даже не можешь себе представить, Фейд, о каких деньгах тут идет речь. Такое тебе и не снилось. Прежде всего, постоянное членство в совете директоров АОПТ.
Фейд-Рота кивнул. Деньги — это серьезно. Компания АОПТ — прямая дорога к неслыханному богатству. Благородный Дом, входящий в совет директоров, может черпать из сундуков компании столько, сколько захочет. А сами директора представляют собой реальную политическую власть в Империи. Они могут выбирать, на чью сторону им встать — Императора или Ассамблеи.
— Далее. Герцог Лето может попытаться сбежать к вольнаибам — на границе с пустыней есть несколько небольших поселений. Или захочет спрятать там свою семью. Но этот путь перекрыт одним из агентов Его Величества — императорским планетологом. Можете запомнить его имя — Каинз.
— Фейд обязательно запомнит, — сказал барон. — Давай дальше.
Питтер пожал плечами.
— Если все пойдет, как намечено, то в этом стандартном году Дом Харконненов получит протекторат над Аракисом. Ваш дядя делает на это большую ставку. Аракисом будет управлять его  ставленник.
— То есть дополнительная прибыль, — сообразил Фейд-Рота.
— Именно, — подтвердил барон и подумал: И не только. Аракис уже почти наш. Мы его приручили, если не считать нескольких банд вольнаибов, которые прячутся в пустыне, и спекулянтов-контрабандистов, для которых Аракис стал как дом родной. 
— Великие Дома узнают, что Атрейдсов погубил барон, — продолжал Питтер. — Они должны об этом узнать.
— И узнают, — барон хохотнул.
— Вся прелесть в том, что герцог Лето тоже об этом узнает. Он уже сейчас об этом догадывается. Чувствует, то ему приготовлена ловушка.
— Да, герцог Лето… — в голосе барона прозвучала печаль, — он, конечно, мог бы, но… какая жалость!
Барон отодвинул глобус Аракиса. Занавески качнулись, и из-за них показалась громоздкая туша. Черная мантия слегка топорщилась там, где к телу крепились небольшие поплавковые генераторы. Барон весил двести стандартных килограммов, а его тонкие ножки могли выдержать не больше пятидесяти.
— Я проголодался, — сказал он, вытер унизанной кольцами рукой оттопыренные губы и уставился заплывшими глазами на Фейд-Роту. — Распорядись об обеде, дорогой племянник. После таких разговоров следует хорошенько поесть.

~ ~ ~

Так говорила святая Аля-Нож: «Преподобная Мать должна умело сочетать уловки соблазнительной куртизанки с неприступным величием богини целомудрия и прибегать к этому до тех пор, пока позволяет очарование молодости. Потом, когда юность пройдет, а красота увянет, это умение будет служить ей неиссякаемым источником хитроумия и находчивости».
Принцесса Ирулан, «Муад-Диб в семейных воспоминаниях».

— Ну, Джессика, что ты на это скажешь? — спросила Преподобная Мать.
Разговор происходил в замке Каладан на закате дня испытания ее сына Поля. Женщины были одни наверху, в комнате Джессики. Поль дожидался в зале для медитаций, отделенном звуконепроницаемой перегородкой.
Джессика стояла лицом к окну. Она смотрела вниз, на реку и луга, тронутые тонкими красками вечера, но ничего не видела. Преподобная Мать спрашивала ее о чем-то, но она слушала и не слышала.
Она вспоминала другое испытание — из давнего, давнего прошлого. Молоденькая девушка с золотистыми волосами, которая каждой клеточкой своего тела радовалась жизни, вошла в кабинет Преподобной Матери Елены Моиам Гай, старшего проктора школы Бен-Джессерит на Валлахе IX. Джессика посмотрела на свою правую руку и слегка растопырила пальцы, вспоминая боль, страх и обиду.
— Бедный Поль, — прошептала она.
— Я, кажется, задала тебе вопрос, Джессика, — голос старухи звучал резко и требовательно.
— Что? Да… — Джессика стряхнула с себя воспоминания и повернулась к Преподобной Матери, которая сидела спиной к стене между двумя выходящими на запад окнами. — Что вы хотите от меня услышать?
— Что я хочу от тебя услышать? — передразнил ее старческий голос.
— Ну да, я родила сына! — Джессика вспыхнула. Она прекрасно понимала, что эту вспышку гнева в ней спровоцировали умышленно.
— А тебе было приказано рожать Атрейдсу только дочерей.
— Это так много значило для него! — взмолилась бедная женщина.
— Ты небось в своей гордыне думала, что можешь произвести на свет Квизац Хадерака!
Джессика подняла подбородок:
— Я это не исключала.
— Ты думала только о том, что твой герцог хочет сына, — перебила старуха. — А его желания нас не касаются. Дочь Атрейдсов должна была выйти замуж за наследника Харконненов и положить конец этой распре. Ты все безнадежно запутала. Сейчас мы рискуем потерять обе благородные ветви.
— Все еще поправимо, — храбро ответила Джессика, глядя прямо в глаза собеседнице.
Помолчав, старуха пробормотала:
— Что сделано, то сделано.
— Я поклялась никогда не жалеть о моем решении.
— Как благородно! — хмыкнула Преподобная Мать. — Никогда не сожалеть. Интересно, что ты запоешь, когда тебя объявят беглой преступницей и назначат награду за твою голову. Когда все и вся будут стремиться погубить тебя и твоего сына.
Джессика побледнела:
— Неужели ничего нельзя изменить?
— Изменить? Это говорит выпускница Бен-Джессерита?!
— Я просто спрашиваю. Ведь вы же умеете видеть будущее.
— Кроме будущего, я умею видеть и прошлое. Тебе прекрасно известны наши планы, Джессика. Человечество знает, что оно может погибнуть, если начнется генетический застой. Наследственность — это поток благородной крови, которая должна непрерывно перемешиваться. Здесь нельзя думать ни о чьих интересах. Империя, компания АОПТ, Великие Дома — все это лишь щепки, которые несет на себе этот поток.
— АОПТ, — прошептала Джессика. — Уверена, что они уже договорились, как они поделят богатства Аракиса между собой.
— Что такое АОПТ? Не более чем флюгер современной политики. У Императора и его сторонников сейчас пятьдесят девять и шестьдесят пять сотых процента голосов в совете директоров. Конечно, они чувствуют свою выгоду, так же как остальные чувствуют, что усиление позиции Императора еще больше изменит расклад голосов в его пользу. Тому, моя дорогая, есть множество примеров в истории.
— Это именно то, в чем я сейчас больше всего нуждаюсь, — вздохнула Джессика. — В лекции по древней истории.
— Ну-ну, дорогуша, не раскисай. Ты не хуже меня знаешь, в каком мире мы живем. Наша цивилизация напоминает треугольник: Императорский Дом, который постоянно борется за власть с объединенными Великими Домами Ассамблеи, а между ними вклинилась Гильдия со своей проклятой монополией на межзвездные перевозки. С точки зрения политики треугольник вовсе не жесткая фигура. Да еще все осложняется феодалыщиной, которая к тому же опирается на последние научные достижения.
— Щепки в потоке… — горько сказала Джессика. — Но одна из этих щепок — герцог Лето, другая — его сын, а третья…
— Пожалуйста, без истерик. Впутываясь в эту историю, ты прекрасно понимала, что придется ходить по острию ножа.
— «Я — бен-джессеритка. Я существую, только чтобы служить», — процитировала Джессика.
— Совершенно верно. Сейчас мы все должны думать только об одном — как предотвратить катастрофу и сохранить два наших главных рода.
Джессика прикрыла глаза, чувствуя, как они набухают слезами. Она поборола внутреннюю дрожь, дрожь внешнюю, неровность дыхания, перебивчивость пульса… И наконец сказала:
— Я готова заплатить за свою ошибку.
— И твой сын будет расплачиваться вместе с тобой,
— Я буду защищать его изо всех сил.
— Защищай! Если хочешь сделать его слабее. Защищай своего сына, Джессика, и он никогда не вырастет столь сильным, чтобы соответствовать собственному предназначению!  Каким бы оно ни было.
Джессика снова отвернулась к окну, за которым сгущались сумерки.
— Он действительно такой страшный, этот Аракис?
— Скверное место, но бывают и хуже. Там, по крайней мере, побывала Миссия Безопасности и попыталась кое-что сгладить. — Преподобная Мать тяжело поднялась на ноги и расправила складки на платье. — Позови сюда мальчика. Мне скоро пора уезжать.
— Может, останетесь?
Старуха ласково посмотрела на нее.
— Джессика, милая моя девочка, как бы я хотела остаться здесь вместо тебя и взять на себя все твои страдания. Но что поделаешь! У каждого из нас свой путь.
— Я знаю.
— Ты мне так же дорога, как любая из моих собственных дочерей, но… долг есть долг.
— Я понимаю. Это… необходимо.
— То, что ты сделала и почему сделала, понятно нам обеим. Но из жалости к тебе я признаюсь, что у твоего сына очень мало шансов войти в общество Бен-Джессерита. Не стоит обольщаться.
Джессика сердито смахнула слезу.
— Вы снова заставили меня почувствовать себя маленькой девочкой у доски, — она с трудом выдавливала из себя слова. — Я помню мой первый урок, — и она процитировала: — «Ни при каких условиях животное начало не должно брать верх над человеческим». — Ее сотрясали беззвучные рыдания. — Я так одинока, — прошептала она.
— Что ж, это тоже одно из испытаний. Настоящий Человек всегда одинок. А теперь зови мальчика. Он, наверное, очень устал сегодня. Впрочем, у него было время все обдумать. Я хочу задать ему несколько вопросов о его снах.
Джессика кивнула, подошла к двери в зал медитации и открыла ее.
— Пожалуйста, Поль, заходи.
В дверях показался Поль. Из упрямства он шел медленно. На мать посмотрел как на чужую. Взглянул на Ее Преподобие, и в его глазах мелькнула настороженность. Поль кивнул ей, но на сей раз как равный равному. Тихонько стукнула дверь — это мать закрыла ее за ним.
— Ну, молодой человек, — сказала Преподобная Мать, — давайте вернемся к вашим снам.
— Что вам угодно?
— Ты каждую ночь видишь сны?
— Да, но не все запоминаю. Я могу вспомнить любой сон, но одни стоит помнить, а другие — нет.
— А как ты их отличаешь?
— Отличаю и все.
Старуха посмотрела на Джессику, потом снова на Поля.
— Что ты видел во сне прошлой ночью? Это стоило того, чтоб запомнить?
— Да, — Поль закрыл глаза. — Я видел пещеру… и воду… и девушку — такую хорошенькую, с большими глазами. Глаза у нее были совсем синие — без белков. Я говорил с ней и рассказывал ей про вас, про то, как встречался с Преподобной Матерью на Каладане, — он снова открыл глаза.
— А то, что ты рассказывал этой странной девушке про меня, случилось сегодня?
Поль немного подумал и ответил:
— Да. Я рассказывал ей, что вы приехали и сказали, что я очень странный.
— Очень странный… — пробормотала про себя старуха, бросила косой взгляд на Джессику и опять обратилась к Полю: — Скажи по правде, Поль, часто ли ты видел такое, что бы потом в точности исполнялось?
— Да. А эта девушка мне снилась и раньше.
— Ну? Ты ее знаешь?
— Нет, но узнаю.
— Расскажи-ка мне про нее. 
Поль снова закрыл глаза:
— Мы на небольшой ровной площадке, скрытой среди скал. Уже почти ночь, но еще жарко. Сквозь расщелину в скалах я вижу песок, песок… Мы ждем чего-то… я должен выйти навстречу каким-то людям. Я взволнован, она боится за меня, хотя старается не подавать виду. Она просит меня: «Расскажи мне про воду своей родины, Узул». — Поль открыл глаза. — Правда, странно? Моя родина — Каладан. Про планету Узул я вообще никогда не слышал.
— Но сон ведь на этом не кончился, — подсказала Джессика.
— Нет. А может, это меня она называла Узул? Я только сейчас сообразил, — он снова закрыл глаза. — Она просит меня рассказать про воду. Я беру ее за руку и говорю, что прочитаю ей стихотворение. И читаю, но некоторые слова мне приходится объяснять — пляж, прибой, чайки…
— Что за стихотворение? — поинтересовалась Преподобная Мать.
Поль открыл глаза.
— Одно из тех, что поет Джерни Халлек. Он говорит, что его нужно петь, когда тебе грустно.
Джессика начала декламировать за спиной Поля:

Я помню соленый дым от костра на пляже
И тени под соснами,
Чеканные плотные тени,
И чайки у берега —
Белые, над зеленой водой.
И ветер приходит под сосны
Раскачивать тени.
И чайки разбросили крылья,
Плывут,
Заполняя собою небо.
И я слышу, как ветер
Шуршит и шуршит по пляжу,
И бормочет прибой,
И огонь
Трещит и трещит на песке.
— Вот-вот, оно.

Старуха посмотрела на Поля и торжественно произнесла:
— Молодой человек! Я, как проктор школы Бен-Джессерит, занята поисками Квизац Хадерака — существа мужского пола, который может стать одним из нас. Твоя мать не исключает возможности, что им можешь быть ты, но она смотрит на тебя глазами матери. Я тоже не исключаю этой возможности, но не более того.
Она замолчала, и Поль понял, что она ждет от него ответных слов. Но он молчал.
Наконец она снова заговорила:
— Что же, как хочешь. Я вижу в тебе глубину, это я могу сказать наверняка.
— Мне можно идти? — спросил Поль.
— Ты разве не хочешь послушать Преподобную Мать? Она может рассказать тебе о Квизац Хадераке, — вмешалась Джессика.
— Она сказала, что все, кто пробовал, умерли.
— Но я могла бы намекнуть тебе, почему они умерли, — сказала Преподобная Мать.
Она говорит «намекнуть»,  подумал Поль. Она сама ничего точно не знает.  Вслух он сказал:
— Ну, намекните.
— И убирайтесь отсюда? — старуха усмехнулась, и ее морщины обозначились еще резче. — Отлично. Слушай: «Это тот, кто подчиняет себе правила».
Он изумился. До чего же примитивно она это излагает! Она собирается объяснять ему, что такое второй смысл? Она что, думает, что мать его вообще ничему не учила?
— Это и есть намек? — спросил он.
— Давай не будем играть словами, малыш. Посмотри на иву у себя за окном: она подчиняется силе ветра, но при этом разрастается, разрастается, пока не появится много ив — стена, которая может противостоять ветру. Это и есть предназначение ивы.
Поль насторожился. Она сказала предназначение,  и он почувствовал, как ее слова царапнули его. Он снова ощутил, что его вовлекают в какой-то ужасный замысел. Поль разозлился на старую ведьму, которая сидит тут и потчует его общими словами.
— Вы думаете, я могу оказаться этим Квизац Хадераком, — сказал он. — Вы все время говорите только обо мне, но еще ничего не сказали о том, как помочь моему отцу. Я слышал, как вы говорили с моей матерью. Так, будто отец уже мертв. А он пока жив!
— Если бы была хоть малейшая возможность спасти его, мы бы ею воспользовались. Мы попытаемся спасти тебя. Это практически исключено, но мы попытаемся. А твоего отца — нет. Когда ты научишься относиться к подобным вещам как к свершившемуся факту, ты усвоишь один из самых важных  уроков Бен-Джессерита.
Поль посмотрел на мать и увидел, что она глубоко потрясена этими словами. Он уставился на старуху. Как она смеет говорить такое об отце?! Откуда в ней такая уверенность? Он просто кипел от негодования.
Преподобная Мать обратилась к Джессике:
— Ты учила его в духе нашей школы — я вижу это по многим признакам. Будь я на твоем месте, я бы тоже послала все правила к черту.
Джессика кивнула.
— Теперь я хочу тебя предостеречь. Сейчас не время придерживаться нашей обычной последовательности. Ради его собственной безопасности пусть учится, как следует обращаться с Голосом. Начало у него хорошее, но мы-то с тобой знаем, сколь многое ему еще нужно узнать и… это ужасно. — Она подошла к Полю и пристально посмотрела на него. — До свиданья, молодой… Человек, — она выделила последнее слово. — Я надеюсь, ты справишься. А если нет — что ж, будем продолжать свое дело.
Она снова посмотрела на Джессику. Казалось, между ними проскочила искра понимания. Потом старуха пошла прочь из комнаты, шурша длинной мантией. Она больше не оглядывалась. Ни комната, ни мать с сыном не занимали ее больше.
Но Джессика успела взглянуть на лицо Преподобной Матери, когда та проходила мимо нее. На морщинистых щеках блестели слезы. Эти слезы потрясли Джессику больше всего, что она увидела и услышала в этот день.

~ ~ ~

Вы уже прочитали, что у Муад-Диба не было на Каладане сверстников, с которыми он мог бы играть. Это было бы слишком опасно. Но зато он находился в обществе замечательных учителей. Вот они: Джерни Халлек, воин-трубадур. Читая эту книгу, вы встретите много песен, сочиненных Джерни. Суфир Хайват, ментат, начальник службы профессиональных убийц герцога, его боялся сам Падишах-Император. Дункан Айдахо, фехтовальщик из дома Гиназов. Доктор Веллингтон Юх, имя, запятнавшее себя предательством, но зато ярко сверкающее в списке первых научных светил. Леди Джессика, воспитавшая сына в традициях школы Бен-Джессерит. И, конечно же, его отец, герцог Лето, чьи заслуги так долго недооценивались.
Принцесса Ирулан, «Детям о Муад-Дибе».

Суфир Хайват проскользнул в учебную комнату замка Каладан и мягко закрыл за собой дверь. На мгновение он задержался на пороге, вдруг ощутив себя усталым, старым, лишенным жизненных сил. Левая нога болела — он повредил ее на службе у старого герцога.
Вот уже три поколения Атрейдсов!  подумал он.
Он осмотрел большую комнату, щедро освещенную льющимся с полуденного неба солнцем, увидел мальчика, который сидел спиной к двери за большим овальным столом, заваленным картами и чертежами.
Сколько раз я говорил ему — не сидеть спиной к двери!  Хайват откашлялся.
Поль продолжал изучать бумаги, склонившись над столом.
В небе проползло белое облако. Хайват опять кашлянул.
Поль выпрямился и, не оборачиваясь, сказал:
— Знаю — я сижу спиной к двери.
Хайват подавил улыбку и подошел к столу.
Поль поднял глаза на стоящего перед ним седого старика. Настороженные глаза ментата сияли, как два озера на темном, изрытом морщинами лице.
— Я слышал, как ты шел по коридору, — сказал Поль. — И как открывал дверь.
— Звук шагов можно сымитировать.
— Я бы отличил.
Он бы отличил,  подумал Хайват. Эта ведьма-мамаша хорошо его натаскала. Интересно, что ее драгоценная школа думает обо всем этом? Может быть, потому-то старая прокторша сюда и заявилась — наказать ремешком нашу дорогую непослушную леди Джессику. 
Хайват придвинул стул и сел напротив Поля, лицом к двери. Он проделал это демонстративно, потом откинулся на спинку и вторично осмотрел комнату. Она поразила его — большинство вещей уже было перевезено на Аракис, и комната казалась странно незнакомой. Оставался только большой стол; зеркала во всю стену — для уроков фехтования — преломляли своими гранями солнечный свет; кукла-манекен в углу, вся изрезанная, заплатанная-перезаплатанная, походила на старого пехотинца, израненного и изувеченного в боях.
И я такой же,  усмехнулся про себя старый ментат.
— О чем ты думаешь, Суфир? — спросил Поль.
Хайват посмотрел на мальчика.
— Я думаю о том, что скоро мы все уедем и больше никогда не увидим этих стен.
— Поэтому ты грустишь?
— Грущу? Что за вздор! Грустят, когда теряют друзей. А стены — это всего лишь стены, — он посмотрел на кучу карт на столе. — На Аракисе будут новые.
— Тебя послал отец — проверить, в форме ли я?
Хайват хмыкнул — в наблюдательности мальчишке не откажешь, читает прямо по лицу. Он кивнул.
— Тебе было бы приятней, если бы он пришел сам? Но ты представляешь, как он сейчас занят! Герцог зайдет, но попозже.
— А я как раз читаю про бури на Аракисе.
— Бури? Гм.
— Похоже, это скверная штука.
— Не то слово — скверная. Они идут по пустыне сплошным фронтом, длиной шесть-семь тысяч километров, и подпитываются всем, что может придать им ускорение, — сила Кариолиса, бури поменьше — все, из чего можно вытянуть хоть несколько калорий энергии. Их скорость доходит до семисот километров в час, они сметают все, что попадается на пути — пыль, песок — все на свете. Эти бури могут сорвать мясо с костей, а сами кости обглодать до толщины прутиков.
— А почему там нет службы управления погодой?
— На Аракисе свои проблемы — там расценки выше, обслуживание дороже и так далее. Гильдия заламывает дикие цены за спутниковый контроль, а Дом твоего отца не из самых богатых, ты знаешь.
— Ты когда-нибудь видел вольнаибов?
Мальчишка сегодня весь день бьет прямо в точку,  подумал ментат.
— Можно сказать, что видел, — ответил он. — О них особенно нечего рассказывать. Закутаны в длинные накидки. Воняет от них так, что хоть святых выноси, — все из-за костюмов, влагоджари, которые они никогда не снимают — экономят влагу, выделяемую телом.
Поль сглотнул слюну и попытался представить себе чувство жажды. Ему стало не по себе: как должны ценить воду эти люди, если они даже с испарениями своего тела боятся расстаться, заставляют их непрерывно циркулировать.
— Да, вода для них ценность, — сказал он. Хайват кивнул и подумал: Может, благодаря мне он поймет, что к этой планете надо относиться как к врагу. Было бы безумием отправляться туда с другим настроением, 
Поль посмотрел на небо — собирался дождь. Серое металлизированное стекло было исчиркано капельками.
— Вода, — задумчиво произнес он.
— Ты тоже научишься ценить воду, — сказал Хайват. — Ты сын герцога и никогда не будешь страдать от ее недостатка, но увидишь, как люди вокруг тебя будут мучаться от жажды.
Поль облизнул губы и вспомнил об испытании, устроенном ему неделю назад Преподобной Матерью. Она тоже что-то говорила о муках жажды.
— Ты услышишь, как плачут на похоронах, — говорила она, — узнаешь, что такое пустыня — место, где нет ничего живого, только пряности и песчаные черви. Ты научишься все время щуриться, чтобы не ослепнуть от жгучего солнца. Убежищем тебе будет служить расщелина, куда не задувает ветер. Ты не будешь пользоваться ни машиной, ни махолетом, а будешь ходить пешком.
А Поль стоял и слушал — завороженный музыкой ее голоса больше, чем смыслом слов.
— Ты будешь жить там, где ничего нет. Луны Аракиса, кхала, чур меня, чур, станут твоими друзьями, а солнце — врагом.
Поль услышал, как его мать покинула свой пост у двери и подошла к нему. Она посмотрела на Преподобную Мать и спросила:
— Вы не видите никакой надежды, Ваше Преподобие?
— Для отца — нет, — старуха махнула рукой Джессике, чтобы та замолчала, и снова обратилась к Полю: — Запомни крепко-накрепко, малыш: мир стоит на четырех вещах, — она подняла вверх четыре костлявых пальца, — знаниях мудрого, справедливости великого, молитвах праведного и доблести смелого. Но все это превращается в ничто… — она сжала пальцы в кулак, — без правителя, который владеет искусством управлять. Запомни это как самое главное правило своей жизни.
Целая неделя прошла после встречи с Преподобной Матерью. Только теперь до него понемногу начал доходить смысл ее слов. Сидя рядом с Суфиром Хайватом в учебной комнате, Поль вдруг ощутил острый приступ страха. Он покосился на хмурого ментата.
— О чем это ты замечтался? — спросил тот.
— Ты встречался с Преподобной Матерью?
— Императорским Судьей Истины? — взгляд ментата заинтересованно вспыхнул. — Встречался.
— Она… — Поль запнулся, понимая, что не может рассказать Суфиру об испытании. Старуха словно внедрила в его мозг нечто, мешавшее сделать это.
— Ну? Что она?
Поль два раза глубоко вздохнул.
— Она сказала… — он закрыл глаза, вызывая в памяти ее слова. Когда он снова заговорил, его голос бессознательно подражал ее интонациям. — «Ты, Поль Атрейдс, отпрыск королевского рода, сын герцога, должен научиться управлять. Научиться тому, чего не умел делать ни один из твоих предков». — Поль открыл глаза и продолжил: — Я рассердился и сказал, что мой отец управляет целой планетой. А она сказала: «Он ее потерял». А я сказал, что он получил другую планету, еще богаче. Тогда она сказала: «Ее он тоже потеряет». Я хотел побежать и предупредить отца, а она сказала, что его уже предупреждали: и ты, Суфир, и мама, и многие другие…
— Да, это так, — пробормотал Хайват.
— Зачем же мы едем? — сердито спросил Поль.
— Потому что так приказал Император. И потому что, несмотря на то, что говорит ведьма-шпионка, надежда все-таки есть. А что еще изрек этот кладезь премудрости?
Поль посмотрел на свою правую руку, сжатую под столом в кулак. Медленно, с усилием он заставил ее разжаться. Она умудрилась зацепить меня на крючок,  подумал он. Интересно как? 
— Потом она попросила меня объяснить, что значит управлять. Я сказал — уметь командовать. А она говорит, что как раз здесь большой пробел в моем образовании.
Тут, пожалуй, старая карга попала в самую точку,  подумал Хайват и кивнул Полю, чтоб тот продолжал.
— Она сказала, правителю нужно научиться убеждать, а не заставлять. И еще, что он, не скупясь, должен выкладывать все самое лучшее, только бы привлечь к себе самых достойных людей.
— Как, интересно, она объясняет то, что твой отец привлек к себе таких, как Дункан и Джерни?
Поль пожал плечами.
— Она сказала, что хороший правитель должен изучить язык своего мира, потому что он в каждом мире разный. Я думал, она имеет в виду, что на Аракисе не говорят на галахе, а она сказала, что она совсем про другое. Что она говорит про язык скал и трав, про язык, который ушами не услышишь. А я сказал, что знаю об этом. Мне доктор Юх говорил, он называет это «тайной жизни».
Хайват засмеялся:
— И как она это проглотила?
— Мне показалось, что она просто взбесилась. Заорала, что тайна жизни — это не задачка, которую нужно решать, а реальность, которую нужно испытать на собственной шкуре. Тогда я процитировал ей первый закон ментата: «Невозможно постичь процесс, пытаясь его остановить. Для постижения нужно понять течение процесса, влиться в него и течь вместе с ним». Тут она наконец успокоилась — поняла, что я тоже кое-что знаю.
А ведь он таки взял над ней верх,  подумал ментат. Но она его чем-то здорово напугала. Интересно чем? 
— Суфир, — спросил Поль, — а на Аракисе в самом деле так плохо, как она говорит?
— Хуже и быть не может, — ответил Хайват, но потом все же улыбнулся. — Возьми, например, тех же вольнаибов, народ, который Харконнены загнали в пустыню. Даже по предварительным прикидкам я могу сказать, что их там очень много, гораздо больше, чем утверждает императорская статистика. Там есть люди, малыш, много людей, которые… — он многозначительно поднял скрюченный от вздутых вен палец, — которые ненавидят Харконненов лютой ненавистью. Но об этом никто не должен даже догадываться. Я тебе открываю это только как помощнику твоего отца.
— Отец рассказывал мне про Сальюзу Секунду. Знаешь, Суфир, мне показалось, что это очень похоже на Аракис. Может, и не так плохо, но очень похоже.
— Мы не знаем, что такое Сальюза Секунда сегодня, — сказал Хайват. — Нам известно, какой она была много лет назад. Но в общих чертах ты, наверное, прав.
— Думаешь, вольнаибы будут нам помогать?
— Вполне возможно. — Хайват встал. — Вечером я вылетаю на Аракис. Побереги себя, дружок. Ради старика, который к тебе очень привязан. Будь хорошим мальчиком, пересядь сюда, лицом к двери. Я вовсе не думаю, что в замке тебе грозит какая-то опасность. Я просто хочу, чтобы это вошло у тебя в привычку.
Поль поднялся и обошел вокруг стола.
— Ты уезжаешь сегодня?
— Я — сегодня, а ты — завтра. Мы встретимся уже на новой земле — в твоем новом мире, — он взял Поля за правую руку, пощупал бицепс. — Рука, в которой ты держишь нож, должна быть свободна, помнишь? А силовой щит включен на полную катушку. — Он отпустил руку Поля, похлопал его по плечу, повернулся и быстро пошел к двери.
— Суфир! — позвал Поль.
Тот обернулся.
— Пожалуйста, не сиди спиной к двери.
Улыбка осветила морщинистое лицо:
— Не буду, малыш, обещаю.
И он вышел, мягко прикрыв за собой дверь.
Поль пересел на место ментата и разгладил свои бумаги. Всего один день,  подумал он. Оглядел комнату. Мы уезжаем.  Мысль об отъезде стала вдруг для него зримой, как никогда раньше. Он снова вспомнил слова Преподобной Матери. Она говорила о том, что мир — это сумма множества вещей: люди, растения, грязь, луны, приливы, солнце — и все это вместе называется природой.  Смутная идея, никак не связанная с его сейчас.  Он задумался: Что такое сейчас? 
Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату начало протискиваться что-то бесформенное — человек, держащий в руках множество всяческого оружия.
— Джерни Халлек! — воскликнул Поль. — Ты что теперь у нас — оружейник?
Халлек пнул ногой дверь.
— Думаешь, я с тобой буду в игры играть? Знаю, знаю.
Он быстро оглядел комнату, отметил, что в ней побывали люди Хайвата — из службы обеспечения безопасности герцогского наследника. Повсюду были незаметные, только ему понятные признаки.
Поль смотрел, как неуклюжий, некрасивый человек направился со своим оружием к столу. На плече Джерни покачивался бализет.
Халлек вывалил оружие на стол и принялся его раскладывать — рапиры, кинжалы, стилеты, глушаки, ремни-генераторы силового щита. Чернильный шрам на его нижней челюсти еще более изогнулся, когда он улыбнулся Полю, поднимая лицо от стола.
— Ну, чертенок, у тебя даже не нашлось для меня «доброго утра»! А что за колючку ты всадил в сердце старому Хайвату? Я встретил его в коридоре, он несся с таким видом, словно опаздывает на похороны своего заклятого врага.
Поль улыбнулся. Из всех приближенных своего отца больше всего он любил Халлека — за остроумие и находчивость. Он всегда относился к нему не как к слуге, а как к другу.
Халлек стянул бализет с плеча и начал настраивать.
— Раз уж ты проглотил язык, с этим ничего не поделаешь, — весело сказал он.
Поль встал и вышел на середину комнаты.
— Время для фехтования, а мы никак собираемся заниматься музыкой, а, Джерни?
— Это так у нас нынче разговаривают со старшими? — Халлек взял аккорд, прислушался и удовлетворенно кивнул.
— А где Дункан Айдахо? Мы что, не будем с ним сражаться сегодня?
— Дункан во главе второго эшелона вылетел на Аракис. И все, что тебе осталось, — это бедняга Джерни, который уже ни на что не годен — ни сражаться, ни на бализете играть… — он взял еще один аккорд, наклонил голову к струнам и улыбнулся. — На последнем совете было вынесено постановление: раз уж ты такой никудышный воин, остается только учить тебя музыке, чтоб от тебя хоть какой-то прок был.
— Ну раз так, спой мне одну из своих песенок, чтобы я знал, как не надо  это делать!
— Ха-ха-ха! — засмеялся Джерни и, ударив по струнам, запел:

Девочкам с Гамонта
Нужен звон монет,
А аракианочкам — вода.
Лучше каладанских
Девок в мире нет,
С ними даже горе не беда!

— Не так уж плохо для такой корявой руки. Но если бы мама слышала, что за похабщину ты распеваешь здесь, в замке, твои уши приколотили бы на ворота для украшения.
Джерни подергал себя за левое ухо.
— Неважное украшение! Мои бедные уши давно испорчены скверной музыкой, которую извлекает из бализета один бездарный мальчишка.
— А-а, ты забыл, каково это, когда тебе насыпят песок на простынь, — закричал Поль. Он стащил пояс-щит со стола и застегнул его на талии. — Все, война объявлена!
Глаза Халлека расширились в наигранном изумлении:
— Что?! Ты осмелился поднять свою дерзкую руку? Защищайтесь, милорд, защищайтесь! — Он схватил рапиру и хлестнул ею по воздуху. — Сегодня вам не уйти от безжалостного мстителя!
Поль выбрал себе рапиру, согнул ее в руках, пробуя на изгиб, и встал в стойку. Выставил правую ногу вперед, с комической торжественностью подражая доктору Юху.
— Что за бестолочь послал мне отец в учителя! Этот бестолковый Джерни Халлек не помнит даже первого правила воина, который дерется с силовым щитом, — Поль нажал кнопку на поясе и почувствовал легкое покалывание защитного поля, побежавшее от лба вниз по спине. Все внешние звуки, проходя через поле, зазвучали глуше. — Если у тебя есть щит, старайся защищаться быстро, а нападать медленно. Единственная цель атаки — заставить противника сделать неверный шаг, поймать его в ловушку. Щит отбивает быстрый выпад, но пропускает медленный, — Поль опустил рапиру, сделал молниеносный выпад и слегка отдернул руку назад, чтобы медленно проткнуть силовое поле щита.
Халлек наблюдал за его движениями, отскочив только в последнее мгновение, так что лезвие скользнуло вдоль самой его груди.
— Скорость ты подобрал превосходно. Но заметь, ты же совершенно открыт снизу.
Поль смущенно отступил назад.
— Тебя следовало бы выпороть за такую небрежность, — сказал Халлек. Он взял со стола кинжал и поднял его вверх. — Такая штука в руках врага запросто могла бы пустить тебе кровь. Ты способный ученик, один из лучших, но, даже играя, не позволяй никому приближаться к тебе со смертью в руках.
— Мне кажется, что я сегодня не в настроении драться, — сказал Поль.
— Не в настроении? — даже через щит было понятно, что Джерни кипит от возмущения. — А какое отношение к этому имеет твое настроение? Дерутся тогда, когда появляется необходимость, — причем тут настроение! Настроение нужно свиней пасти, заниматься любовью или на бализете играть. Но только не для сражения.
— Извини, Джерни.
— Плохо извиняешься.
Халлек включил свой щит и двинулся на него, кинжал в левой руке, высоко поднятая рапира в правой. Игра кончилась.
— Ну-ка, спасай свою шкуру!
Он резко прыгнул в сторону, потом вперед. На Поля обрушилась яростная атака.
Поль отбивался и отступал. Он слышал, как потрескивают щиты, ударяясь друг о друга, чувствовал, как после каждого столкновения электрические разряды пощипывают кожу. Что стряслось с Джерни?  Недоумевал Поль. Он ведь не притворяется.  Поль сделал легкое движение левой рукой, высвобождая кинжал из висящих на кисти ножен.
— Что, одним клинком уже не обойтись? — зарычал Халлек.
Неужели измена? Не может быть, чтобы Джерни… 
Они кружились по комнате: выпад — парировал, парировал, выпад — отступил, напал. Воздух под щитами вскипал множеством пузырьков, не успевая циркулировать сквозь силовой барьер. Щиты задевали друг о друга, все сильнее пахло озоном.
Поль продолжал отступать, но теперь он делал это нарочно, отходя к столу. Только бы подманить его ближе, а там я ему покажу. Ну, еще шажок, Джерни! 
Джерни сделал еще шаг.
Поль резко отбил его рапиру вниз и увидел, как она с размаху вонзилась в стол. С высоко поднятой рапирой он метнулся в сторону, направив кинжал в шею противника. Острие замерло в сантиметре от кадыка Джерни.
— Ну, ты этого добивался? — прошипел Поль.
— Погляди-ка вниз, малыш, — тяжело дыша ответил Халлек.
Поль повиновался и увидел кинжал, который выглядывал из-под края стола и почти касался его паха.
— Мы встретили бы смерть вместе, — усмехнулся наставник. — Но я должен отметить, что, когда на тебя начинаешь давить, ты сражаешься лучше. Похоже, ты избавился от настроения, —  он по-волчьи осклабился, и его шрам снова причудливо изогнулся.
— Ты так на меня навалился… Ты что, в самом деле хотел меня ранить?
Халлек убрал кинжал и выпрямился.
— Обязательно, если бы ты защищался хоть чуточку хуже. Я бы тебя хорошенько поцарапал, оставил бы шрамчик на память. Это лучше, чем позволить моему лучшему ученику погибнуть от рук первого же харконненского наемника.
Поль выключил щит и навалился обеими руками на стол, стараясь отдышаться.
— Я этого заслуживаю, Джерни. Но боюсь, отец рассердился бы, если бы ты ранил меня. Мне было бы неприятно, если бы тебя наказали из-за моего промаха.
— Если уж на то пошло, это был бы мой промах. А что до шрамов в тренировочных боях, то тут ты не беспокойся. За них меня герцог наказывать не станет. Тебе просто везет, что у тебя их так мало. Твой отец накажет меня, только если окажется, что я не сделал из тебя первоклассного бойца. А какой боец может получиться из человека, который валит все на настроение! 
Поль тоже выпрямился и убрал кинжал в ножны на запястье.
— Сегодня была не просто игра, — сказал Халлек.
Поль кивнул. Он никак не мог привыкнуть к неожиданной серьезности воина-трубадура. Он взглянул на темный шрам на лице Джерни и вспомнил его историю. Эту метку от сплетенной из чернильной лозы плетки Раббана Харконнена, или Зверя-Раббана, Халлек получил в загоне для рабов на харконненской планете Гиде Приме. Поль почувствовал острый стыд за то, что, пусть на мгновение, усомнился в своем друге. До него вдруг дошло, что с этим шрамом тоже была связана боль, возможно не менее мучительная, чем та, что причинили ему неделю назад. Он отогнал воспоминание о Преподобной Матери в сторону — так неестественно казалось ему думать об этом в обществе Джерни.
— Сказать по правде, я надеялся, что мы сегодня поиграем. В последнее время все стало таким серьезным.
Халлек отвернулся, чтобы скрыть свои чувства. Его глаза влажно заблестели. Как безжалостно обкорнало его жизнь время — ему остались только воспоминания, ноющие, как старые мозоли.
Скоро этому мальчику придется стать взрослым,  думал он. Скоро ему суждено испытать жгучую боль, заполняя в какой-нибудь анкете графу «перечислите Ваших ближайших родственников». 
Не оборачиваясь, Халлек сказал:
— Я чувствовал, что у тебя игривое настроение, малыш, и с удовольствием поддержал бы тебя. Но, к сожалению, игры кончились. Завтра мы отправляемся на Аракис. Это уже серьезно. И Харконнены — тоже серьезно.
Поль поднял рапиру и коснулся своего лба ее острием.
Халлек обернулся, увидел, что Поль ему салютует, и ответил легким кивком головы. Потом показал на тренировочный манекен.
— Теперь давай учиться работать на время, Посмотрим, как ты умеешь отбивать смертельные удары. Я буду управлять куклой отсюда, чтобы иметь полный обзор. Хочу тебя предостеречь — сегодня ты столкнешься с новой тактикой. И имей в виду — настоящий враг тебе об этом не скажет.
Поль потянулся, чтобы расправить мышцы. Его переполняло ощущение значительности происходящего. Он подошел к манекену и острием рапиры нажал на выключатель на его груди. Защитное поле тут же отбросило его клинок в сторону.
— В позицию! — скомандовал Халлек, и манекен начал атаковать.
Поль включил свой щит, парировал удар и сделал ответный выпад.
Джерни наблюдал за ним, одновременно манипулируя кнопками управления. Его сознание, казалось, раздвоилось: одна половина следила за учебным боем, а другая витала где-то далеко-далеко.
Я вроде плодового дерева,  думал он. Только на мне растут не яблоки, а всевозможные умения и таланты. Сам я ими не пользуюсь — приходят люди и срывают мои плоды. 
И вдруг он почему-то вспомнил свою младшую сестру. Ее ангельское личико отчетливо встало перед его глазами. Она давно умерла… Харконнены отправили ее в бордель для своих солдат. Она так любила незабудки… или ромашки? Он не мог вспомнить. Ему стало очень досадно, что он это забыл.
Манекен медленно качнулся в сторону, и Поль встретил его коротким выпадом слева.
Вот ведь чертенок!  подумал Халлек, снова пристально следя за мельканием мальчишеских рук. Сам выдумал, и сам отработал. Этот финт не в стиле Дункана, а я уж точно ничего подобного ему не показывал. 
Ему почему-то еще сильнее взгрустнулось. Я, похоже, заразился от него настроением. А не слышал ли случайно Поль, как по ночам он плачет в подушку? 
— Будь мечты карасями, все бы стали рыбаками, — пробормотал он про себя.
Это была одна из пословиц его матери. Он всегда повторял ее, когда его одолевали мрачные предчувствия. Потом ему пришло в голову, что эти слова будут очень странно звучать на планете, где никогда не было ни рыбаков, ни рыб, ни прудов.

~ ~ ~

Юх, Веллингтон (10 082-10191 стандарт, летоисчисл.) — докт. медиц. шк. Сак (законч. 100 112); жена — Вана Маркус, выпуск. Бен-Джессер. (10 092-10186 стандарт, летоисчисл.). Упоминается в основном в связи с предательством герцога Лето Атрейдса. Также см. библиографию, прилож. VII, ст. «Императорская проверка» и ст. «Измена».
Принцесса Ирулан, «Словарь-справочник о Муад-Дибе».

Хотя Поль слышал, как доктор Юх вошел в комнату, и по походке отметил в нем некоторую скованность, он продолжал лежать неподвижно лицом вниз. Массажистка только что вышла, и было очень приятно ощущать полную расслабленность после того, как Джерни его как следует погонял.
— Я вижу, ты удобно устроился, — раздался высокий, почти пронзительный голос доктора Юха.
Поль поднял голову и увидел в нескольких шагах от себя прямого, как палка, человека в черном. Большая голова, бледные лиловые губы и вислые усы. На лбу — ромбовидная татуировка, знак Императорской проверки. Длинные черные волосы, перехваченные серебряным кольцом школы Сак, переброшены через левое плечо.
— Можешь радоваться, сегодня уроков не будет — некогда. Твой отец собирается сейчас подняться к тебе.
Поль сел.
— Я приготовил для тебя проектор и несколько книгофильмов. Будешь заниматься во время перелета.
— Ох!
Поль принялся натягивать на себя одежду. Его охватило приятное возбуждение от того, что скоро придет отец. С тех пор как Император приказал вступить во владение Аракисом, они так мало времени проводили вместе!
Юх подошел к столу в виде буквы «Г». Сколько всего усвоил мальчик за последние несколько месяцев! Все спешат, спешат… Куда?  Он тут же напомнил себе: Мне нельзя отступать. Я делаю это, чтобы облегчить страдания моей Ваны, которую мучают проклятые Харконнены. 
Поль подошел к столу, застегивая на ходу куртку.
— А что я буду изучать в дороге?
— Гм… тектонические структуры Аракиса. Они, похоже, еще находятся в стадии формирования. Это до сих пор неясно. Когда мы прибудем, я постараюсь разыскать местного планетолога, доктора Каинза, и предложить ему свою помощь в исследованиях.
Про себя он подумал: Что я несу? Я лицемерю даже сам с собой! 
— А про вольнаибов что-нибудь будет?
— Про вольнаибов? — доктор забарабанил пальцами по столу, но увидев, что Поль тут же обратил на это внимание, быстро спрятал руку.
— Ну, или про население Аракиса вообще?
— Конечно, обязательно будет. Планету населяют два больших народа: вольнаибы и жители долин и возвышенностей. Насколько нам известно, они вступают между собой в смешанные браки. Женщины из равнинных сел предпочитают мужей-вольнаибов. Там бытует пословица: «Мода приходит из городов, а мудрость — из пустыни».
— У тебя есть их фотографии?
— Я посмотрю. Все, что найду, передам тебе. Но самая интересная их особенность — это, конечно, глаза — сплошь синие, без белков.
— Мутация?
— Нет. Следствие перенасыщенности организма пряными смесями.
— Они, должно быть, очень смелые люди — живут на самом краю пустыни.
— Ко всему прочему, они сочиняют гимны своим ножам. Женщины-вольнаибки такие же отчаянные, как и мужчины. Даже дети вольнаибов жестоки и опасны. Смею предположить, что тебе не будет позволено с ними общаться.
Поль во все глаза смотрел на Юха. Он жадно впитывал все сведения о вольнаибах, даже такие поверхностные и отрывочные. Каких союзников можно было бы заполучить из этих людей! 
— А черви? — спросил он.
— Что?
— Я хотел бы узнать побольше про песчаных червей.
— Гм, непременно. В одном из книгофильмов описан небольшой экземпляр, сто десять метров в длину и двадцать два в диаметре. Его обнаружили в северных широтах. Имеются достоверные свидетельства, что ближе к югу водятся черви длиной более четырехсот метров, и есть все основания предполагать, что это еще не предел.
Поль посмотрел на лежащую на столе карту северных широт Аракиса.
— Здесь стоит пометка, что область пустыни и зона, примыкающая к южному полюсу, необитаемы. Это из-за червей?
— И из-за бурь тоже.
— Но ведь любое место можно сделать обитаемым?
— Если это экономически осуществимо. Проблемы этой планеты очень дорого стоят, — Юх погладил длинные седые усы. — Скоро сюда придет твой отец. Прежде чем уйти, я хочу сделать тебе небольшой подарок. Я тут разбирал свои вещи и кое-что нашел, — он положил на стол между ними черный прямоугольный предмет, размером с ноготь на большом пальце Поля.
Поль посмотрел на подарок. Юх отметил, что мальчик не прикоснулся к нему и подумал: До чего же он осторожен! 
— Это старинная Оранжевая Католическая Книга, сделанная специально для путешествий в космосе. Это не книгофильм, она напечатана, только на волосяной бумаге. У нее есть встроенное увеличительное стекло и электростатическая система управления, — доктор взял книгу и положил на ладонь. — Электрический заряд не дает подпружиненной обложке раскрыться. Ты нажимаешь на край, вот так — выбранные тобой страницы отталкиваются друг от друга, и книга открывается.
— Она такая маленькая!
— Но в ней тысяча восемьсот страниц. Нажимаешь на край — вот здесь — заряд переходит с прочитанной страницы, и она переворачивается. Только ни в коем случае не трогай страницы пальцами. Волосяная бумага сразу порвется, — он закрыл книгу и передал Полю. — Попробуй.
Юх наблюдал, как мальчик возится с регулировкой страниц, и размышлял: Я пытаюсь подкупить собственную совесть. Я предлагаю ему погрузиться в глубины религии, а сам собираюсь его предать. Можно сказать, что я предлагаю ему войти туда, куда мне вход заказан. 
— Ее, наверное, сделали еще до книгофильмов, — сказал Поль.
— Она достаточно старая. Пусть это останется нашей тайной, ладно? А то твои родители подумают, что для такого малыша это слишком ценная вещь.
И снова подумал: Его мать очень бы озадачил мой поступок. 
— Ну… — Поль закрыл книгу, не выпуская ее из рук, — если она такая ценная…
— Бери, бери. Считай, что это старческая причуда. Мне ее подарили, когда я был еще очень молод. Надо поскорее отвлечь его.  Открой-ка песню четыреста шестьдесят семь, там, где сказано: «Вся жизнь пошла из воды…» Это место помечено маленькой вмятинкой на краю обложки.
Поль ощупал обложку и обнаружил две вмятины: одна чуть глубже другой. Он нажал на ту, что была поменьше, книга открылась на ладони, и увеличительное стекло поднялось над страницей.
— Прочти вслух, — попросил доктор Юх.
Поль облизнул губы и начал читать: «Задумайтесь над тем, что глухой человек не может слышать. Не подобной ли глухотой поражены мы все? Каких органов чувств нам недостает, что мы не можем ни слышать, ни видеть другого мира, того, что вокруг нас? Он окружает нас, оставаясь недоступным для…»
— Довольно! — пронзительно закричал Юх.
Поль замолчал и удивленно взглянул на него.
Доктор плотно сжал веки и постарался взять себя в руки. Что за наваждение? Почему она открылась именно здесь, на любимом месте моей Ваны?  Он открыл глаза и увидел, что Поль продолжает смотреть на него.
— Извини. Это было… моя покойная жена очень любила читать это место… Я хотел, чтобы ты прочитал другой отрывок. Я представил и… мне больно вспоминать об этом.
— Здесь было две вмятинки.
Ну конечно,  подумал Юх. Вана тоже поставила здесь свою метку. Его пальчики чувствительнее моих, вот он на нее и наткнулся. Простая случайность, не более. 
— Я думаю, ты с интересом ее почитаешь. В ней много исторической правды, много правильной и гуманной философии.
Поль посмотрел на крошечную книжку на ладони — просто игрушка! Тем не менее она заключает в себе тайну… Что-то случилось с ним, пока он читал эти несколько строк. В нем опять шевельнулась мысль о своем таинственном предназначении.
— Твой отец может войти в любую минуту. Убери ее и читай, когда выпадет свободная минутка.
Поль нажал на край обложки, как ему показали. Книжка захлопнулась, и он сунул ее в карман. В то мгновение, когда доктор закричал на него, он испугался, что тот сейчас потребует ее назад.
— Благодарю вас за подарок, доктор Юх, — официально вежливо сказал Поль. — Это останется нашей тайной. Если я в свою очередь могу сделать вам какой-либо подарок или оказать услугу, прошу вас не стесняясь сказать мне об этом.
— Я… мне ничего не нужно.
Зачем я стою здесь,  подумал Юх, мучая себя и его… хотя он об этом не догадывается. О, подлые Харконнены! Почему они выбрали именно меня для столь гнусного дела! 

~ ~ ~

С какой стороны нам подойти к изучению отца Муад-Диба? Герцог Лето Атрейдс сочетал в себе необыкновенную теплоту души со столь же необыкновенной холодностью рассудка. Чтобы как следует разобраться в герцоге, надо принять во внимание многое: его преданную любовь к своей бен-джессеритке, его мечты о будущем сына, искреннюю привязанность всех тех, кто служил ему. Посмотрите на него — вот человек, попавший в сети Судьбы: он одинок, слава его сына полностью затмила его собственное величие. Но тем не менее мы вправе задать вопрос: что такое сын, как не продолжение отца своего!
Принцесса Ирулан, «Записки о семье Муад-Диба».

Поль смотрел, как отец входит в комнату, как охрана занимает посты в коридоре. Один из солдат закрыл дверь. Как всегда, в присутствии отца Поля охватило чувство значительности всего происходящего.
Герцог был высокого роста, смуглокожий. Бездонные серые глаза смягчали угловатую резкость черт его узкого лица. На нем была черная рабочая форма с красным ястребиным хохолком на нагрудном кармане. Узкую талию стягивал серебряный силовой пояс, весь в царапинах и вмятинах.
— Трудишься в поте лица, сынок? — спросил герцог.
Он подошел к столу, мельком взглянул на бумаги, оглядел комнату и снова перевел взгляд на Поля. Он очень устал, причем больше всего от того, что приходилось все время скрывать усталость. Руки и ноги ломило. Во время перелета на Аракис нужно использовать любую возможность хоть чуть-чуть отдохнуть. На Аракисе отдыхать не придется. 
— Да нет, совсем не в поте лица. Все вокруг такое… — он пожал плечами.
— Ты прав. Ну, завтра мы улетаем. Устроимся в новом доме, и наши передряги забудутся.
Поль кивнул. В его мозгу высветились вдруг слова Преподобной Матери: «… для отца — ничего».
— Послушай, папа, а что, на Аракисе в самом деле настолько опасно?
Герцог заставил себя сделать небрежный жест, присел на край стола и улыбнулся. Громкие слова, беспечность, удаль — все, что он обычно использовал, чтобы подбодрить своих солдат перед боем, здесь не годились. Заранее приготовленный шутливый ответ замер на губах, припечатанный единственным доводом: Это мой сын. 
— Да. Там будет очень опасно.
— Хайват сказал мне, что мы рассчитываем на вольнаибов, — сказал Поль и удивился самому себе: Почему я не рассказываю ему о том, что мне говорила старуха? Как она умудрилась связать мой язык? 
Подавленное состояние сына не скрылось от герцога.
— Хайват, как всегда, видит только главное направление. Но есть и множество других. Я, кроме этого, делаю ставку на Акционерное Общество Покровительства Торговле, компанию АОПТ. Отдавая мне Аракис, Его Величество подталкивает меня к совету директоров. А совет директоров АОПТ — это тонкое дело…
— АОПТ контролирует пряности, — Поль старался ухватить его мысль.
— И Аракис со своими залежами пряностей станет для нас прямой дорогой в АОПТ, — подхватил герцог. — С АОПТ связано гораздо больше, чем просто пряные смеси.
— Преподобная Мать тебя ни о чем не предупреждала? — вдруг выпалил Поль, сжав кулаки. Он почувствовал, что его ладони взмокли от пота: вопрос стоил ему большого усилия.
— Хайват говорил мне, что она запугала тебя своими рассказами про Аракис, — усмехнулся герцог. — Никогда не давай женским страхам затуманить свой мозг. Ни одна женщина не хочет, чтобы любимый человек подвергался опасности. Во всех этих предостережениях чувствуется рука твоей матери. Считай их просто проявлением ее любви к нам.
— Она знает о вольнаибах?
— Да, и о многом другом.
— О чем?
Правда гораздо страшнее, чем ему кажется,  подумал герцог, но даже самая страшная правда полезна тем, что приучает смотреть в лицо опасности. А уж чего в жизни моего сына будет более чем достаточно, так это опасностей. Хотя в его возрасте это пойдет ему только на пользу. 
— Некоторые продукты выпадают из поля зрения АОПТ, — герцог начал перечислять, — ослы, лошади, строевой лес, цемент, китовый мех — все самое экзотическое и самое обычное, даже наш несчастный каладанский рис пунди. Также все, что перевозит Гильдия, — скульптуры с Эказа, автоматы с Икса и Ричеса. Но все это ничто по сравнению с пряными смесями. За горстку пряностей можно купить дом на Тюпайле. Синтезировать их невозможно, единственный их источник — Аракис.
— И теперь мы будем их контролировать?
— В некоторой степени. Но самое важное здесь то, что все Дома  зависят от прибылей компании АОПТ. Подумай о том, что доходы каждого Дома в Империи связаны с одним-единственным продуктом — пряностями. Представляешь, что произойдет, если кто-нибудь начнет сворачивать поставки?
— Если кто-то накопит достаточное количество пряных смесей, а потом выбросит их на рынок, то он может пустить по миру всех остальных, так? — предположил Поль.
Герцог удовлетворенно ухмыльнулся — его порадовала сообразительность сына, способность ухватывать самую суть. Он кивнул.
— У Харконненов была возможность копить пряности в течение целых двадцати лет.
— Они могут сбить цены и свалить вину на тебя?
— Они хотят, чтобы от Атрейдсов отвернулись. Я сейчас неофициальный лидер Домов Ассамблеи. Теперь представь, что из-за меня их доходы серьезно уменьшатся. В конце концов, своя рубашка ближе к телу. Великая Конвенция полетит ко всем чертям! Никто не позволит залезать к себе в карман, — герцог криво усмехнулся. — Теперь, если со мной что-то случится, они поведут себя совсем по-другому.
— Даже если против нас используют ядерное оружие?
— Зачем же так грубо. Вовсе ни к чему открыто нарушать Конвенцию. Есть много других способов — пылевая атака или отравление почвы…
— Зачем же мы тогда на это идем?
— Поль! — герцог нахмурился. — Зная, где ловушка, ты делаешь первый шаг к тому, чтобы ее избежать. Это как поединок на мечах, сынок, только в других масштабах. Обманный финт, чтобы скрыть другой обманный финт, чтобы скрыть третий обманный финт, и так без конца. Копаться в этом бессмысленно. Лучше давай рассуждать. Известно, что Харконнены располагают большими запасами пряностей. Теперь зададим следующий вопрос: у кого они еще есть? Так мы получим список наших врагов.
— У кого?
— Мы знаем, что некоторые Дома относятся к нам менее дружелюбно, а некоторые — более. Но есть кое-кто, по сравнению с которым ими можно пока пренебречь, — наш обожаемый Падишах-Император.
Поль почувствовал, что в горле у него вдруг пересохло.
— Но ведь можно собрать Ассамблею, выступить…
— Чтобы и враги поняли, что мы знаем, кто  готовится нанести удар из-за угла? Нет, Поль, достаточно того, что мы  это видим. Кто знает, что они еще придумают? Если я вынесу свои подозрения на Ассамблею, начнется полная неразбериха. Император будет все отрицать. А кто рискнет ему возразить? Мы выиграем лишь немного времени, а взамен получим хаос. И тогда нам останется только гадать, откуда они нанесут следующий удар.
— Но если все Дома начнут копить пряности?
— Все равно за нашими врагами им не угнаться — слишком большой разрыв.
— Император… — пробормотал Поль. — Это значит — сардукары.
— Переодетые в харконненскую форму, можно не сомневаться. Солдаты-фанатики.
— Как же вольнаибы помогут нам против сардукаров?
— Хайват говорил тебе про Сальюзу Секунду?
— Императорскую планету-тюрьму? Нет.
— А что, если это больше, чем планета-тюрьма, а, Поль? Вот вопрос, который никто никогда не задавал императорским гвардейцам: откуда они приходят?
— С планеты-тюрьмы?
— Откуда-то они должны приходить.
— Но ведь вспомогательные войска Император вызывает с…
— Вот-вот. Как раз в этом нас и хотят убедить: сардукары — это всего лишь сливки, собранные из вспомогательных войск. Будто бы их вербуют в молодости, создают особые условия… Говорят про каких-то императорских вербовщиков и так далее. А на деле соотношение никогда не меняется: с одной стороны — соединенные вооруженные силы Великих Домов Ассамблеи, а с другой — сардукары со своими вспомогательными войсками. Со своими  вспомогательными войсками, Поль. Сардукары остаются сардукарами.
— Но ведь во всех планетарных отчетах пишут, что Сальюза Секунда — это сущий ад!
— Несомненно. Но если ты собираешься вырастить сильных, выносливых и жестоких, как ты думаешь, в каких условиях они должны расти?
— Но как же удается заручиться верностью таких людей?
— Ну, это делается по-разному. Можно сыграть на их чувстве превосходства над остальными, на вознаграждении за тяжелую жизнь, заключить с ними какой-то мистический договор. Есть много способов. Это делалось не раз и не на одной планете.
Поль кивнул, не отводя глаз от отцовского лица. Он почувствовал, что начинает догадываться.
— Теперь посмотри на Аракис. Всюду, за пределами городов и пограничных поселков, он ничуть не лучше Сальюзы Секунды.
Глаза Поля расширились.
— Вольнаибы!
— Ну да. В перспективе мы располагаем войсками такими же крепкими и такими же непобедимыми, как сардукары. Потребуется терпение, чтобы настроить их должным образом, и деньги, чтобы как следует вооружить. Но залежи пряностей и есть деньги! Теперь понятно, почему мы отправляемся на Аракис, зная, что это ловушка?
— Неужели Харконнены ничего не знают о вольнаибах?.
— Харконнены их ни в грош не ставят. Они охотятся на них для развлечения, как на зайцев. Они даже ни разу не удосужились переписать их. Ты знаешь, как Харконнены относятся к туземцам: оставляют столько, чтобы было легко управлять, а остальных истребляют.
Герцог сел поудобнее, и золоченые нити, которыми был вышит хохолок ястреба, вспыхнули на его груди.
— Все ясно?
— Мы еще не вступили с ними в переговоры?
— Я отправил посольство во главе с Дунканом Айдахо. Дункан — человек гордый и отважный, к тому же правдолюбец. Я думаю, вольнаибы придут от него в восторг. Если все пойдет хорошо, то можно быть уверенными, что скоро у них появится пословица: справедливый, как Дункан.
— Дункан справедливый… — задумчиво проговорил Поль. — И Джерни доблестный.
— Ты их точно определил!
Поль подумал: Джерни один из тех, о ком говорила Преподобная Мать, будто на них держится мир:  … доблесть воина, 
— Джерни сказал мне, что ты сегодня отличился в фехтовании.
— Мне он об этом не говорил.
Герцог громко рассмеялся.
— Уж я знаю, Джерни не любит расточать похвалы. Он сказал, что ты «четко сечешь» — это его собственные слова — разницу между ребром клинка и его острием.
— Джерни всегда говорит, что убивать острием — дурной тон. Делать это нужно ребром.
— Только ему и рассуждать о хорошем тоне, — нахмурился герцог. Его раздосадовало, что его сын с такой легкостью говорит об убийстве. — Я бы предпочел, чтобы тебе вообще не пришлось убивать — ни острием, ни ребром. А если уж придется, то делай это как получится, — он взглянул на небо — моросил дождь.
Проследив направление отцовского взгляда, Поль подумал о набухших дождем небесах — на Аракисе такого не увидишь. Эта мысль неожиданно поразила его.
— А корабли Гильдии в самом деле очень большие? — спросил он.
Отец посмотрел на него.
— Это будет твое первое межпланетное путешествие. Да, очень. Путь у нас долгий, поэтому мы летим на сверхтранспорте. А это корабль так корабль, Все наши фрегаты и грузовые суда легко поместились бы где-нибудь в углу на корме. Мы арендуем лишь один небольшой отсек.
— А зачем нам тогда фрегаты?
— Обеспечение безопасности судов Гильдии является одним из пунктов договора. В любую минуту могут появиться харконненские корабли, нам нужно обязательно подстраховаться на этот случай. Хотя вряд ли Харконнены станут рисковать своими космическими привилегиями.
— Можно я буду сидеть у экранов? Я хотел бы посмотреть на гильдийского навигатора.
— Ничего не получится. Даже диспетчеры Гильдии никогда не видят своих пилотов. Гильдия умеет хранить тайны. Давайте-ка не будем рисковать нашими космическими привилегиями, Поль.
— А как ты думаешь, может, они мутанты и не похожи на людей? Поэтому и прячутся.
— Кто знает, — пожал плечами герцог. — Не стоит тратить время на эту задачу. У нас есть вопросы и поважнее. Например — ты.
— Я?
— Твоя мать хочет, чтобы я сказал тебе об этом, сынок. Видишь ли, похоже, что у тебя способности ментата.
Поль выпучил глаза. На мгновение он потерял дар речи. Потом выдавил:
— У меня? Ментата? Но я…
— Хайват с ней согласен, сынок. Это так.
— Но мне казалось, что подготовка ментата начинается с раннего детства, и от него это скрывают, потому что пока… — он запнулся. Все события последних дней вдруг выстроились в ясную логическую цепочку. — Я понимаю, — сказал он.
— День пришел. День, когда предполагаемый ментат должен узнать о том, что с ним делали. Больше с ним  ничего нельзя делать. Он должен сам  выбирать — продолжить ли ему обучение или оставаться как все. У некоторых хватает сил учиться дальше, у других — нет. Только настоящий ментат может быть уверен в себе.
Поль потер подбородок. Все специальные упражнения, которые он делал с Хайватом и с матерью: тренировка памяти, внимания, развитие чувствительности, способность управлять своим телом, изучение галактических языков и нюансов интонаций — все предстало для него в новом свете.
— Когда-нибудь ты станешь герцогом, сынок. Герцог-ментат считался бы очень грозным соперником. Ты примешь решение сейчас или хочешь еще подумать?
Поль больше не сомневался.
— Я продолжаю тренировку.
— Грозно сказано. — Поль увидел, что лицо отца осветилось улыбкой — он гордился за него. Эта улыбка потрясла Поля: узкое лицо герцога еще более осунулось и сделалось похожим на череп. Поль закрыл глаза — предчувствие своего ужасного предназначения снова охватило его. Может быть, стать ментатом и есть мое предназначение?  подумал он.
Но когда он сосредоточился на этой мысли, именно пробудившееся в нем чутье ментата подсказало ему, что это не так.

~ ~ ~

Положение леди Джессики на Аракисе — вот, пожалуй, самый блестящий результат деятельности Миссии Безопасности Бен-Джессерита по внедрению легенд и обрядов в туземные цивилизации. Распространению предсказаний и пророчеств для защиты агентуры Бен-Джессерита всегда давалась высокая оценка, но никогда еще не достигалась столь идеальная согласованность подготовительных мероприятий и личности агента. Легенды, внедренные на Аракисе, сработали до мельчайших подробностей, включая само понятие Преподобной Матери, заклинания, ритуалы и большинство пророческих высказываний (шари-а panoplia propheticus). Теперь уже полностью признанным является факт, что личные способности леди Джессики в свое время просто недооценивались.
Принцесса Ирулан, «Кризис Аракиса, опыт анализа»
(архив Бен-Джессерита, том АР-81088587, для служебного пользования).

Леди Джессику со всех сторон окружали коробки, контейнеры, пакеты, ящики, некоторые из них частично распакованные. Они громоздились по углам, у дверей, между колонн — где только находилось свободное место в огромном вестибюле замка Аракин. Она слышала, как носильщики с транспорта Гильдии сгружают остальной багаж у входных дверей замка.
Джессика стояла посередине вестибюля. Медленно поворачиваясь, она осматривала резные деревянные балки, узкие бойницы, окна, спрятанные в глубоких нишах. Высокое старомодное помещение напоминало Зал Сестер в Бен-Джессерите. Но в школе от стен исходило ощущение тепла. А здесь — голый, холодный камень.
Колонны, пилястры, тяжелые гардины — неведомый архитектор явно переусердствовал, подражая древнейшей истории. Сводчатый потолок, высотой не меньше чем в два этажа, подпирали чудовищной толщины балки. Доставить их через космос на Аракис наверняка стоило немыслимых денег. Ни на одной планете их системы не росли деревья, из которых можно сделать такие балки, если, конечно, это не подделка.
Ей казалось, что нет.
Когда-то, в дни Старой Империи, здесь размещалось правительство. В то время деньги не имели такого значения. Это было еще до Харконненов. Уже потом они построили свою новую столицу — Картаг. Шумный и грязный город, полный жуликов и всякого сброда, километрах в двухстах к северу отсюда. Герцог Лето поступил правильно, решив обосноваться в Аракине. Уже само название города звучит благородно, в духе старых традиций. К тому же он не такой большой, значит, его легко защищать.
Снова у входа загрохотали разгружаемые коробки. Джессика вдохнула.
Рядом с ящиком, справа от нее, стоял портрет отца Лето. Растрепанные упаковочные веревки свисали с него, как кисти хоругви. Обрывок такой же веревки Джессика сжимала в левой руке. Рядом с картиной лежала черная бычья голова, прибитая к полированной доске. Она, как темный остров, возвышалась в море застилавшей пол бумаги. Блестящая бычья морда была задрана к потолку. Казалось, гулкое помещение вот-вот заполнится звериным ревом.
Джессика удивилась: что побудило ее распаковать первыми именно эти две вещи — голову и портрет? Она знала — в этом есть нечто символическое. Впервые с того дня, как люди герцога приехали в Бен-Джессерит, чтобы купить ее, Джессика чувствовала себя испуганной и неуверенной.
Голова и картина.
Это они вызвали в ней смятение. Она поежилась и посмотрела на узкие щели бойниц высоко наверху. Было около полудня, но небо казалось холодным и темным. Как непохоже на теплую голубизну Каладана! Ее пронзила тоска по дому.
Прощай, Каладан. Навсегда.
— А, вот мы где!
Голос герцога Лето.
Она резко обернулась и увидела, что он шагает по коридору, ведущему в столовую. Черная рабочая куртка с красным ястребиным хохолком на груди выглядела помятой и пыльной.
— Я думал, уж не заблудилась ли ты здесь?
— Какой холодный дом, — поглядев на его смуглую кожу, она снова подумала об оливковых рощах и золотистых солнечных бликах на голубой воде. Мягкие серые глаза напоминали о дымке над костром, зато лицо казалось лицом хищника — всюду острые углы, ломаные линии.
Страх перед ним внезапно стеснил ее грудь. Он стал таким диким и непредсказуемым после того, как решил подчиниться императорскому приказу.
— И весь город кажется очень холодным.
— Грязный, дрянной гарнизонный городишко, — согласился герцог. — Но он у нас изменится, — Лето оглядел вестибюль. — Это все помещения для официальных церемоний. Я только что осмотрел жилые комнаты в южном крыле. Они гораздо привлекательнее.
Он подошел ближе, взял Джессику за руку и залюбовался ее статной фигурой.
Сколько раз он ломал себе голову над тем, кто были ее предки? Из каких-то опальных Домов? Побочная императорская ветвь? Она выглядела величественнее даже особ императорской крови.
Под его взглядом Джессика повернулась к нему в профиль. Нет, пожалуй, в ее лице не было особенно уж красивых черт. Строгий овал под шапкой волос цвета полированной бронзы. Широко посаженные глаза, зеленые, как утреннее небо на Каладане. Маленький нос, полные губы. Фигура хороша, но высоковата, хотя, впрочем, безупречно стройна.
Он вспомнил, как сестры из ее выпуска дразнили ее долговязой: об этом доложили ему посланные. Но это явно упрощенное определение. Она добавила в кровь Атрейдсов царственную красоту. Он был рад, что Поль похож на мать.
— Где Поль? — спросил он.
— Где-то в доме, занимается с Юхом.
— Наверное, в южном крыле. Мне показалось, что я слышал голос Юха, но не было времени зайти посмотреть, — он запнулся и взглянул на нее. — Я забежал сюда, собственно, только повесить в столовой ключ от замка Каладан.
Она задержала дыхание, подавляя желание броситься ему на шею. Нечто окончательное, неотвратимое увидела она в этом простом решении — повесить на стену ключ от их старого замка. Но сейчас не место и не время для утешений и слез.
— Когда мы входили, я видела на башне наше знамя.
Он посмотрел на портрет своего отца:
— Где ты собираешься его повесить?
— Где-нибудь здесь.
— Нет, — ответ прозвучал столь категорично и резко, что она поняла: своими приемами  она, может, чего-нибудь и добьется, но спорить бесполезно. Тем не менее она попробовала, зная, что все равно не станет пользоваться никакими приемами.
— Милорд, если бы вы только…
— Я сказал нет, значит — нет. Я и так совершенно постыдно уступаю тебе во многом, но в этом — никогда. Я сейчас как раз из столовой…
— Милорд! Пожалуйста…
— Ты предлагаешь мне выбор между твоим пищеварением и фамильной честью, дорогая. Эти вещи будут висеть там.
Она вздохнула.
— Да, милорд.
— Ты сможешь снова обедать в своих комнатах, если тебе так удобнее. Я буду приглашать тебя только на официальные обеды.
— Спасибо, милорд.
— И брось, пожалуйста, эти дурацкие церемонии! Скажи спасибо, что я на тебе не женился, а то тебе пришлось бы всегда  сидеть за столом рядом со мной.
Ничто не отразилось на ее лице.
— Хайват уже установил над обеденным столом наш ядолов. Второй, портативный, стоит в твоей комнате.
— Так вы знали, что… я буду против?
— Дорогая, просто я думаю о твоем удобстве. Слуг я уже нанял. Они из местных, но Хайват проверил, что все они вольнаибы. Они будут здесь, пока наши люди заняты переездом.
— Разве можно доверять кому-либо на Аракисе?
— Тому, кто ненавидит Харконненов, можно. Если тебе интересно, могу сказать, кто будет у нас старшей экономкой — некая Мейпс Шадут.
— Шадут… Это вольнаибский титул?
— В переводе с их языка — «копатель колодцев», как мне объясняли. Представляешь, какое значение вкладывают в это понятие здесь, на Аракисе. Может, она тебе не слишком понравится как служанка, но Хайват очень хорошо о ней отзывался. Они с Дунканом убеждены, что она сама хочет служить, причем именно тебе.
— Мне?
— Вольнаибы узнали, что ты бен-джессернтка. А местные легенды как-то связаны с Бен-Джессеритом.
Миссия Безопасности,  подумала Джессика. Нет такой дыры, где они не побывали. 
— Похоже, наш Дункан добился успеха? Значит, вольнаибы — наши союзники?
— Еще ничего не ясно. Дункан считает, что они хотят некоторое время за нами понаблюдать. Но тем не менее они дали слово пока не трогать наши пограничные города. Это большое достижение, гораздо большее, чем кажется на первый взгляд. Хайват говорит, что они здорово донимали Харконненов. До сих пор загадка, как им удавалось совершать такие удачные набеги. Императору не мешало бы знать, что солдаты барона отнюдь не всегда побеждают.
— Экономка из вольнаибов, — задумчиво повторила Джессика, возвращаясь к теме слуг. — У нее будут синие глаза без белков.
— Пусть внешность тебя не смущает. Она часто обманчива. В этих людях таится огромная жизненная сила. Я думаю, в них есть все, что нам нужно.
— Не слишком ли многое мы ставим на эту карту? Если мы проиграем…
— Давай не будем без конца об одном и том же.
Она через силу улыбнулась.
— Как скажешь, — она быстро взяла себя в руки: два глубоких вдоха, ритуальное заклинание, мгновенная концентрация. — Я займусь распределением комнат. Тебе отвести какие-нибудь специальные помещения?
— Когда-нибудь ты меня обязательно научишь таким штукам, — искренне восхитился герцог. — Ты так ловко умеешь обуздывать свои эмоции и переходить к делу! Наверняка что-то чисто бен-джессеритское.
— Всего лишь женское.
Он улыбнулся.
— Прекрасно. Итак, комнаты: мне нужно одно просторное помещение рядом со спальней. Здесь будет гораздо больше бумажной волокиты, чем на Каладане. И, разумеется, комната для охраны. Пожалуй, все. О безопасности дома можешь не беспокоиться — люди Хайвата прочесали его вдоль и поперек.
— В этом я не сомневаюсь.
Он поглядел на ручные часы.
— И еще, проследи, чтобы все часы в доме показывали местное аракианское время. Я выделил техника, который этим займется. Он сейчас подойдет. — Он погладил прядь ее волос, упавшую со лба. — Я возвращаюсь на посадочную площадку. С минуты на минуту прибывает второй транспорт, с моим штабом.
— Может, их встретит Хайват, милорд? Вы так устали.
— У нашего Суфира дел куда больше, чем у меня. Сама знаешь, на этой планете все опутано харконненскими сетями. Кроме того, я должен убедить хотя бы некоторых сборщиков пряностей не покидать планету. Ты ведь знаешь, когда владение переходит из рук в руки, они вправе выбирать господина. За этим специально следит Императорский планетолог, он же судья-наблюдатель. Подкупить его невозможно, а он уже объявил, что отпускает всех желающих. Почти четыреста квалифицированных работников собрались в порту, и транспортное судно Гильдии дожидается там же.
— Милорд… — она в нерешительности запнулась.
— Да?
Все равно его не убедишь, чтобы он бросил возиться с планетой,  подумала она. Не могу я использовать с ним мои приемы. 
— Когда вы хотели бы обедать?
Это совсем не то, что она собиралась сказать,  думал он. Ах, Джессика, Джессика, если бы мы могли оказаться где-нибудь в другом месте, где угодно, только не здесь — ты и я, вдвоем. 
— Я пообедаю на летном поле, с офицерами. Не жди меня, я сегодня поздно. Да… еще, я пришлю за Полем бронемашину. Мне хочется, чтобы он присутствовал на совещании.
Он откашлялся, словно хотел что-то добавить, потом резко повернулся и пошел по направлению к выходу, откуда по-прежнему доносился грохот выгружаемых ящиков. Его голос зазвучал уже снаружи, командный и высокомерный, — он всегда так разговаривал со слугами, когда спешил:
— Леди Джессика в главном вестибюле. Отправляйся к ней немедленно.
Хлопнула наружная дверь.
Джессика встала перед портретом отца герцога. Он был написан давно, знаменитым художником Альбой. Старый герцог тогда еще не был стар. Он был изображен в костюме матадора, с алым шарфом, перекинутым через левую руку. Молодое лицо, едва ли не моложе, чем герцог Лето сейчас. Те же хищные черты лица, тот же взгляд серых глаз. Стиснув кулаки, она с ненавистью смотрела на портрет.
— Будь ты проклят! Проклят! Проклят! — прошептала она.
— Что прикажете, благороднорожденная?
Женский голос, тонкий, почти звенящий.
Джессика резко обернулась и увидела маленькую седую старушонку в бесформенном коричневом платье прислуги. Старушонка ничем не отличалась от тех, кто встречал их на космодроме: такая же сморщенная и высохшая. Все туземцы, которых она видела на Аракисе,  подумала леди Джессика, похожи на высушенный банан.  Но тем не менее Лето утверждает, что они сильны и жизнестойки. Да, и еще их глаза — бездонные синие колодцы без следа белков, таинственные, даже пугающие. Джессика заставила себя отвести взгляд от незнакомки.
Старуха сухо кивнула:
— Меня зовут Мейпс Шадут, благороднорожденная. Что прикажете?
— Можешь называть меня миледи, — ответила Джессика. — Я не благороднорожденная. Я раба и наложница герцога Лето.
Еще один кивок.
— А есть еще и жена? — с некоторым удивлением старуха снизу вверх посмотрела на Джессику.
— Нет. И никогда не было. Я единственная… спутница герцога и мать законного наследника.
Про себя Джессика усмехнулась — с какой гордостью она произнесла эти слова! Что говорил святой Августин? «Разум приказывает телу, и оно подчиняется. Разум приказывает самому себе и встречает сопротивление». Именно так — в последнее время я все чаще встречаю сопротивление. Пора хорошенько заняться собой. 
С улицы донесся пронзительный крик. Потом еще и еще: «Су-су-сук! Су-су-сук! Су-су-сук!» Потом: «Ихут-эй! Ихут-эй!» И опять: «Су-су-сук!»
— Что это? — спросила Джессика. — Я уже несколько раз слышала такие крики, когда мы сегодня утром ехали по городу.
— Всего лишь продавец воды, миледи. Но пусть вас это не тревожит. В цистернах замка помещается пятьдесят тысяч литров, и они всегда полны, — она посмотрела вниз, на свое платье. — Вы видите, миледи, я даже не надела свой влагоджари, — она захихикала. — И до сих пор жива.
Джессике очень хотелось расспросить эту вольнаибку, выяснить у нее побольше. Но дела по дому не могли ждать. Тем не менее она отметила про себя, что понятие богатства здесь напрямую связано с водой. От этой мысли ей стало неуютно.
— Мой муж сказал мне, что Шадут — это твой титул, Мейпс. Мне знакомо это слово. Это очень древнее слово.
— Вы знаете древние языки? — спросила Мейпс. Она явно забеспокоилась.
— Языки — это первое, что изучают в Бен-Джессерите. Я знаю ботани джиб и чакобсу. И все языки охотничьих племен.
Мейпс кивнула:
— Легенда рассказывает об этом.
Джессика подумала: Зачем я ломаю эту комедию? Но кто может знать, что за планы у Бен-Джессерита? 
— Я знаю Темные Тайны. Мне ведомы пути Великой Матери, — продолжала Джессика. В облике и поведении вольнаибки она заметила отчетливые признаки предательства.
— Майпс праджья, — заговорила она на языке чакобса. — Андраль тер пара! Трада сик баскакри майсес паракри…
Мейпс отступила назад, словно собравшись спасаться бегством.
— Мне многое известно. Мне известно, что ты рожала, любила, боялась. Что ты убивала и будешь убивать еще. Я много что знаю.
Понизив голос, старуха осторожно сказала:
— Я не хотела вас обидеть, миледи.
— Ты говоришь о легендах, ты ждешь от меня правильных ответов. Слушай, вот ответы, которых ты ждешь: ты пришла сюда совершить убийство. На твоей груди спрятано оружие.
— Миледи, я…
— Что ж, ты можешь пролить мою кровь и взять мою жизнь. Но запомни — сделав это, ты вызовешь такие разрушения, которых и в самом страшном сне не представить. Умереть — еще не самое худшее, ты это знаешь. Даже если мы говорим о целом народе.
— Миледи! — взмолилась Мейпс. Казалось, она сейчас бросится ей в ноги. — Оружие это я принесла, чтобы подарить тебе,  если ты окажешься той Единственной.
— Или убить меня, если не окажусь, — она безмятежно посмотрела на потрясенную старуху, как их учили в Бен-Джессерите. Спокойный вид действовал на противников гораздо сильнее, чем угрозы и крики.
А теперь мы постараемся добраться до сути,  подумала Джессика.
Старуха медленно расстегнула свое платье на груди и вытащила темные ножны. Их них торчала черная рукоятка с углублениями для пальцев. Взявшись одной рукой за рукоятку и держа ножны другой, она извлекла молочно-белое лезвие и подняла его острием вверх. Казалось, что лезвие светилось изнутри и сияло каким-то внутренним светом. Оно было обоюдоострым, как кинжал, длиной сантиметров двадцать.

— Вы знаете, что это такое, миледи?
Джессика знала. То был знаменитый аракианский ай-клинок. О нем ходило множество разных слухов, но он никогда не вывозился за пределы планеты.
— Ай-клинок.
— Немногим ведомо это слово. А вы знаете, что оно значит?
Это не праздный вопрос. Вот для чего вольнаибы пошли ко мне в услужение — ради одного-единственного вопроса. От моего ответа зависит, прольется кровь или… или? Она хочет, чтобы я ответила, что значит этот нож? Ее зовут Шадут. Это на языке чакобса. На чакобса нож — «творило смерти». Она уже забеспокоилась. Что же, я знаю ответ. Тянуть больше нельзя. Медлить далее столь же опасно, как и ошибиться. 
— Это творило…
— А-а-а-у-у-у, — взвыла Мейпс. В этом звуке было и горе и облегчение одновременно. Она задрожала всем телом, и блики от ножа, сверкавшего в ее руке, заметались по комнате.
Джессика замерла, выжидая. Она уже собиралась сказать, что нож — творило смерти,  а потом добавить еще одно старинное слово, но интуиция удержала ее, а благодаря хорошей выучке, ни один мускул на лице не дрогнул.
Ключевым словом оказалось «творило».
Творило? Творило. 
Но Мейпс по-прежнему держала нож так, словно собиралась пустить его в ход.
Джессика решила заговорить:
— Как ты могла допустить, что я, которой ведомы тайны Великой Матери, могу не знать о твориле!
Мейпс опустила нож.
— Миледи, если так долго живешь, храня пророчество, то когда оно исполняется, теряешь рассудок!
Джессика быстро соображала — что за пророчество? Шари-а и прочие туземные верования были внедрены Миссией Безопасности Бен-Джессерита сотни лет назад. Неведомая ей миссионерша давно уже умерла, но посаженный ею росток принес свои плоды. Настанет день, и защитные предания сработают на Бен-Джессерит.
Итак, день настал.
Мейпс вложила клинок в ножны и сказала:
— Это незакрепленное лезвие, миледи. Держите его всегда при себе. Стоит ему несколько дней побыть вдали от тела, и он начнет разрушаться. Теперь он ваш, этот зуб шай-хулуда, ваш до самой смерти.
Джессика протянула правую руку. Она решила рискнуть и сыграть до конца:
— Мейпс, ты вложила лезвие в ножны, не погрузив его в кровь.
Задохнувшись от страха, старуха уронила ножны в руку Джессики. Потом она рванула на груди коричневое платье и заголосила:
— Бери! Бери воду моего тела!
Джессика медленно вытянула лезвие. Как таинственно оно переливалось! Она направила острие на старую вольнаибку и увидела в ее глазах жуткий, смертельный ужас.
Отравленное лезвие?  подумала Джессика. Она подняла нож острием вверх и сделала неглубокий надрез ребром лезвия чуть выше левой груди Мейпс. Из раны обильно хлынула кровь и почти мгновенно остановилась. Сверхбыстрая сворачиваемость. Мутация в полях экономии влаги? 
Джессика убрала нож в ножны и приказала:
— Застегнись, Мейпс.
Мейпс повиновалась, все еще трепеща от ужаса. Глаза без белков неотрывно уставились на хозяйку.
— Ты наша, — пробормотала она. — Ты — Единственная.
У входа грохнул очередной контейнер. Вольнаибка подскочила к Джессике, схватила нож и спрятала под ее лифом.
— Тот, кто видел ай-клинок, должен пройти очищение или умереть. Вы ведь знаете это,  миледи.
Теперь знаю,  улыбнулась про себя Джессика.
Носильщики закончили работу, но в дом не заходили.
— Если неочищенный видел ай-клинок, — успокаиваясь, продолжала бормотать Мейпс, — ему нельзя живым улетать с Аракиса. Помните об этом, миледи. Вам доверен священный ай-клинок, — она глубоко вздохнула. — Теперь все пойдет своим чередом. Не нужно спешить, — она оглядела громоздившиеся вокруг ящики. — Нам здесь есть чем заняться.
Джессика смутилась. Все пойдет своим чередом.  Эта фраза из руководства по работе Миссии Безопасности, начало цикла заклинаний «Прибытие Преподобной Матери освободит вас».
Но ведь я не Преподобная Мать?  Вдруг ее осенило: Неужели Преподобные Матери приходят отсюда? Из этого ужасного места?! 
— С чего прикажете начать, миледи? — перешла на деловой тон Мейпс.
Инстинктивно Джессика подстроилась под нее:
— Видишь портрет старого герцога? Он должен висеть на стене в столовой. А эта бычья голова должна висеть на другой стене, напротив.
Мейпс подошла к рогатому чучелу.
— Ох и зверюга же это был! — она наклонилась поближе. — Прикажете почистить его сперва, миледи?
— Не надо.
— Но у него на рогах грязь.
— Это не грязь. Это кровь отца нашего господина. Рога опрыскали прозрачным отвердителем через несколько часов после того, как бык убил старого герцога.
— Ах вон оно что!
— Это всего лишь кровь. Просто старая кровь. Попроси, чтобы кто-нибудь тебе помог. Вещи очень тяжелые.
— Вы думаете, я боюсь крови? В пустыне я видела ее предостаточно.
— Я не сомневаюсь.
— И своей тоже. Гораздо больше, чем вытекло из этой царапины.
— Ты хотела, чтобы она была глубже?
— Что вы, что вы! Воды тела слишком драгоценны, чтобы выплескивать их на воздух. Вы поступили совершенно правильно, миледи.
Джессика, отмечавшая все особенности поведения вольнаибки, обратила внимание на то, как благоговейно прозвучало «воды тела». Ее вновь поразило, сколь драгоценно на Аракисе все, связанное с водой.
— Что на какой стене должно висеть, миледи?
Она рассудительна, эта Мейпс.  Вслух же Джессика сказала:
— На твое усмотрение. Это не имеет значения.
— Как скажете, миледи.
Старуха наклонилась и начала освобождать бычью голову от упаковки.
— Что, зверюга, значит, это ты убил старого герцога? — забормотала она.
— Позвать носильщика, чтобы помог тебе? — предложила Джессика.
— Справлюсь сама, миледи.
Да, она справится. В этом, пожалуй, вся сущность вольнаибов — справляться со всем самим. 
Джессика почувствовала, как ножны ай-клинка холодят ей грудь, и подумала о длинной цепи замыслов Бен-Джессерита, к которой она только что приковала еще одно звено. Благодаря этой цепи она смогла остаться в живых после сегодняшнего приключения. «Не нужно спешить», — сказала Мейпс. Но события разворачиваются с головокружительной быстротой, и она ничего не может с этим поделать. Ни неожиданная поддержка Миссии Безопасности, ни толстые каменные стены их нового дома, тщательно проверенного Хайватом, не могли рассеять ее мрачного настроения.
— Когда закончишь со столовой, распакуй эти коробки. У входа стоят носильщики. У одного из них все ключи. Он знает, что куда ставить. Возьмешь у него ключи и список вещей. Если будут вопросы, то я в южном крыле.
— Будет сделано, миледи.
Джессика повернулась и пошла прочь, размышляя на ходу:
Может, Хайват и проверил здесь каждый камень, но я все равно чувствую какую-то опасность. 
Внезапно ее охватило жгучее желание увидеть сына. Через сводчатый дверной проем она вышла в коридор, ведущий в столовую и южное крыло замка. Она шла быстрее и быстрее, пока почти не побежала.
Мейпс, продолжая разматывать веревки с бычьих рогов, покачала головой ей вслед:
— Это, несомненно, Единственная.
И добавила:
— Бедняжка.

~ ~ ~

…А припев у этой песни такой: «Юх, Юх, сто тысяч смертей тебе, Юх!»
Принцесса Ирулан, «Детская история Муад-Диба».

Через неплотно закрытую дверь Джессика проскользнула в комнату с желтыми стенами. Слева от нее стоял невысокий диван с черной спинкой и два пустых книжных шкафа, рядом с ними — покрытая пылью бочкообразная канистра для воды. Справа — письменный стол и несколько стульев. Три таких же пустых книжных шкафа отгораживали вторую дверь. У окна, спиной к ней, застыл доктор Юх и глядел куда-то вдаль.
Джессика сделала еще несколько шагов. Посмотрела на измятый сюртук Юха с белым пятном у левого локтя. Со спины доктор казался деревянным, как палка, на которую забавы ради накинули старые черные тряпки. Живой выглядела только массивная голова с копной черных как смоль волос, перехваченных серебряным кольцом школы Сак.
Она снова оглядела комнату и не обнаружила никаких следов своего сына. Но она знала, что дверь справа ведет в маленькую спальню, которую Поль облюбовал для себя.
— Добрый день, доктор Юх. А где Поль?
Юх кивнул, словно в подтверждение своим мыслям, и, не отрываясь от окна, безучастным голосом произнес:
— Твой сын устал, Джессика. Я отправил его в соседнюю комнату отдыхать.
Вдруг, стряхнув оцепенение, он обернулся так резко, что свисавшие из-под носа усы взметнулись, как два черных крылышка.
— Простите меня, миледи! Я так далеко унесся в своих мыслях, что… У меня просто сорвалось!
Она улыбнулась и успокаивающим жестом подняла руку. На мгновение ей показалось, что он упадет на колени.
— Ну, ну, Веллингтон.
— Я назвал вас по имени… я совсем не думал…
— Мы знаем друг друга уже шесть лет. Этого вполне достаточно, чтобы позволить себе обходиться без формальностей — в частной беседе.
Юх вымученно улыбнулся и подумал: Похоже, сработало. Теперь, если мое поведение покажется ей странным, она припишет это смущению. Она решит, что видит меня насквозь, и не станет докапываться до сути. 
— Я… вы знаете… совершенно погрузился в себя, а когда я так отвлекаюсь, мне становится вас особенно жалко… Джессика.
— Жалко меня? Почему?
Юх пожал плечами. Он уже давно догадался, что Джессика не умеет видеть всю правду, как его Вана. Поэтому безопаснее всего было быть с ней правдивым, но не до конца.
— Вы же видите, что это за место, миле… Джессика, — он споткнулся, произнося ее имя, и продолжил: — Совершенная глушь по сравнению с Каладаном. А люди! Когда мы проезжали через город, местные бабы просто ныли в голос. А как они на нас смотрят!
Она скрестила руки, обхватив себя за плечи, и почувствовала на груди холодок ай-клинка — по слухам, он делался из зуба песчаного червя.
— Просто мы кажемся им странными — другие люди, другие обычаи. Они, кроме Харконненов, никого не знали, — она посмотрела мимо него в окно. — Что вас там так привлекло?
Юх снова повернулся к окну.
— Люди.
Джессика подошла к окну, чтобы посмотреть, что же так заняло внимание доктора. Слева, перед домом, в ряд росли двадцать пальм. Земля под ними была чисто выметена. Невысокий забор отделял их от дороги, по которой то и дело проходили люди, закутанные в длинные одежды. Джессика отметила легкое дрожание воздуха между дорогой и ею — силовой щит замка — и принялась рассматривать толпу, недоумевая, что же такое углядел в них Юх.
Кое-что начало проясняться. Она задумчиво приложила руку к щеке. Все, кто шли мимо, обязательно бросали взгляд на пальмы! В этих взглядах она читала зависть, иногда — ненависть, а иногда — надежду. Каждый прохожий как-то выражал свое отношение к этим деревьям.
— Знаете, о чем они думают? — спросил Юх.
— Вы умеете читать мысли?
— Такие мысли — да. Они смотрят на деревья и думают: «Это сто человек». Вот что они думают.
Джессика озадаченно посмотрела на него:
— Почему?
— Это финиковые пальмы. Одной такой пальме требуется в день сорок литров воды. А человеку — только восемь. Вот и получается, что каждая пальма — это пять человек. Здесь двадцать пальм. Значит — сто человек.
— Но некоторые из них смотрят на деревья с надеждой?
— Они просто надеются, что, несмотря на уход, пальмы засохнут.
— Мы слишком предвзято смотрим на эту планету, — возразила Джессика. — Она ведь не только опасна, она многое сулит нам. Пряности помогут нам стать богачами. А когда у нас будут деньги, мы сможем сделать этот мир таким, каким пожелаем.

Про себя она рассмеялась: Кого я стараюсь убедить?!  Добродушное настроение как рукой сняло.
— Но безопасность нам купить не удастся, — сказала она вслух.
Юх отвернулся, пряча от нее лицо. О, если бы я мог ненавидеть этих людей так же сильно, как я люблю их!  Своими манерами Джессика во многом напоминала его Вану. Хотя в этом была и оборотная сторона: это сходство только подстегивало его решимость. Коварство Харконненов было поистине дьявольским! Возможно, что Вана еще жива. Он должен знать наверняка.
— Не беспокойтесь о нас, Веллингтон, — продолжала Джессика. — В конце концов, это не ваши, а наши проблемы.
Она думает, что я о ней беспокоюсь!  Он зажмурился, сдерживая слезы. Конечно, беспокоюсь. О, я еще останусь один на один с бароном, после того как сделаю это черное дело. Я расквитаюсь с ним тогда, когда он будет наиболее беззащитен, — когда он будет торжествовать победу! 
Он вздохнул.
— Не потревожу ли я Поля, если только взгляну на него? — спросила Джессика.
— Ничуть. Я дал ему снотворное.
— Как он перенес перемену обстановки?
— Все в порядке, только чуточку переутомился. Он слегка возбужден, но какой пятнадцатилетний мальчик смог бы оставаться спокойным в такой обстановке? — Юх прошел к двери и открыл ее. — Он здесь.
Джессика последовала за ним и заглянула в затемненную комнату.
Поль лежал на узкой кушетке, одна рука под головой, другая скрыта под тонким одеялом. Сквозь щели в жалюзи пробивался свет и сплетал на его лице и подушке замысловатый узор из теней.
Она смотрела на сына, разглядывая овал его лица, так похожий на ее собственный. Но волосы — черные и взъерошенные — герцога. Серо-зеленые глаза скрыты длинными ресницами. Джессика улыбнулась, чувствуя, что страх отступил. Она задумалась над тем, как явно проявляется в мальчике пересечение наследственных линий. Ее — в контуре лица и разрезе глаз, а герцога — в угловатых, почти грубых чертах, уже отчетливо наметившихся в мальчишеском лице.
Она вдруг подумала, что это поразительно напоминает химическую реакцию: конечный продукт является следствием долгого тщательного отбора редких элементов… Ей вдруг захотелось встать перед спящим сыном на колени, взять его на руки, но она не решилась это сделать в присутствии Юха. Отступив назад, она тихо притворила за собой дверь.
Юх уже вернулся к окну, не в силах видеть, как Джессика смотрит на сына. Почему Вана не родила мне ребенка?  — спрашивал он себя. Как врач, я знаю, что никаких физиологических препятствий для этого не было. Наверное, какие-то соображения Бен-Джессерита? Может, ей было приказано служить иным целям? Каким? Она, несомненно, любила меня… 
Впервые он поймал себя на мысли, что он сам мог быть частью таинственного и запутанного замысла.
Джессика подошла к нему и сказала:
— Какая удивительная безмятежность в спящем ребенке!
Он механически ответил:
— Если бы взрослые умели так расслабляться…
— Да.
— Когда мы это утрачиваем? — пробормотал он.
Джессика взглянула на него, уловив странность интонации, но все ее мысли были заняты Полем: она размышляла, чему его еще следует подучить, думала об особенностях их новой жизни, столь отличной от той, которую она мечтала уготовить ему.
— Да, конечно, утрачиваем, — рассеянно ответила она.
Она посмотрела в окно. Справа горбатился холм, поросший истрепанными ветром кустами — пыльные листья и сухие корявые ветки. Слишком темное небо висело над холмом, точно клякса, а молочный свет аракианского солнца придавал всему серебристый отблеск — как у ай-клинка, скрытого на ее груди.
— Какое темное небо, — заметила Джессика.
— Это от недостатка влаги, — ответил доктор Юх.
— Опять вода! Всюду, куда ни глянь, сталкиваешься с проблемой воды.
— Это самая большая загадка Аракиса.
— Почему ее так мало? Ведь есть же здесь вулканические породы. Я могла бы назвать еще целую дюжину источников энергии. Наконец, есть полярные льды! Считается, что в пустыне пробурить нормальные скважины невозможно — бури и зыбучие пески уничтожат любое оборудование, если только песчаные черви не сделают этого раньше. Но почему никогда и нигде не находили вообще никаких  следов воды? Но настоящая загадка, Веллингтон, это колодцы, которые бурят в низинах. Вы читали об этом?
— Сперва тоненький ручеек, а потом — ничего, — ответил Юх.
— Именно так, Веллингтон, и это-то непонятно. Вода появляется, но тут же пересыхает. И больше никогда не появляется вновь. И так каждая новая скважина — тонкая струйка, а потом — все. Неужели никто не пытался понять, в чем тут дело?
— В самом деле занятно. Вы предполагаете, круговорот происходит с помощью какого-то живого природного организма? Может, это видно по образцам грунта?
— Что видно? Проявления растительной или животной жизни? Но кто будет этим заниматься? — она снова поглядела на холм. Вода останавливается, потому что ее что-то закупоривает. Я так думаю.
— Возможно, все уже давно известно. Просто Харконнены перекрыли все источники информации. У них были свои причины для этого.
— Какие причины? А, атмосферная влажность? Конечно, ее немного, но она есть. Ведь это она основной источник воды на планете, это она оседает в воздушных ловушках и конденсаторах. Она ведь откуда-то берется?
— Полярные льды?
— Холодный воздух содержит мало влаги, Веллингтон. Харконнены всегда держали эти сведения в тайне, хотя я не уверена, что они напрямую связаны с пряностями.
— Уж конечно, тут без Харконненов не обошлось. Возможно, мы… — он осекся, заметив, как она смотрит на него. — Что-то не так?
— Как вы произносите… «Харконнены»! Даже в голосе моего герцога нет столько яда, когда он произносит это ненавистное имя. Я не знала, Веллингтон, что у вас есть личные основания их ненавидеть.
Великая Мать! Я возбудил ее подозрения! Теперь мне нужно стараться использовать все штуки, которым меня обучила Вана. Спасение только в одном — говорить правду и только правду, насколько это возможно. 
— Вы не знали, Джессика, что моя жена, моя Вана… — он замолчал, показывая, что не может говорить из-за комка, вставшего в горле. Потом он выдавил: — Они…
Слова, казалось, застряли внутри. Его охватила паника. Он закрыл глаза, стараясь побороть страх, и стоял так до тех пор, пока не почувствовал легкого прикосновения к своей руке.
— Простите, — сказала Джессика. — Я не хотела бередить старые раны. И подумала: О, звери! Его жена была бен-джессериткой, видно по нему. Наверняка эти мерзавцы убили ее. Вот и еще одна жертва Харконненов, связанная с Атрейдсами общей для них жаждой мести. 
— Извините меня. Я не могу говорить об этом, — он открыл глаза, придав своему лицу выражение глубокой скорби. По крайней мере, в этом он не лгал.
Джессика внимательно рассматривала его, изучая впалые щеки, глубокие темно-карие глаза, вислые усы над лиловатыми губами и узкий подбородок. Она видела, что морщины, избороздившие его щеки и лоб, происходят не столько от возраста, сколько от страдания. Ее охватило теплое чувство к старому доктору.
— Мы виноваты перед вами, Веллингтон, что привезли вас в такое опасное место.
— Я приехал сюда добровольно, — ответил он. И это было правдой.
— Но вся эта планета — большая ловушка Харконненов. Вы не можете не знать об этом.
— Чтобы поймать герцога Лето, одной ловушки мало, — и это тоже была правда.
— Возможно, мне следовало бы рассказать ему об этом, — сказала Джессика. — Он превосходный тактик.
— Мы еще не пустили здесь корни. Вот почему нам тут так неуютно.
— А как легко уничтожить растение, которое не успело пустить корни! — подхватила она. — Особенно когда его сажают во враждебную почву.
— Вы уверены, что почва враждебная?
— В Аракине уже были бунты, когда туземцы услышали, сколько народу привез с собой герцог. Они прекратились только тогда, когда люди узнали, что мы установили новые воздушные ловушки и конденсаторы.
— Воды хватает только-только, чтобы поддержать существование, — согласился Юх. — Если количество воды ограничено, а потребителей становится больше, то цены, естественно, подскакивают и самые бедные умирают. Но герцог справился с этой проблемой. Надеюсь, что бунты не выльются в постоянную враждебность по отношению к нам.
— А охрана? Охрана всюду. И щиты — куда ни глянь, воздух колышется от щитов. Нет, на Каладане мы жили не так.
— Может, все еще станет на свои места.
Но Джессика продолжала не отрываясь смотреть в окно.
— Мне кажется, я чувствую запах смерти. Хайват уже давно сотнями засылал сюда своих агентов. Охрана снаружи — его люди. Носильщики — тоже его люди. Последнее время из казны без всяких объяснений исчезают огромные суммы. Это может значить только одно — нужно давать взятки кому-то высоко наверху, — она покачала головой. — Всюду, где бы ни прошел Суфир Хайват, за ним следуют смерть и обман.
— Вы несправедливы к нему.
— Несправедлива? Да я просто преклоняюсь перед ним! Смерть и обман сейчас наша единственная надежда. Я никогда не строила иллюзий о методах Хайвата.
— Вам следует… занять себя, — предложил Юх. — Тогда у вас не останется времени для подобных…
— Занять! Вы знаете, Веллингтон, на что уходит мое время? Я — секретарша герцога. И благодаря этим занятиям, я каждый день узнаю такое, что мне становится еще страшнее. 
Она сжала губы, потом тихо проговорила: — Иногда я думаю, насколько моя бен-джессеритская выучка повлияла на его выбор?
— Что вы имеете в виду? — горечь ее тона обезоружила его, он никогда не видел свою госпожу в таком состоянии.
— Не кажется ли вам, Веллингтон, что из соображений безопасности лучше иметь рядом с собой секретаршу, которая тебя любит?
— Это недостойная мысль, Джессика.
Упрек совершенно искренне сорвался с его губ. Не было никаких сомнений относительно чувств, которые герцог питал к своей наложнице. Только слепец не заметил бы, какими глазами он на нее смотрит.
Она вздохнула:
— Вы правы. Недостойная.
Она снова обхватила себя за плечи, почувствовала, как ай-клинок прижался к ее телу, и подумала о крови, которую он пролил и которую мог бы пролить.
— Очень много крови прольется в ближайшее время. Харконнены не успокоятся, пока не погубят герцога или не погибнут сами. Барон не может забыть, что в Лето течет императорская кровь, а Харконнен — всего лишь титул, купленный у АОПТ. А главное, что не дает ему спать по ночам, — то, что когда-то некий Атрейдс обвинил Харконнена в трусости во время Коринской битвы.
— Старая феодальная распря, — пробормотал доктор Юх. На мгновение его охватила злоба. Эта старая распря поймала его в свою паутину, убила Вану или, что еще хуже, оставила ее мучаться в руках Харконненов до тех пор, пока ее муж не выполнит их приказания. Старая феодальная распря поймала в свои сети его и всех этих людей. По злой иронии судьбы смертельный удар должен быть нанесен на Аракисе, единственном во Вселенной источнике пряностей, пряностей, продляющих людям жизнь, возвращающих здоровье.
— О чем вы думаете, доктор?
— Я думаю о том, что рыночная стоимость пряностей сегодня — шестьсот двадцать солярий за декаграмм. И о том, что можно купить за такие деньги.
— Неужели даже вас, Веллингтон, обуяла жадность?
— Вовсе не жадность.
— А что же?
— Отчаяние, — он пожал плечами. — Помните вкус пряностей, когда вы попробовали их в первый раз?
— Да. Похоже на корицу.
— И каждый раз что-то другое. Никогда не повторяется. Потому что они — это сама жизнь. Ведь каждый раз, когда вы с ней сталкиваетесь, она поворачивается к вам другим лицом. Некоторые считают, что в пряностях главное — запах. Уже один запах возбуждает организм, переводит его в состояние легкой эйфории. И их, так же как жизнь, подделать или синтезировать невозможно.
— Я иногда думаю, что для нас было бы гораздо разумнее уйти в изгнание, — сказала Джессика. — Просто исчезнуть за пределы Империи.
Юх понял, что она его не слушает. Он задумался над ее словами: В самом деле, почему она не заставила его так поступить? Она ведь может уговорить его на все что угодно. 
Он быстро заговорил, чтобы поскорее сменить тему:
— Джессика, вы не сочтете дерзостью, если я… задам вам личный вопрос?
Она прислонилась к подоконнику, внезапно ощутив приступ острого беспокойства.
— Конечно, нет. Вы… мой друг.
— Почему вы не заставите герцога жениться на вас?
Она вспыхнула и высоко подняла голову.
— Заставить его жениться? Но…
— Ох, мне не следовало спрашивать!
— Отчего же, — она пожала плечами. — Прежде всего — политические соображения. Пока герцог остается холостым, существует надежда на союз с каким-либо из Великих Домов. Кроме того, — она вздохнула, — заставлять людей, подчинять их своей воле — это противно человеческой природе. В этом есть разрушительное начало. Если бы я его заставила, он… ну, как будто был бы не он.
— Моя Вана сказала бы то же самое, — заметил Юх, и это было правдой. Он прижал руку ко рту и судорожно сглотнул. Никогда он еще не был так близок к тому, чтобы проговориться.
Но Джессика упустила момент. Она словно взорвалась.
— Кроме этого, Веллингтон, в герцоге на самом деле два человека. Одного из них я очень люблю. Он очарователен, остроумен, внимателен, нежен, — словом, все, о чем только может мечтать женщина. Зато другой — холодный, черствый, требовательный, эгоистичный, жестокий и грубый, как зимний ветер. Такой, каким его вылепил его отец, — ее лицо приняло жесткое выражение. — Как бы я хотела, чтобы ужасный старик умер сразу после рождения моего Лето!
Наступило молчание. Было слышно, как в жалюзи шелестит ветерок от вентилятора. Наконец она глубоко вздохнула.
— Герцог прав — в этой половине гораздо уютней, — она обернулась, еще раз осматривая комнату. — Извините меня, Веллингтон, но я хотела еще раз осмотреть все сама, прежде чем распределять помещения.
Он кивнул.
— Конечно. И подумал: Если бы только был способ избежать этого проклятого приказа! 
Джессика опустила руки и подошла к двери. Перед тем как выйти, она на мгновение замешкалась. Все время, пока мы говорили, он что-то скрывал, постоянно не договаривал. Конечно, чтобы пощадить мои чувства. Он — хороший человек.  Она продолжала сомневаться и уже почти решилась вернуться назад и заставить Юха выложить все начистоту. Но после этого он будет чувствовать себя неловко и поймет, насколько беззащитен передо мной. Нет, я должна больше доверять своим, друзьям. 

~ ~ ~

Многие обратили внимание на то, как быстро Муад-Диб изучил Аракис и понял все его нужды. Разумеется, бен-джессеритки не видят в этом ничего удивительного. Прочим же мы можем объяснить, что искусство изучать было первой наукой, преподанной Полю его матерью. А в основе этой науки лежит аксиома, что если человек захочет, то сможет изучить все, за что ни возьмется. Нас всегда поражало, как много людей не верят в то, что они могут учиться, и как много людей считают, что учиться — это трудно. Муад-Диб же знал, что уроки можно извлекать из всего, с чем сталкиваешься в жизни.
Принцесса Ирулан, «Душевные качества Муад-Диба».

Поль лежал на кровати, притворяясь спящим. Спрятать снотворное доктора Юха в рукав и сделать вид, будто бы глотаешь таблетку, было проще простого. Он еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Даже мать не заметила, что он притворяется. Ему захотелось вскочить и отпроситься у нее побегать по дому, но он решил, что она этого наверняка не одобрит. Все еще слишком неопределенно. Нет, лучше себя не выдавать.
Если я удеру без спроса, то не нарушу ничьих приказаний. Из дома я выходить не собираюсь, а дома я в безопасности. 
Он прислушался к разговору в соседней комнате. Слов было не разобрать — что-то про пряности… про Харконненов. Мать с Юхом говорили то громче, то тише.
Его внимание привлекла резная доска на стене в изголовье кушетки. Он знал, что это пульт управления комнатной автоматикой. Вырезанная из дерева рыбка плескалась в тяжелых коричневых волнах. Если нажать на крохотный рыбий глаз, то включится освещение — загорятся поплавковые лампы. Повернешь одну из волн — заработает вентилятор. Повернешь другую — изменится температура.
Поль тихонько сел на постели. Слева от стены стоял высокий книжный шкаф. Если отодвинуть его в сторону, то откроется небольшая дверца в стене — кладовка. Ручка двери, выходящей в коридор, была сделана в виде рукоятки управления махолета.
Все в этой комнате старалось выдать себя за что-то другое, сбить с толку.
В комнате и на всей планете.
Он вспомнил книгофильм, который показывал ему доктор Юх: «Аракис: Его Императорского Величества испытательная биостанция в пустыне». Старый, снятый еще до открытия пряностей. В голове Поля поплыли названия и картинки, накрепко впечатанные с помощью импульсов памяти: гигантская карнегия, чертополох, финиковые пальмы, аброния, двухлетний ослинник, скумпия, креозотный куст… безхвостая лисица, пустынный ястреб, сумчатая мышь…
Картинки и названия, названия и картинки из далекого прошлого. Многие виды почти исчезли, и во всей Вселенной их можно отыскать только на Аракисе.
Зато сколько вещей, о которых он почти ничего не знает: например, пряности.
И песчаные черви.
В соседней комнате закрылась дверь. Поль услышал шаги матери, удаляющиеся по коридору. Доктор Юх, можно не сомневаться, найдет себе какую-нибудь книгу и останется в комнате.
Самый подходящий момент, чтобы удрать и побродить по дому.
Поль соскользнул с кушетки и направился к шкафу. Но почти сразу остановился и обернулся — сзади послышался звук. Резная доска откинулась и вдавилась в подушку, на которой только что лежала его голова. Поль замер, и это спасло ему жизнь.
Из-за доски выскользнуло миниатюрное тележало, не больше пяти сантиметров в длину. Он сразу его узнал — оружие профессиональных убийц любой мальчишка благородного происхождения изучает с первых лет жизни. Вороненая металлическая стрелка, направляемая невидимой рукой откуда-то неподалеку. Она проникает в тело и, прожигая себе дорогу по нервным каналам, добирается до ближайшего жизненно важного органа.
Жало приподнялось и несколько раз качнулось туда-обратно.
В голове Поля молнией вспыхнуло все, чему его учили: тележало — это оружие с ограниченными возможностями. Сжатое поплавковое поле искажает поле зрения видеокамеры. В таком полумраке, когда цель почти не отражает света, оператор может рассчитывать только на одно — поразить любой движущийся объект.
Как глупо! Пояс-щит остался на постели. Эти штуки еще можно сбить бластером, но, во-первых, бластер — это дорогое удовольствие, во-вторых, он громоздок и неудобен в обращении, и, самое главное, если лазерный луч натыкается на силовое поле, то может произойти взрыв. Атрейдсы никогда не пользовались бластерами. Они обычно полагались на щит и на свою голову.
Поль стоял неподвижно, как статуя, понимая, что если щита нет…
Жало приподнялось еще на полметра. Поблескивая в узких полосках пробивающегося сквозь жалюзи света, оно начало шарить по комнате.
Надо попробовать схватить его рукой. От поплавкового поля оно будет скользким внизу. Я должен сжать его изо всех сил. 
Стрелка опустилась на полметра вниз, повернула налево и описала круг над кушеткой. Слышно было, как она тихонько жужжит.
Кто же им управляет? Кто-то поблизости. Попробовать позвать Юха? Но как только он откроет дверь, жало сразу вопьется в него. 
Пол в коридоре скрипнул. Повернулась ручка, и дверь открылась.
Тележало взмыло вверх и мимо его лица понеслось к двери.
Поль выбросил правую руку вперед и присел, сжимая смертоносную стрелку в руках. Она жужжала и вырывалась, но от отчаянного усилия его мускулы сделались каменными. Яростно развернувшись, он с размаху ударил тонкое острие о стальной косяк двери. Он почувствовал, как хрястнул крохотный объектив, и тележало превратилось в безжизненную железку в его руках.
Он все равно не выпускал его — на всякий случай.
Поль поднял глаза и встретился со сплошь синими глазами Мейпс Шадут.
— Твой отец послал за тобой, — сказала она. — Люди, которые будут сопровождать, ждут внизу.
Поль кивнул, не спуская глаз со странной незнакомки в мешковатом коричневом платье прислуги. Она в свою очередь смотрела на предмет в его руке.
— Я знаю про таковские штуки. Она хотела меня убить?
Ему пришлось сглотнуть слюну, прежде чем он смог заговорить.
— Это… Оно предназначалось мне…
— Но ведь она летела в меня?
— Потому что ты двигалась. Что за ерунда?  Ничего не мог понять Поль. Откуда она взялась? 
— Значит, ты спас мне жизнь?
— Не только тебе, но и себе тоже.
— Но ты ведь мог убежать, и тогда эта штука убила бы только старую Шадут?
— Кто ты такая?
— Мейпс Шадут, ваша новая экономка.
— А как ты узнала, где меня искать?
— Твоя мать мне сказала. Я встретила ее на лестнице в потайную комнату, — она ткнула пальцем куда-то вправо. — Посланные твоего отца ждут.
Наверняка люди Хайвата. С ними мы быстро отыщем оператора. 
— Живо спускайся к ним и скажи, что я поймал тележало. Пусть немедленно распределятся по дому и ищут оператора. Скажи им, пусть перекроют все этажи и блокируют выходы. Они знают, как поступать в таких случаях. Оператор наверняка кто-то из посторонних.
Он подумал: А может, это она? Нет, это исключается. Жалом продолжали управлять, когда она вошла. 
— Перед тем как выполнить твое приказание, маленький мужчина, я хочу внести между нами ясность. Ты наложил на меня долг воды, который мне нечем сейчас заплатить. Но мы, вольнаибы, всегда платим наши долги — и белые, и черные. Нам известно, что среди вас есть предатель. Мы не можем сказать, кто он, но знай, что он среди вас. Возможно, это его рука направляла жало смерти.
Поль молча переваривал сказанное: предатель.  Но прежде чем он успел открыть рот, странная женщина развернулась и выскочила в коридор.
Он хотел было вернуть ее, но что-то в ее виде подсказало ему, что она не послушается. Она и так рассказала ему все, что знала, и теперь спешила выполнить его приказания.  Люди Хайвата в одну минуту перевернут все в доме вверх дном.
Он снова вернулся к их странному разговору: потайная комната.  Он посмотрел налево, куда она показала. Мы, вольнаибы.  Значит, она вольнаибка. Он помедлил мгновение, запечатлевая в памяти ее лицо: высохшее, морщинистое, темно-коричневое. Синие глаза без намека на белки. Он послал в память закрепляющий импульс и прилепил ярлычок: Мейпс Шадут.
Все еще сжимая тележало в руках, он сделал несколько шагов в глубь комнаты, левой рукой взял с кушетки щит-пояс, обмотал вокруг талии и уже на бегу защелкнул.
Поворачивая влево по коридору, он вспоминал, где, по словам Мейпс, она встретила его мать — внизу, на лестнице в потайную комнату. 

~ ~ ~

Что давало леди Джессике силы в страшное время испытаний? Внимательно вдумайтесь в бен-джессеритскую пословицу, и, возможно, вы поймете: «Любой путь, пройденный до конца, больше никуда не ведет. Чтобы понять, что перед тобой гора, не нужно подниматься слишком высоко. Стоя на вершине, горы не увидишь».
Принцесса Ирулан, «Муад-Диб в семейных воспоминаниях».

В самом конце южного крыла Джессика обнаружила металлическую лестницу, винтом поднимавшуюся к овальной двери. Джессика посмотрела назад, в коридор, потом снова вверх, на дверь.
Овальная дверь?  удивилась она. Странная форма для двери в жилом доме! 
В окне под винтовой лестницей висело огромное белое аракианское солнце, клонившееся к закату. Длинные тени прочерчивали коридор. Почти параллельные полу лучи высвечивали на рифленых металлических ступеньках комочки засохшей земли.
Джессика положила руку на перила и начала подниматься. Холодный металл скользил под ладонью. У двери она остановилась — вместо ручки на гладкой поверхности было еле заметное углубление.
Вряд ли это ладонный замок. Ладонные замки открываются только по форме ладони и линиям руки.  Но выглядело очень похоже. Конечно, любые замки можно открыть — их этому учили еще в первом классе.
Она оглянулась, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, положила руку на углубление, обернулась еще раз и увидела стоящую у подножия лестницы Мейпс.
— Там, в большом зале, ждут люди, которые говорят, что герцог прислал их за молодым господином. Они показали герцогскую печать. Охрана их тоже опознала, — она посмотрела на дверь, потом снова на Джессику.
Она и в самом деле очень осмотрительна, эта Мейпс,  подумала Джессика.
— Он в пятой комнате, считая отсюда, в маленькой спальне. Если ты не сможешь его разбудить, позови доктора Юха из соседней комнаты. Возможно, Полю понадобится укол.
Мейпс снова бросила пристальный взгляд на дверь, и Джессика прочитала на ее лице отвращение. Но не успела она спросить, что это за дверь и что за ней скрывается, как Мейпс развернулась и заспешила прочь по коридору.
Хайват  гарантировал полную безопасность. Неужели здесь скрыта какая-то угроза? Исключено!
Она толкнула дверь, и та распахнулась. Джессика стояла на пороге маленькой комнатки перед другой такой же овальной дверью. Но на второй двери была большая круглая ручка.
Пневмозапор!  Она взглянула себе под ноги и увидела лежащую на полу треугольную деревяшку, на которой была наклеена бумажка с личной подписью Хайвата. Деревяшку поставили специально, чтобы дверь не захлопнулась. Потом кто-то случайно выбил ее, не сообразив, что дверь может закрыться. 
Она вошла в комнату.
Кому понадобилось оставить пневмозапор внутри дома?  подумала она. Сразу же напрашивается мысль о герметичных помещениях с искусственным климатом. 
Искусственный климат! 
Вполне естественно для такой планеты, как Аракис, где даже самые неприхотливые растения, привезенные с других планет, погибают, если их регулярно не поливать.
Дверь за ее спиной начала закрываться. Она поймала ее и поставила хайватовскую подставку на место. Внимательно посмотрев на круглую ручку, она разглядела мелко выгравированные буквы. Надпись была сделана на языке галахт:

«О, человек! Пред тобою малая часть из того, что сотворил Господь! Созерцай же, постигни и возлюби совершенство твоего Высшего друга!»

Джессика повернула ручку влево, налегла на дверь, и она отворилась. Легкий ветерок коснулся ее щеки и шевельнул волосы. Она почувствовала, что воздух изменился, наполнился запахами. Распахнув дверь пошире, она увидела перед собой море роскошной зелени, залитой золотисто-желтыми солнечными лучами.
Желтое солнце?  удивилась она. Ах, это всего-навсего фильтры! 
Она шагнула через порог, и дверь тут же захлопнулась за спиной.
Оранжерея. Воспроизводит планету с нормальной влажностью, —  прошептала Джессика.
Повсюду стояли искусно подстриженные деревья, растения в горшках и кадках. Она узнала мимозу, цветы хеномелеса, сондагу, зеленые цветы планциенты, полосатый акарсо, розы…
Даже розы! 
Джессика наклонилась, чтобы понюхать чудный алый цветок, выпрямилась и оглядела комнату.
Ритмичный звук заставил ее насторожиться.
Она раздвинула листья и увидела посередине комнаты изящную чашу невысокого фонтана. Струйки взлетали вверх, падали и, крошечными водопадами переливаясь через металлические лепестки, создавали ритмичный шум.
Чтобы успокоиться, Джессика проделала обычный цикл упражнений и начала осматривать комнату по периметру. Она казалась размером не больше десяти квадратных метров. Джессика прикинула ее расположение, пригляделась к форме крыши и стен и пришла к выводу, что комната сравнительно недавно построена на крыше южного крыла. По крайней мере, гораздо позднее, чем был построен сам замок.
Она подошла к широкому окну-фильтру и еще раз огляделась. Всюду, где только возможно, росли экзотические, тропические кусты и деревья. В зарослях зелени послышался тихий шелест. Джессика мгновенно напряглась, вгляделась в гущу ветвей и увидела обычный поливочный автомат: гидравлический привод, шланги и трубы. Рычаг разбрызгивателя приподнялся, и она почувствовала мелкую водяную пыль на щеке. Что здесь еще нужно орошать?  удивилась Джессика. Она посмотрела в направлении водных струек и увидела густые папоротники.
В этой комнате вода была повсюду. И это на планете, где влага драгоценна, как сама жизнь! Вода транжирилась так беспечно, что Джессику даже покоробило.
Она поглядела в окно на раскрашенное светофильтром солнце. Оно низко висело над зазубренными утесами огромных скал, известных под названием Большой Щит.
Окно-фильтр,  размышляла Джессика. Чтобы белое солнце казалось желтым, более знакомым и мягким. Кому могло прийти в голову создать такой уголок? Герцогу Лето? Это в его характере — приготовить мне подобный сюрприз. Но когда? Он сейчас так занят, и у него совсем другие проблемы. 
Она вспомнила донесение, в котором говорилось, что во многих аракианских домах окна и двери герметизируются пневмозапорами — для сохранения внутренней влаги жилища. Лето говорил, будто в этом доме окна и двери закрываются обычным способом, предусмотрена только противопылевая защита. Это было сделано намеренно, чтобы подчеркнуть богатство его владельцев.
Однако комната-оранжерея не шла ни в какое сравнение с отсутствием пневмозапоров. Джессика прикинула, что расходуемой здесь воды хватило бы на поддержание жизни тысячи аракианцев, а может быть, и того больше.
Она пошла вдоль окна, продолжая осмотр. Вскоре она наткнулась на невысокий металлический столик. На нем лежала белая грифельная доска и карандаш, полуприкрытые широким пальмовым листом. Она подошла к столу, обнаружила на нем пометки Хайвата и принялась читать написанное на доске.

«Леди Джессике.
Смею надеяться, что этот уголок доставит вам столько же радости, сколько он доставлял мне. Но пусть он напоминает вам о том, чему учили нас наши общие учителя: когда желаемое доступно, оно развращает. Помните, это опасный путь!
С наилучшими пожеланиями
Ваша Марго, леди Фенринг».

Джессика кивнула, вспомнив, что герцог ей как-то рассказывал о предыдущем императорском управляющем Аракисом — графе Фенринге, Но у записки должен быть второй, скрытый смысл, и он требовал к себе самого пристального внимания, недаром ее автор бен-джессеритка! В голове успела пронестись горькая мысль: граф женился на своей подруге! 
Мысль эта вспыхнула и погасла, и снова Джессика склонилась над запиской в поисках тайного смысла. Он где-то здесь — об этом говорила ключевая фраза, которую совет школы постановил использовать как сигнал предупреждения: «Это опасный путь!»
Джессика ощупала доску — не наколоты ли условные точки? Ничего. Внимательные пальцы ощупали кромку — ничего. Она положила доску на место, чувствуя, как в ней растет нетерпение.
Может, то, как она лежала? 
Но Хайват исследовал комнату и наверняка сдвинул доску. Ее взгляд упал на лист, который лежал сверху. Лист! Она провела рукой по внешней поверхности, по внутренней, по стеблю… Есть! Пальцы нащупали почти неуловимые кодовые знаки и заскользили по ним:

«Вашему сыну и герцогу угрожает серьезная опасность. Предполагая, что спальня привлечет внимание вашего сына, X. начинили ее смертоносными ловушками, которые умышленно легко обнаруживаются — все, кроме одной».

Джессика подавила в себе страстное желание немедленно бежать к Полю — записку нужно дочитать до конца. Ее пальцы снова забегали по точкам:

«Точное устройство ловушки мне неизвестно, но она каким-то образом связана с его кроватью. Угроза герцогу исходит от некоего, как вы думаете, проверенного и надежного лица из его ближайшего окружения. X. предполагают отдать вас в качестве вознаграждения кому-то из своих приспешников. По моим представлениям, оранжерея — самое безопасное место в доме. Простите, что не могу сообщить ничего большего. Не располагаю достаточными сведениями, поскольку граф Ф. не посвящен в планы X. Очень спешу.
М. Ф.»

Джессика отбросила лист и кинулась спасать сына. В то же мгновение закрытая на пневмозапор дверь распахнулась, и в нее впрыгнул Поль, что-то сжимавший в правой руке. Дверь снова захлопнулась. Он увидел мать, протиснулся сквозь густую листву, взглянул на фонтан и сунул туда руку, подставив сжимаемый в ней предмет под журчащую воду.
— Поль! — она схватила сына за плечо и перевела взгляд на его руку. — Что это?
Он ответил спокойным голосом, хотя по его тону она сразу поняла, чего ему стоило это спокойствие:
— Тележало. Я поймал его у себя в комнате и раздробил ему носик, но все равно лучше подстраховаться — пусть вода позакорачивает ему все внутренности, верно?
— Покажи! — приказала Джессика.
Он подчинился.
Наконец ей удалось овладеть собой:
— Вынь руку. А это оставь там.
Он вытащил руку из фонтана и стряхнул ее, не сводя глаз с поблескивающего металла. Джессика обломила веточку и ткнула в неподвижное жало.
Оно было мертвым.
Уронив стебелек листа-записки, она посмотрела на Поля. Он изучал комнату с тем пристальным вниманием, которое было ей так знакомо — по-бенджессеритски.
— Здесь легко устроить ловушку, — сказал он.
— У меня есть основания думать, что здесь безопасно.
— Моя спальня тоже считалась безопасным местом. Хайват говорил…
— Это было тележало. Значит, в доме был кто-то, кто им управлял. У него очень ограниченное дистанционное управление. А установить его могли и после Хайвата.
Но тут же она вспомнила о записке: «…от проверенного и надежного лица из ближайшего окружения…» Не Хайват, нет. Ох нет, не Хайват. 
— Люди Хайвата сейчас прочесывают дом, — сказал Поль. — Жало чуть было не угодило в старуху, которая пришла меня разбудить.
— Мейпс Шадут, — пробормотала Джессика, вспоминая встречу у винтовой лестницы. — Отец послал за тобой людей…
— Это терпит. А почему ты думаешь, что тут безопасно?
Джессика показала на грифельную доску и рассказала о записке.
Поль слегка расслабился.
Но Джессика оставалась внутренне напряженной. В голове без конца вертелось: Тележало! Милосердная Матерь!  Ей пришлось использовать все свое умение, чтобы не впасть в истерику.
Поль деловито произнес:
— Это, разумеется, Харконнены, Нам пора кончать с ними.
В запертую на пневмозапор дверь постучали — условный стук, код одного из батальонов Хайвата.
— Войдите, — сказал Поль.
Дверь широко распахнулась, и на пороге показался высокий человек в форме Атрейдсов с хайватовской эмблемой на фуражке. Ему пришлось пригнуться, чтобы войти внутрь.
— Вы здесь, господин. Экономка нам так и сказала, что вы здесь. — Он окинул взглядом комнату. — Под полом на чердаке мы обнаружили тайник. Там сидел человек с пультом управления тележалом.
— Я хочу принять участие в допросе, — поспешно сказала Джессика.
— Прошу прощения, миледи. Мы взяли его несколько неаккуратно. К сожалению, он мертв.
— Какие-нибудь документы?
— Пока мы ничего не нашли, миледи.
— Он уроженец Аракина? — спросил Поль.
Джессика удовлетворенно кивнула сыну — хороший вопрос.
— Выглядит как туземец, — ответил офицер. — Его посадили в тайник около месяца назад. Там он и сидел, ожидая нашего приезда. Вчера, когда мы обследовали чердак, никаких следов не было, клянусь честью.
— Никто не ставит под сомнение вашу честь, лейтенант.
— Я ставлю, миледи. Нам следовало использовать ультразвуковые щупы.
— Я полагаю, что этим вы сейчас и занимаетесь? — спросил Поль.
— Да, господин.
— Пошлите кого-нибудь к моему отцу сказать, что мы задерживаемся.
— Сию минуту, господин, — офицер посмотрел на Джессику. — В инструкции Хайвата сказано, чтобы в подобных обстоятельствах молодого господина под охраной препроводили в безопасное место, — он снова окинул взглядом комнату. — Что это за помещение?
— У меня есть все основания считать, что здесь безопасно. Комнату проверяли и я, и Хайват.
— С вашего позволения, миледи, я выставлю снаружи охрану, пока мы не проверим весь дом еще раз, — он поклонился, отдал честь Полю, развернулся и вышел. Дверь за ним мягко закрылась.
Поль прервал наступившее молчание:
— Может, мы после них проверим дом сами? Ты замечаешь вещи, которые другие не видят.
— Это крыло оставалось последней частью дома, которую я не осматривала. Я решила отложить его напоследок, потому что… — Джессика не договорила.
— Потому что Хайват лично за него поручился, — продолжил за нее Поль.
Мать бросила на него быстрый вопросительный взгляд.
— Ты не доверяешь Хайвату? — спросила она.
— Совсем нет, просто он уже стар… и слишком много работает. Нам следовало бы немного его разгрузить.
— Боюсь, что мы просто оскорбим старика и только снизим его работоспособность. Когда Хайват узнает, что случилось, ему будет так стыдно… В это крыло и муравей не пролезет.
— Все равно мы должны принять свои меры, — настаивал Поль.
— Хайват с честью служил трем поколениям Атрейддсов. Он достоин всяческого уважения и доверия. Мы в бесконечном долгу перед ним.
— Мама, а почему, когда отец на тебя за что-то сердится, он говорит «бен-джессеритка»  так, словно это бранное слово?
— И что же не нравится во мне твоему отцу?
— Когда ты с ним споришь.
— Ты — не твой отец, Поль.
Это ее очень расстроит,  подумал Поль, но я обязательно должен рассказать ей, что новая экономка говорила о предателе. 
— Ты что-то скрываешь? — спросила Джессика. — Это не похоже на тебя, Поль.
Он пожал плечами и пересказал свой разговор с Мейпс.
Джессика подумала про письмо на стебле листа. Неожиданно для самой себя она показала его сыну и объяснила, в чем дело.
— Отец должен немедленно узнать об этом! — воскликнул Поль. — Я составлю шифровку и передам ему по радио.
— Нет. Дождись, пока вы останетесь с ним наедине. Нужно постараться, чтобы об этом знало как можно меньше народу.
— Ты считаешь, мы не можем доверять никому?
— Все не так просто. Эта информация, возможно, специально сбивает нас с толку. Люди, через которых она дошла, могут вполне искренне верить, что говорят правду, и не догадываться, что выполняют чье-то задание.
Лицо Поля оставалось невозмутимым.
— Чтобы посеять подозрение и недоверие в наших рядах. И сделать нас слабее.
— Когда вы останетесь с отцом с глазу на глаз и ты ему все расскажешь, то предупреди его и о такой возможности.
— Понял.
Она повернулась к окну. Оно выходило на юго-запад, и было видно, как садится солнце Аракиса — большой желтый шар, висящий низко над скалами.
Поль обернулся к матери:
— Я все-таки думаю, это не Хайват. Может быть, Юх?
— Юх — императорский доктор, он не считается приближенным герцога. К тому же могу тебя заверить, что он ненавидит Харконненов так же сильно, как и мы.
Поль проследил ее взгляд и тоже принялся рассматривать скалы, размышляя: И это не Джерни… и не Дункан. Может, кто-то из младших офицеров? Тоже исключается. Все они — выходцы из семей, преданных нам не одно поколение. 
Джессика потерла лоб, чувствуя, как она устала. Сколько здесь опасностей!  Она принялась изучать желтый из-за фильтра пейзаж. Сразу за землями герцога начинались обнесенные высоким забором склады сырца, из которого делают пряности. Вдоль забора, как длинноногие пауки, стояли вышки с часовыми. Из окна было видно, по крайней мере, два десятка складов с сырцом, который еще предстояло раскладывать в низине на солнце и сушить.
Солнце медленно опустилось за горизонт. Звезды появились так неожиданно, словно выпрыгнули на пружинках. Одна яркая, низко висящая звезда вдруг быстро и ритмично замигала: вспышка, пауза, вспышка, пауза…
В комнате стало темно. Поль подошел к матери и встал рядом.
Но Джессика полностью сосредоточилась на яркой звезде, висевшей слишком низко  над утесами Большого Щита.
Это чьи-то сигналы! 
Она попыталась в них разобраться, но код был совершенно незнакомый.
Внизу, в долине, тоже начали загораться огоньки — желтые, на фоне синего мрака. Внезапно один из них, слева от нее, сделался ярче, еще ярче и тоже замигал: вспышка, вспышка, пауза, вспышка!
И пропал.
Лжезвезда над утесом тоже сразу погасла.
Несомненно, сигналы… В ней возникло неясное, тревожное чувство.
Кому и зачем понадобилось перемигиваться? Почему бы им не воспользоваться более надежными средствами связи? 
Ответ очевиден: все средства связи в руках герцога Лето. К световым сигналам могли прибегнуть только его враги — агенты Харконненов.
За спиной раздался стук в дверь и послышался голос одного из хайватовских офицеров:
— Господин, миледи… в доме все чисто. Молодому господину пора собираться и ехать к отцу.

~ ~ ~

Кое-кто утверждает, что герцог Лето не смог толком разглядеть коварство Аракиса, что он слепо и безрассудно полез в приготовленную для него яму. Но не разумней ли будет предположить, что герцог, хотя и привык жить с ощущением постоянной опасности, просто не успел соразмерить свои силы с мощью обрушившегося на него удара? А может, он пошел на сознательную жертву, чтобы дать сыну возможность жить в лучших условиях? Как бы там ни было, все факты говорят о том, что герцог был не из тех, кто легко попадает впросак.
Принцесса Ирулан, «Записки о семье Муад-Диба».

Герцог оперся о парапет высокой каменной башни, где располагалась диспетчерская служба космодрома, На юге, высоко над горизонтом, плоской серебряной монетой повисла первая луна Аракиса. Она бросала морозный свет на утесы Большого Щита, и они сквозь туман казались подернутыми инеем. Слева горели в тумане огни далекого Аракина — синие, белые, желтые…
Он думал о депешах, подписанных его именем, которые разлетались сейчас по всем населенным пунктам планеты: «Наш Драгоценный Падишах-Император поставил меня править Аракисом и положить конец всем раздорам».
Пустая напыщенность стандартного текста угнетала его — он чувствовал себя еще более одиноко. Кого можно обмануть этими идиотскими формулировками? Уж конечно, не вольнаибов. И не Младшие Дома, которые заправляют всей внутренней торговлей на Аракисе… и все до единого прислуживают Харконненам. 
Они покушались на жизнь моего сына! 
Лето с трудом подавил ярость.
Со стороны Аракина показался свет приближающихся фар. Наверное, БМП с Полем и мотоциклисты охраны. Неожиданная задержка его раздражала, но он понимал, что офицер Хайвата обязан был принять все меры предосторожности.
Они покушались на жизнь моего сына! 
Он потряс головой, отгоняя тяжелые мысли, и обернулся назад, на взлетное поле, где, как гигантские изваяния, застыли пять его фрегатов.
Лучше перестраховаться, чем… 
Он вспомнил хайватовского старшего лейтенанта — славный малый, абсолютно преданный. Такого можно смело двигать наверх.
«Наш драгоценный Падишах-Император:..» 
Если бы люди этого захолустного гарнизонного городка могли видеть частную записку Императора своему «благородному герцогу», полную брезгливости и презрения по отношению к этим закутанным в длинные белые одежды мужчинам и женщинам: «…чего еще можно ожидать от варваров, чья сокровенная мечта жить, не считаясь с законами феодства, установленными их повелителем для их же блага?»
Герцог подумал, что его собственная сокровенная мечта — послать подальше все придворные церемонии и забыть обо всех законах, созданных для чьего-то блага. Он поднял взгляд на немигающие звезды: Одна из этих маленьких желтых точек — Каладан… но мне никогда больше не увидеть своего дома.  Тоска по Каладану внезапно пронзила его грудь. Лето почувствовал, что она родилась не внутри него, но как бы донеслась с Каладана. Ему никак не удавалось заставить себя называть эту безжизненную пустыню своим домом, и он сомневался, что это получится у него в будущем.
Я должен скрывать свои чувства,  думал герцог. Ради мальчика. Если у него когда-нибудь будет свой дом, то пусть им станет Аракис. Я могу думать об этой планете как об аде, куда я попал перед смертью, но он должен найти здесь нечто, что вдохновляло бы его. Не может быть, чтобы здесь совсем ничего не было! 
Острая жалость к самому себе охватила его, но тут же была отброшена. Он с удивлением обнаружил, что почему-то бормочет две строчки из стихотворения, которое любил повторять Джерни Халлек:

«Дышал я воздухом времени,
И в горле саднил песок…»

Да, чего-чего, а песка у Джерни будет здесь предостаточно. Сразу за облитыми лунным светом утесами начиналась пустыня — голые скалы, дюны, пыль, проникающая всюду… И по краям этих мертвых просторов, а может, и в глубине то тут, то там разбросаны поселения вольнаибов. Если у Дома Атрейдсов есть хоть какое-то будущее, то его опорой могут стать только вольнаибы.
Если, конечно, Харконнены не успели впутать и их в свои злодейские планы.
Они покушались на жизнь моего сына! 
Воздух разорвался скрежетом опускающейся ракеты. Каменный парапет задрожал под ладонями. Лязгнули, откинулись защитные шторы.
Отрезанный от взлетного поля, герцог подумал: Лайнер Гильдии. Наконец-то! Пора приниматься за работу.  Спускаясь по лестнице в зал прибытия, он попытался придать лицу самое безмятежное выражение.
Они покушались на жизнь моего сына! 
* * * 
Когда герцог входил в огромное помещение с желтым сводчатым потолком, оно уже кишело людьми. Солдаты с вещмешками на плечах орали и хохотали, как студенты, вернувшиеся с каникул.
— Тебя не расплющило на посадке? — Да, придавило будьте-нате! — Эй, кто знает, какая сила тяжести в этой дыре? Вроде стоять можно. — Не бойся, не улетишь! — По галактическому справочнику — девять десятых С.
Едкие словечки так и летали по всему залу.
— Кто-нибудь успел рассмотреть этот Аракис, пока мы спускались? Где тут у них девочки? — Девочек с собой Харконнены увезли! — А мне, пожалте, горячий душ и мягкую кроватку! — Ну, ты осел! Разве не слышал, что душа здесь не будет. Потрешь себе задницу песочком! — Эй, вы там, заткнитесь — герцог!
Герцог Лето вышел в мгновенно затихшую комнату.
Из толпы вынырнул Джерни Халлек — на правом плече вещмешок, левая рука сжимает гриф девятиструнного бализета. Не верилось, что эти большие, толстые пальцы способны ловко бегать по струнам и извлекать из них нежную музыку.
У герцога потеплело на душе при виде этого неуклюжего на вид человека, в узких глазках которого светился острый, цепкий ум. Он умудрялся скрупулезно выполнять «законы, установленные его повелителем», оставаясь в то же время совершенно независимым от них. Как там назвал его Поль? «Джерни доблестный».
Большую плешь на голове Халлека обрамляли жидкие светлые волосы. Его широкий рот постоянно расплывался в довольной улыбке, и длинный чернильный шрам от харконненского бича жил, казалось, своей собственной жизнью. Во всем его облике была некая шутовская расхлябанность.
Джерни подошел к герцогу и поклонился.
— Джерни, — сказал Лето.
— Милорд, — Халлек указал бализетом на толпившихся в комнате людей. — Это последняя партия. Я предпочел бы прибыть с первыми, но…
— Хватит Харконненов и на твою долю. Отойдем-ка в сторонку, Джерни, нам нужно поговорить.
— Слушаюсь, милорд,
Они встали в углу, рядом с автоматом по продаже воды. Остальные тем временем бесцельно разбрелись по залу. Халлек положил вещмешок на пол, оставив бализет в левой руке.
— Сколько человек ты мог бы выделить Хайвату? — спросил герцог.
— У Суфира какие-то сложности, мой господин?
— Он потерял пока только двоих агентов, но его люди обеспечили нам прекрасную линию фронта. Если нам удастся быстро продвинуться и закрепиться, то мы сможем хотя бы вздохнуть свободно. Ему нужны люди — столько, сколько ты можешь отдать. Только не из слабонервных, чтобы не устраивали истерик, если придется пускать в дело кинжал.
— Я могу дать ему три сотни самых лучших. Куда их направить?
— К главным воротам. Человек Хайвата их там встретит,
— Распорядиться об этом немедленно, мой господин?
— Минуточку. Еще один вопрос. Старший диспетчер отыщет повод задержать отправление лайнера до рассвета. Утром он полетит по своим делам и заодно прихватит с собой груз пряностей.
— Наших пряностей, милорд?
— Наших. Но кроме этого, он возьмет на борт большую группу бывших харконненских рабочих, сборщиков пряностей. Со сменой хозяина они получают право выбрать новое местожительство, и судья-наблюдатель уже дал свое разрешение. Это ценные кадры, Джерни, порядка восьмисот человек. Пока лайнер еще здесь, постарайся убедить некоторых из них остаться.
— Какими средствами убеждать?
— Мне нужны добровольцы, Джерни, У этих парней есть мастерство и опыт, которые нам сейчас нужны дозарезу. Раз они собрались улетать, значит, они не работают на Харконненов. Хотя Хайват убежден, что барон и туда мог внедрить своего агента. Но Суфиру в любой тени мерещатся наемные убийцы.
— В свое время он заметил не одну такую тень, милорд.
— Заметил, да не всех. Но мне представляется, что оставлять человека в толпе отъезжающих — на это у Харконненов просто не хватит воображения.
— Возможно, мой господин. Где эти люди?
— Этажом ниже, в зале ожидания. Спустись к ним и сыграй парочку своих песенок, чтобы они размякли, а потом начинай давить. Квалифицированным рабочим можешь предложить руководящие должности. Пообещай повысить зарплату на двадцать процентов.
— Не больше, мой господин? Я слышал, что барон полностью рассчитался со всеми рабочими. Для человека с чемоданным настроением да еще с полными карманами денег двадцать процентов… Мой господин, я думаю, что это не покажется очень соблазнительно.
Герцог нетерпеливо прервал Халлека:
— Тогда прояви личное обаяние. И запомни: наша казна — не бездонная бочка. За двадцать процентов не выходить, ясно? Нам особенно нужны операторы комбайнов, метеорологи, дюнные люди — все с опытом работы в открытых песках.
— Я понял вас, мой господин. «И на тяжкий труд послали их: лица их будут открыты восточному ветру, стопы их сбудут попирать раскаленный песок».
— Очень уместная цитата. Разворачивай свою команду. Кто там у тебя заместитель? Дай ему краткую инструкцию по водной дисциплине. Пусть размещает людей на ночь в бараках у космодрома. Охранники все покажут. Да не забудь про Хайвата.
— Триста самых лучших людей, мой господин, — Халлек поднял с пола вещмешок. — Куда прикажете доложить, когда я закончу с делами?
— У меня будет совещание в комнате наверху. Я собираю там штаб. Нужно рассмотреть общепланетную стратегию и проработать вопросы безопасности.
Собравшийся было уходить Халлек остановился, поймав на себе взгляд герцога.
— Вы считаете, здесь возможны настолько серьезные неприятности, мой господин? Я думал, для этого на Аракисе есть судья-наблюдатель.
— Всякие неприятности здесь возможны. Прольется немало крови, прежде чем мы крепко встанем на ноги.
— «И почерпнешь воду из реки, и увидишь, что это кровь», — процитировал Халлек.
Герцог вздохнул.
— Поторопись, Джерни.
— Да, мой господин, — он улыбнулся, и шрам от бича поехал набок. — «Вот, я, как онагр в пустыне, влачу свою ношу». 
Джерни развернулся, протолкался на середину комнаты и начал отдавать приказания.
Герцог поглядел ему вслед и покачал головой — до чего удивительный человек! Всегда на языке песенки, цитаты, прибаутки, а сердце… сердце — холодного убийцы, как только дело касается Харконненов.
С беспечным видом Лето направился к лифту, отвечая на приветствия небрежным помахиванием руки. В группе солдат он увидел сержанта из службы пропаганды и информации, подозвал его к себе и приказал распространить по всем каналам связи сообщение: «Думаю, что всем, взявшим с собой жен, будет приятно узнать, что их жены в безопасности. Остальных могу порадовать тем, что среди населения женщин больше, чем мужчин. Ваш герцог».
Он похлопал сержанта по плечу — знак того, что сообщение имеет старший приоритет и должно быть передано немедленно. Потом подмигнул солдатам и, улыбаясь, пошел дальше.
Когда отдаешь приказание, всегда нужно показывать, что доверяешь человеку,  думал он. Если будешь все время критиковать, люди перестанут верить в тебя. 
Лифт пошел наверх. Оставшись наедине с собой за тяжелыми, бронированными дверями, герцог Лето позволил себе облегченно вздохнуть.
Они покушались на жизнь моего сына! 

~ ~ ~

На воротах аракианского космодрома была выбита надпись. Сделанная грубо, словно неумелой рукой, она навсегда врезалась в память Муад-Диба. Он увидел ее в ту первую ночь на Аракисе, когда по приказу отца приехал на летное поле, чтобы впервые в жизни участвовать в расширенном заседании штаба. Слова на воротах взывали к тем, кто собирался покинуть Аракис. На мальчика, который только что видел смерть лицом к лицу они произвели очень тяжелое впечатление. Надпись гласила: «О ты, кто познал, как мы страдаем, не забывай нас в своих молитвах!»
Принцесса Ирулан, «Первое знакомство с Муад-Дибом».

— Военная стратегия — это, по сути дела, всегда сознательный риск, — говорил герцог. — Но когда речь заходит о твоей семье, то в расчет берутся и… другие факторы.
Он знал, что ему не следовало бы так явно выказывать свой гнев, но ничего не мог с собой поделать. Развернувшись, он снова принялся шагать туда и обратно вдоль длинного стола.
Герцог и Поль были одни в большом зале заседаний, в здании, расположенном прямо на летном поле. В огромной гулкой комнате не было никакой мебели, кроме длинного стола, старомодных трехногих табуретов и доски, на которой висела карта. Рядом с картой стоял солидо-проектор. Поль сидел у стола, недалеко от доски. Он только что рассказал отцу о своем приключении с тележалом и о таинственном предателе.
Герцог остановился напротив сына и грохнул кулаком по столу:
— Хайват утверждал, что в доме нам нечего опасаться!
Поль нерешительно возразил:
— Я тоже сначала здорово разозлился. И тоже во всем обвинял Хайвата. А потом подумал, что угроза скрывалась не в самом доме, а снаружи. Согласись, что все было ловко придумано — просто и остроумно. Эта штука бы точно сработала, если бы не знания, которые дал мне ты и многие другие, в том числе и Хайват.
— Ты что, его защищаешь?
— Да.
— Он стал стар. Да, стар. И ему пора…
— Тем ценнее он для нас — из-за своего опыта. Много ли ты можешь припомнить случаев, когда Хайват ошибался?
— Скорее мне следовало бы его защищать, — ответил герцог, — а совсем не тебе.
Поль улыбнулся.
Лето подсел к сыну и положил руку ему на плечо:
— Ты очень повзрослел в последнее время, — он убрал руку. — Это меня радует, — и герцог улыбнулся в ответ на улыбку Поля. — Хайват сам себя накажет. Он обрушит на себя столько негодования, сколько не найдется ни у меня ни у тебя, вместе взятых.
Поль посмотрел поверх карты на черные ночные окна. Перила балкона тускло поблескивали в свете поплавковых ламп. За окнами что-то шевельнулось. В смутных очертаниях он различил фигуру часового в форме Атрейдсов. Поль оглянулся на белую стену позади отца, перевел взгляд на полированную столешницу и увидел собственные руки, крепко стиснутые в кулаки.
Дверь, напротив которой сидел герцог, резко распахнулась, и вошел Суфир Хайват, выглядевший еще более сморщенным и постаревшим. Он прошел вдоль всего стола и остановился прямо перед Лето.
— Милорд, — начал он, глядя куда-то над головой герцога, — мне только что сообщили, под какой удар я вас подставил. Мне не остается ничего другого, как просить о своей отста…
— Перестань ломать комедию и садись, — оборвал его герцог, ткнув пальцем в табурет, стоявший напротив Поля. — Если ты в чем и ошибся, так только в том, что переоценил  Харконненов. Со своими куриными мозгами они не могли придумать ничего более умного. Мы же не можем предугадать все их глупости. Мой сын сказал мне, что избежал их ловушки исключительно благодаря знаниям, полученным у тебя. Ни под какой удар ты никого не подставил, — он похлопал ладонью по табурету. — Садись, кому говорят!
Хайват неловко присел.
— Но…
— Я не желаю больше ничего слушать об этом. Инцидент исчерпан. У нас есть дела и поважнее. Где остальные?
— Я приказал им обождать снаружи, пока я…
— Давай зови.
Хайват наконец посмотрел в глаза герцогу.
— Мой господин, я…
— Я знаю, Суфир, кто мои настоящие друзья, — , сказал Лето. — А теперь зови остальных.
Хайват судорожно сглотнул.
— Сию минуту, мой господин, — он резко крутанулся на вращающемся сиденье и, обратившись к двери, крикнул: — Джерни, пусть входят!
В комнату вошли Халлек, а за ним группа людей — мрачные и серьезные штабные офицеры, за которыми с озабоченным видом шли молодые адъютанты и представители технических служб. Они стали рассаживаться, и комната наполнилась гулом приглушенных голосов. Над столом повис легкий аромат рахага — мозгового стимулятора.
Оглядывая своих людей, герцог сказал:
— Для желающих имеется кофе.
Про себя он подумал: Славные подобрались ребята. В войне, которую мы ведем, без такой команды попросту пропадешь.  Он подождал, пока из соседней комнаты принесут и поставят на стол кофе. Вглядываясь в людей, он видел, как они устали.
Придав лицу энергичное, решительное выражение, герцог встал и постучал костяшками пальцев по столу, призывая к вниманию.
— Ну-ну, господа, — начал он. — До чего же сильны в человеке захватнические инстинкты! Даже выполняя простейший приказ Императора, мы обрушились на бедную планету, как настоящие агрессоры.
За столом раздались легкие смешки. Поль оценил, насколько точно его отец выбрал правильный тон для поднятия настроения. Даже легкая усталость в его голосе и та была уместна.
— Я думаю, прежде всего нам следовало бы послушать, что еще Суфир может добавить к своему докладу о вольнаибах. А, Суфир?
Хайват поднял глаза.
— Я мог бы добавить к основному рапорту еще кое-какие экономические соображения, но скажу только, что при ближайшем рассмотрении вольнаибы все больше и больше походят на тех союзников, в которых мы нуждаемся. Они пока выжидают — присматриваются к нам. Но все идет к тому, что скоро у нас установятся доверительные отношения. Они уже прислали нам подарки— защитные костюмы собственного производства, так называемые влагоджари, карты нескольких участков пустыни — вокруг тех городов, где открыто поддерживают Харконненов, — он снова опустил взгляд. — Полученные от них сведения оказались абсолютно достоверными и очень помогли нам в переговорах с Императорским судьей-наблюдателем. Кроме этого, они прислали еще кое-какую мелочь — украшения для леди Джессики, пряности, вина, местные сласти, лекарства… Мои люди как раз сейчас проверяют все это. Но, похоже, все чисто.
— Тебе нравятся эти люди, Суфир? — спросили с другого конца стола.
Хайват повернулся туда.
— Дункан Айдахо говорит, что они достойны восхищения.
Поль взглянул на отца, потом на Хайвата и отважился задать вопрос:
— Есть у тебя какие-нибудь сведения об их численности?
Хайват посмотрел на мальчика.
— Судя по количеству приготавливаемой пищи и еще кое-каким признакам, Айдахо решил, что в сиче, где его поселили, около десяти тысяч человек. Их вождь сказал, что управляет общиной в две тысячи домов. У нас есть основания полагать, что у них много таких общин. И все они подчиняются кому-то, кого вольнаибы называют Лит.
— Это что-то новенькое, — сказал Лето.
— Сведения еще не проверены, мой господин. Вполне возможно, что Лит — просто местное божество.
Еще один офицер откашлялся и спросил:
— А правда, что у них есть связи с контрабандистами? — Как раз тогда, когда Айдахо туда прибыл, деревню покидал караван контрабандистов с большим грузом пряностей. У них были вьючные животные, и они говорили, что им предстоит восемнадцать дней пути.
— Похоже, — сказал герцог, — что контрабандисты навещают нас теперь вдвое чаще — пользуются смутным временем. Этот вопрос нужно будет серьезно обдумать. То, что их фрегаты летают без патента, не должно нас слишком беспокоить, так было всегда. А вот то, что мы их совершенно не контролируем, — это уже плохо.
— У вас есть план, мой господин? — спросил Хайват.
Герцог посмотрел на Халлека.
— Джерни, я хотел бы, чтобы ты возглавил делегацию, или, если хочешь, посольство, к этим романтически настроенным, свободным торговцам. Скажи им, что я готов закрыть глаза на все их делишки, если они будут платить мне герцогскую десятину. По прикидкам Хайвата, они тратят на наемников и на подкуп в четыре раза больше.
— А если об этом пронюхает Император? — спросил Халлек. — Он очень ревниво относится к прибылям своего АОПТ, милорд.
— Все деньги мы будем открыто перечислять на счет Саддама IV и списывать их с наших налогов, — улыбнулся герцог. — И пусть Харконнены попробуют что-нибудь против этого возразить! Заодно мы покончим со взятками и разделаемся с местными чиновниками, которые разжирели тут при Харконненах.
Халлек весело ухмыльнулся,
— Ну, милорд, это будет эффектный удар. Хотел бы я видеть рожу барона, когда он услышит про вашу идею!
Лето повернулся к Хайвату.
— Суфир, ты купил конторские книги, про которые рассказывал?
— Да, милорд. Правда, пришлось дать еще одну взятку. Они сейчас у нас, в работе. Я их наскоро просмотрел и могу кое-что рассказать.
— Расскажи, расскажи.
— Каждые тридцать стандартных дней Харконнены снимали отсюда триста миллиардов солярий.
Над столом воцарилось молчание. Даже молоденькие адъютанты, которые тихо изнывали от скуки, выпрямились на табуретках и обменялись многозначительными взглядами.
— Все, все проглотят они: и безбрежность морей, и сокровища, скрытые под песками, — пробормотал Халлек.
— Вам все ясно, джентльмены? — спросил герцог. — Я думаю, среди присутствующих нет столь наивных, чтобы полагать, будто Харконнены собрали вещички и убрались отсюда только потому, что это им приказал наш драгоценный Падишах-Император?
Офицеры зашептались и одобрительно закивали.
— Прошу всех хорошенько запомнить эту информацию, — герцог снова повернулся к Хайвату. — Теперь пора осветить обстановку с оборудованием. Сколько дюноходов, комбайнов, передвижных фабрик они нам оставили?
— Полный комплект, как сказано в Императорской описи, заверенной у Императорского судьи-наблюдателя, милорд, — ответил Хайват. Он подал знак адъютанту, чтобы тот принес ему папку. Раскрыв ее на столе, он продолжал: — Правда, они забыли упомянуть, что из дюноходов в строю меньше половины, что только одна треть укомплектована грузовыми махолетами, чтобы доставлять их в пустыню по воздуху. Что все, оставленное нам Харконненами, вот-вот сломается или попросту развалится. Можно считать, что нам крупно повезет, если хотя бы половину оборудования удастся запустить. И если хоть четверть этого проработает полгода, то это будет просто чудо.
— Очень мило. Так мы и думали, — кивнул Лето. — Ну что же, переходи к цифрам.
Хайват снова заглянул в папку.
— Около девятисот тридцати передвижных фабрик могут быть запущены в ближайшие несколько дней. Шестьдесят два… и еще пятьдесят махолетов сопровождения, разведки и наблюдения за погодой. Грузовые махолеты… так, чуть меньше тысячи.
— А не дешевле будет договориться с Гильдией и вывести на орбиту один из наших фрегатов для наблюдения за погодой? — спросил Халлек.
Герцог посмотрел на Хайвата:
— Как тебе такая идея, Суфир?
— Этот вариант не проходит, — ответил Хайват. — Представитель Гильдии отказался вести с нами переговоры. Он намекнул мне — как ментат ментату, — что нам такая роскошь не по карману. Даже если дела у нас пойдут хорошо. Я полагаю, мы должны сначала выяснить, в чем тут дело, а уж потом снова выходить на Гильдию.
Один из адъютантов Халлека на дальнем конце стола буркнул:
— Но ведь это нечестно! По справедливости…
— По справедливости? — герцог повысил голос. — Кто это здесь захотел справедливости? Мы устанавливаем здесь собственную справедливость. И если это у нас не получится, будем считать, что мы проиграли. Может, вы уже пожалели, что связались с нами, господин офицер?
Офицер вскочил.
— Нет, мой господин. Вы совершенно правы. Эта планета — самое прибыльное место во всей Вселенной, и мы не должны выпускать ее из рук. Я пойду за вами повсюду, мой господин. Простите мою несдержанность, но… — он пожал плечами, — иногда нам становится обидно…
— Это я понимаю, — ответил Лето. — Давайте только договоримся не заводить больше нытья про справедливость. По крайней мере, пока у нас остаются две вещи — наши руки и свобода, чтобы пустить их в ход. Кому. тут еще обидно? Прошу не стесняться Здесь все свои, так что допускается полная свобода мнений.
Халлек откашлялся.
— Меня вот что раздражает, мой господин. Почему с нами нет добровольцев из других Великих Домов? Они величают вас «Лето Справедливый» и клянутся в вечной дружбе, а как до дела — так в кусты!
— Они просто еще не определились, чья возьмет, — усмехнулся герцог. — Большинство из Домов потому и нагуляли себе жирок, что предпочитали не рисковать. Это тоже стратегия, мы не можем порицать их за это. Можем только презирать, — он обернулся к Хайвату. — Мы обсуждали оборудование. Может, ты покажешь нам проекции нескольких образцов, чтобы люди представляли себе технику?
Хайват кивнул и дал знак одному из своих офицеров включить солидо-проектор.
На столе, ближе к герцогу, появилось объемное изображение. Некоторые из сидящих на другом конце стола встали, чтобы лучше видеть.
Поль наклонился вперед, пристально рассматривая машину.
Вокруг нее, для масштаба, расположились крошечные человеческие фигурки. В длину она, прикинул он, была метров сто двадцать, а в ширину — сорок. Вытянутый приплюснутый корпус покоился на широких гусеницах.
— Перед нами передвижная фабрика, — начал Хайват. — Для солидо-проекции мы выбрали экземпляр, который более или менее на ходу. Эту посудину привезли сюда с первой партией Императорских планетологов, но она каким-то чудом еще держится. Хотя никто не может мне объяснить почему.
— Если это та, что называется «Старушкой Кэтти», то ей и впрямь пора в музей, — сказал один из адъютантов. — Я думаю, Харконнены держали ее в воспитательных целях — работай как следует, парень, а то пошлем тебя на «Старушку Кэтти».
Офицеры захихикали.
Но Поль постарался не впасть в игривое настроение. Он сосредоточенно изучал фабрику и наконец сформулировал свой вопрос. Указывая на солидо-проекцию пальцем, он спросил:
— Хайват, а на планете есть песчаные черви, способные заглотить эту штуковину целиком?
За столом тут же воцарилось молчание. Герцог про себя чертыхнулся, но потом подумал: Ничего, они должны отдавать себе отчет в том, что такое Аракис. 
— Черви, которые могут заглотить такую фабрику за один прием, водятся в центральных районах пустыни, — спокойно ответил Хайват. — Те, что обитают поближе к Большому Щиту, где добывается основное количество пряностей, могут без труда раскрошить ее на кусочки.
— А почему бы нам не использовать силовые щиты? — спросил Поль.
— По донесениям Айдахо, применение щитов в открытой пустыне абсолютно исключается. Даже простой персональный щит-пояс привлекает к себе червей с расстояния в несколько сот метров. Похоже, силовые поля каким-то образом возбуждают их аппетит. По крайней мере, так говорят вольнаибы, и у нас нет причин сомневаться в их словах. Во всем сиче Айдахо не видел ни единого намека на щит.
— Ничего похожего? — недоверчиво спросил Поль.
— Было бы непросто спрятать силовое оборудование в деревушке в несколько тысяч домов. У Айдахо был свободный доступ ко всем объектам. Он нигде не заметил ни щитов, ни генераторов.
— Темное дело, — задумчиво протянул герцог.
— С другой стороны, есть свидетельства, что Харконнены очень широко использовали щиты, — продолжал Хайват. — В любом самом захолустном гарнизонном городишке имеются станции техобслуживания, на которых полным-полно запчастей к силовой технике.
— Может, у вольнаибов есть какой-нибудь способ уничтожать щиты? — спросил Поль.
— Вряд ли, — ответил Хайват. — Теоретически это возможно, но чтобы проделать такой фокус, нужен электростатический разрядник величиной с полпланеты.
— Ну, мы бы знали об этом, — сказал Халлек. — У контрабандистов тесные связи с вольнаибами. Если бы на Аракисе было что-то подобное, они бы заметили. А если заметили, то наверняка бы украли и на следующий день начали бы торговать по всей Вселенной.
— Мне не нравится, когда вопросы такой важности остаются без ответа, — нахмурился герцог. — Суфир, я хочу, чтобы ты приложил все усилия и разобрался, в чем тут дело.
— Мы уже работаем в этом направлении, милорд, — он откашлялся. — Но Айдахо утверждает, что вольнаибы совершенно однозначно относятся к щитам — считают их абсолютно бесполезной вещью.
Герцог недовольно посмотрел на него.
— Мы, кажется, обсуждаем оборудование по добыче пряностей, — сказал он.
Хайват снова подал знак адъютанту.
Трехмерное изображение фабрики сменилось крылатым агрегатом, также окруженным крохотными человеческими фигурками.
— Это грузовой транспорт. Махолет с повышенной грузоподъемностью, предназначенный для доставки фабрики в районы залегания пряностей. Он же обеспечивает ее экстренную эвакуацию при появлении песчаных червей. Они всегда появляются, — Хайват усмехнулся. — Процесс сбора пряностей достаточно однообразен — хапнул, сколько можно, и бежать.
— Как раз в духе Харконненов, — заметил Лето.
Раздавшийся смех показался Полю неестественно громким.
Место транспорта занял обычный махолет.
— Махолеты не представляют из себя ничего особенного. Кое-какие доработки сделаны для увеличения радиуса действия. Больше внимания уделено герметичности — защите от песка и пыли. Щитами оборудован только каждый тридцатый. Возможно, для увеличения дальности полетов решили пожертвовать генератором поля.
— Снова силовые щиты, — прервал Хайвата герцог. — Не нравится мне это. Про себя он подумал: Не очередная ли это харконненская ловушка? Не значит ли это, что мы не сможем даже воспользоваться щитами наших фрегатов, если придется спасаться бегством?  Он тряхнул головой, словно отгоняя предательскую мысль, и сказал:
— Перейдем к экономическим расчетам. Ты уже прикидывал предполагаемую прибыль?
Хайват перевернул две страницы в своем блокноте.
— После оценки затрат на ремонт и приведение оборудования в рабочее состояние можно сделать примерные расчеты прибыли. Мы, естественно, исходили из заниженных цифр, — он закрыл глаза, впадая в свойственное ментатам состояние полутранса. — При Харконненах расходы на обслуживание и выплату заработной платы удерживались на уровне четырнадцати процентов. При благоприятном стечении обстоятельств мы сможем удержаться на тридцати процентах. С учетом амортизации капитальных фондов, отчислений в АОПТ и расходов на вооружение наша прибыль составит жалкие шесть-семь процентов. Это до тех пор, пока мы не заменим изношенную технику. После этого мы сможем подняться до двенадцати — пятнадцати процентов, но не более, — он открыл глаза, — если, конечно, милорд не захочет подражать Харконненам.
— Мы будем создавать прочную и надежную базу, — ответил герцог. — Нам следует думать о другом проценте — сколько счастливых людей, и особенно вольнаибов, будет на нашей планете.
— И особенно вольнаибов, — подхватил Халлек.
— На Каладане, — продолжал герцог, — нам удалось сосредоточить наши силы на море и в воздухе. Здесь нам надо постараться добиться этого в условиях пустыни. Для этого, возможно, придется сделать ставку на воздушный флот. Но, возможно, и нет. Я обращаю ваше внимание на отсутствие махолетных щитов, — он покачал головой. — Харконнены могли рисковать своими специалистами. В случае чего они завезли бы новых. Нам рассчитывать не на что. На каждый участок мы можем выставить только определенное число людей.
— Значит, придется смириться с уменьшением прибыли и снижением производительности, — ответил Хайват. — Первые два сезона выход продукции будет составлять примерно треть от среднего уровня при Харконненах.
— Пускай. Этого мы и ожидали. Сейчас нам надо поскорее установить отношения с вольнаибами. Я желаю иметь пять полностью укомплектованных батальонов к тому дню, когда к нам нагрянет первая ревизия из АОПТ.
— У нас не так много времени, мой господин, — сказал Халлек.
— Совсем немного. При первой же возможности здесь появятся сардукары, переодетые в харконненскую форму. Как ты думаешь, сколько батальонов они смогут сюда забросить, Суфир?
— Четыре-пять, мой господин, не больше. Гильдия держит свои цены на транспортные лайнеры.
— Вот я и говорю, пять батальонов вольнаибов плюс наши собственные ребята. Захватим в плен несколько сардукаров, а потом выставим их на собрании Ассамблеи. Тогда дело примет совсем другой оборот. Кое-кому будет не до прибылей.
— Приложим все наши усилия, мой господин.
Поль посмотрел на отца, потом на Хайвата и внезапно осознал, сколь стар ментат, служивший уже трем поколениям Атрейдсов. Очень стар. Это было заметно по его слезящимся глазам, морщинистым щекам, обожженным экзотическими ветрами, по сутулым плечам и ярким губам, сделавшимся совершенно малиновыми от сока сафо.
Как много зависит от одного старого-престарого человека,  подумал Поль.
— Мы ведем тайную войну, войну ядов и наемных убийц, — сказал герцог. — Нам еще многое предстоит сделать. Суфир, доложи нам, что тебе известно об оставленной здесь агентурной сети Харконненов.
— Мы выявили двести пятьдесят девять наиболее важных агентов, милорд. Диверсанты — не более трех групп, всего около сотни человек.
— К каким социальным группам они относятся? — спросил Лето. — Я имею в виду, насколько они состоятельны?
— В основном это достаточно обеспеченные люди, милорд. Большей частью предприниматели.
— Подбрось всем поддельные паспорта. Потом вызови в суд, пригласи судью-наблюдателя и предъяви официальное обвинение в проживании по фальшивым документам. Имущество конфискуешь подчистую, семьи отправишь в ссылку, в общем — пустишь по миру. И проследи, чтобы были отчислены десять процентов в императорскую казну. Все должно быть абсолютно законно.
Суфир улыбнулся, и за малиновыми губами обнажились желтые в красных пятнах зубы.
— Очень благородно с вашей стороны, милорд. Я, к своему стыду, до этого не додумался.
Халлек с хмурым видом оглядел сидящих за столом и удивился мрачному выражению на лице Поля. Остальные кивали и улыбались.
Плохо,  думал Поль. Это не выход. Остальные ожесточатся: мы отрезаем им возможность перейти на нашу сторону. 
Он знал, что в настоящей вендетте позволено все, что она ведется без правил. Но в любом случае решение отца приносило им больше вреда, чем пользы.
— «И стал я пришельцем в чужой земле», — процитировал Халлек.
Поль оглянулся на него — он узнал цитату из Оранжевой Католической Книги. Похоже, Джерни тоже не по душе нечестная игра. 
Герцог Лето задумчиво смотрел в ночной мрак за окнами. Потом он перевел взгляд на Халлека.
— Да, Джерни, сколько рабочих ты уговорил остаться с нами?
— Всего двести шестьдесят восемь, мой господин. Можно считать, что нам здорово повезло. Все они очень нужных нам специальностей.
— Только-то? — герцог поджал губы. — Ну, хорошо. Тогда передай по постам…
Шум у дверей не дал ему договорить. Мимо стоящих там часовых прошел Дункан Айдахо. Он поспешно обогнул длинный стол и склонился к уху герцога.
Лето замахал на него рукой:
— Вслух, вслух, Дункан. Ты же видишь, это заседание штаба.
Поль внимательно смотрел на Дункана, в который раз отмечая его стремительность, точность движений и гибкость — качества, делающие его учителя непревзойденным мастером боя. Айдахо повернул к нему круглое загорелое лицо, взгляд глубоко посаженных глаз, не узнавая, скользнул по Полю. Но под наигранным возбуждением мальчик распознал глубокую сосредоточенность.
Айдахо медленно оглядел всех присутствующих и сказал:
— Мы только что перехватили группировку харконненских наемников, переодетых вольнаибами. Но вольнаибы направили нам гонца с предупреждением. В схватке он был тяжело ранен наемниками. Мы направили его сюда, чтобы наш военврач мог его осмотреть, но по дороге он скончался. Бедняга здорово мучался, но мы сделали все, что было в наших силах. Однако один его поступок меня удивил: когда его сюда несли, он пытался выбросить некий предмет, — Айдахо посмотрел на герцога. — Нож, милорд. Такой, каких мы никогда не видели.
— Ай-клинок? — спросил кто-то.
— Я в этом не сомневаюсь. Молочно-белый и светится изнутри своим собственным светом, — он сунул руку во внутренний карман и вытащил ножны, из которых торчала черная рукоятка с углублениями для пальцев.
— Не смей обнажать лезвие!
Резкий, пронзительный голос, раздавшийся из дальнего конца зала, заставил всех обернуться.
В дверях, перегороженных алебардами часовых, стоял высокий человек, с головы до пят закутанный в длинные желтые одежды. В узкую щель капюшона виднелась черная маска. Она закрывала все лицо, кроме глаз, — совершенно синих, без какого-либо намека на белки.
— Позвольте ему войти, — прошептал Айдахо.
— Пропустите его, — приказал герцог.
Часовые после мгновенного замешательства опустили алебарды.
Незнакомец проскользнул в комнату и встал перед герцогом.
— Это Стилгар, вождь сича, в котором я жил, — пояснил Айдахо.
— Приветствую вас, господин вождь, — обратился к нему Лето. — Так почему же вы не рекомендуете нам обнажить этот кинжал?
Стилгар повернулся к Дункану:
— Живя среди нас, ты соблюдал наши обычаи. Тебе я мог бы позволить увидеть нож человека, бывшего твоим другом, — его взгляд скользнул по остальным офицерам. — Но я не знаю никого из тех, кто рядом с тобой, и опасаюсь, что ты можешь осквернить честное оружие.

— Я — герцог Лето Атрейдс. Не удостоите ли вы меня чести посмотреть этот клинок?
— Я позволю тебе заслужить это право, — ответил Стилгар и, как бы подавляя поднявшийся за столом ропот, поднял жилистую руку и вновь обратился к Дункану: — Я напоминаю тебе, что это нож человека, бывшего твоим другом.
Пользуясь наступившим молчанием, Поль внимательно изучал незнакомца, излучавшего величие всем своим видом. Это был настоящий вождь — вождь вольнаибов. 
Какой-то офицер неподалеку от Поля пробормотал:
— Кто он такой, чтобы указывать на наши права на Аракисе?
— В народе говорят, будто герцог Лето собирается управлять на благо своих подданных, — заговорил вольнаиб. — Я хочу тебе сказать, как мы это понимаем: ты должен помнить об ответственности, которая лежит на тех, кто видел обнаженный ай-клинок, — он бросил быстрый взгляд на Айдахо. — Они становятся нашими братьями. И не имеют права покидать Аракис без нашего позволения.
Возмущенный Халлек и еще несколько человек вскочили со своих мест.
— Никто, кроме герцога Лето…
— Минуточку, — сказал Лето. Его неожиданно мягкий голос остановил их. Ситуация не должна выходить из-под контроля,  решил он. — Я испытываю глубокое уважение к любому, кто относится с таким же уважением ко мне. По словам Дункана, я вам многим обязан. А я всегда  плачу свои долги. Если ваши обычаи требуют, чтобы этот кинжал оставался в ножнах, пусть будет так, но по моему приказу,  И если мы можем как-то почтить память человека, отдавшего за нас жизнь, вам нужно только сказать нам, как именно.
Вольнаиб в упор смотрел на герцога, потом медленно отодвинул в сторону маску, обнаружив под ней прямой нос и рот с полными губами, скрытый в черной с шелковистым отливом бороде, наклонился к столу и плюнул на полированную поверхность.
Все сидевшие вокруг стола офицеры вскочили, но тут в зале прогремел голос Дункана:
— Стойте!
Наступила полная тишина, и Айдахо заговорил:
— Мы благодарим тебя, Стилгар, за то, что ты поделился с нами влагой своего тела. Мы принимаем ее и ценим великодушие, с которым ты сделал это.
С этими словами Айдахо тоже плюнул на стол прямо перед герцогом. Потом он повернулся к Лето и объяснил:
— Вспомните, насколько драгоценна вода на Аракисе, мой господин. Это знак величайшего уважения.
Лето опустился в кресло, поймал взгляд сына, увидел понимающую улыбку на его лице и почувствовал, что, по мере того как до людей доходит смысл сказанного Айдахо, напряженность начинает спадать.
Вольнаиб снова обратился к Айдахо:
— Ты хорошо показал себя, Дункан Айдахо, когда жил среди моих людей. Что привязывает тебя к твоему герцогу?
— Он просит, чтобы я остался с ними, мой господин, — сказал Дункан.
— Он что, имеет в виду двойное гражданство? — усмехнулся Лето.
— Вы хотели бы, чтобы я пошел с ним, мой господин?
— Я хотел бы, чтобы ты принял собственное решение, — ответил герцог, понимая, что ему не удалось подавить раздражение в своем голосе.
Айдахо внимательно посмотрел на вождя вольнаибов:
— Ты согласен взять меня на таких условиях, Стилгар? Возможно, временами мне придется возвращаться на службу к моему герцогу.
— Ты хорошо сражаешься и проявил себя нашим верным другом, — ответил Стилгар и посмотрел на герцога: — Пусть будет так: этот человек, Айдахо, оставит у себя ай-клинок как знак своей преданности вольнаибам. Конечно, ему придется пройти обряд очищения и выполнить все ритуалы. Но все это вполне исполнимо. Он станет вольнаибом и будет служить Атрейдсам. В этом нет ничего необычного, ведь и Лит служит двум господам.
— Дункан? — спросил герцог.
— Я все понял, мой господин.
— Значит, решено.
— Твоя вода — наша вода, — торжественно сказал Стилгар. — Тело нашего брата останется у твоего герцога. Его вода будет принадлежать Атрейдсам. Отныне мы связаны узами воды.
Лето вздохнул и перевел глаза на Хайвата. Их взгляды встретились. Ментат кивнул — он выглядел очень довольным.
— Я буду ждать внизу. Пусть Айдахо пока попрощается с друзьями. Нашего погибшего брата звали Тюрок. Запомните, это вам пригодится, когда его душа покинет тело. Имя вашего нового друга — Тюрок.
Стилгар собрался уходить.
— Вы не хотели бы задержаться у нас? — спросил его Лето.
Вольнаиб обернулся, привычным жестом надвинул на лицо маску, что-то под ней подправил. Полю показалось, что под нею мелькнуло нечто вроде тонкой блестящей трубочки.
— А разве есть причины задерживаться? — спросил вольнаиб.
— Мы могли бы воздать вам должные почести.
— Моя честь требует, чтобы я как можно скорее оказался в другом месте, — ответил Стилгар. Он бросил быстрый взгляд на Айдахо, круто развернулся и прошел мимо стоящих у дверей часовых.
— Если остальные вольнаибы такие, как он, мы можем сослужить друг другу неплохую службу, — сказал ему вслед герцог.
— Это превосходный образец, мой господин, — сухо ответил Айдахо.
— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь, Дункан?
— Я выполняю обязанности вашего посла к вольнаибам, мой господин.
— От тебя очень многое зависит, Дункан. Мы собираемся набрать из этих людей по крайней мере пять батальонов до того, как сардукары на нас навалятся.
— Придется немало поработать, мой господин. Вольнаибы очень свободолюбивый народ, — Айдахо немного помолчал и добавил: — Да, мой господин, еще вот что. Одного из харконненских наемников мы пристукнули как раз тогда, когда он пытался снять с мертвого вольнаиба его кинжал. Нам известно, что Харконнены пообещали вознаграждение в миллион солярий любому, кто принесет им хотя бы один ай-клинок.
Лето удивленно покачал головой.
— Неплохо. С чего это они решили так раскошелиться?
— Эти ножи делаются из зубов песчаного червя. Они у вольнаибов вместо пароля. Если у человека синие глаза без белков, то, показав ай-клинок, он может беспрепятственно пройти в любое поселение вольнаибов. Меня, например, они все равно будут каждый раз проверять. Я не похож на вольнаиба. Но…
— Питтер де Вриз, — пробормотал герцог.
— Это дьявольски хитрый человек, милорд, — подтвердил Хайват.
Айдахо спрятал ай-клинок во внутренний карман.
— Береги его как следует, — еще раз предостерег Дункана Лето.
— Я понимаю, милорд, — он похлопал по рации, закрепленной на портупее. — Я выйду на связь при первой возможности. Суфир знает мои позывные. Будем пользоваться военным языком, — он отдал честь, развернулся и поспешил за вольнаибом.
Торопливые шаги мерно застучали по коридору.
Герцог обменялся с Хайватом понимающими взглядами. Они улыбнулись.
— Нам еще очень много нужно сделать, мой господин, — хмуро буркнул Халлек.
— Можешь считать, что часть твоей работы мы сделали за тебя, — улыбнулся Лето.
— У меня еще есть материалы по биостанциям, — сказал Хайват. — Может, перенесем это на другой раз, мой господин?
— Это надолго?
— Во всяком случае, на летучке этот вопрос не решить. Вкратце: от вольнаибов получены сведения о том, что на Аракисе, еще когда он был просто императорской биостанцией, было построено около двухсот укрепленных исследовательских баз. Предполагается, что все они давно заброшены, но у нас есть информация, что до того их тщательно загерметизировали и опечатали.
— Склады с оборудованием? — быстро спросил герцог.
— Согласно донесениям, полученным от Дункана.
— Где они расположены?
— На этот вопрос они всегда отвечают одинаково: «Лит знает».
— «Бог знает», — пробормотал герцог.
— Возможно, не так, мой господин, — возразил Хайват. — Вы слышали, что Стилгар тоже упоминал это имя. Не исключено, что оно принадлежит конкретному человеку.
— «Служит двум господам», — задумался Халлек. — Похоже на цитату из какой-то священной книги.
— Ну, это тебе лучше знать.
Халлек улыбнулся.
— А этот наш судья-наблюдатель, — сказал герцог, — Императорский планетолог Каинз… Может, он знает, где находятся базы?
— Мой господин, — предостерег его Хайват, — Каинз служит непосредственно Императору.
— Император далеко, а мы близко. Мне нужны эти базы. Я просто уверен, что они набиты деталями, без которых нам не оживить нашу технику.
— Но, мой господин, — не унимался Хайват, — территория баз является собственностью Его Величества.
— Ты лучше вспомни, Хайват, какие здесь бури. Мы сможем списать на них что угодно. Были базы — и нету. Тащите-ка сюда Каинза, сейчас мы его расколем.
— Есть еще одно, мой господин, почему нам не стоило бы там хозяйничать. Дункан утверждал, что абсолютно точно знает, будто эти базы имеют какое-то важное значение для вольнаибов. Боюсь, что на этой почве у нас могут возникнуть осложнения.
Поль смотрел на лица окружавших его людей, видел, как тщательно они взвешивают свои слова. Все они казались глубоко озабоченными настроением его отца.
— Послушай Хайвата, папа, — сказал мальчик. — Он верно говорит.
— Мой господин, — продолжал увещевать герцога ментат, — я охотно допускаю, что мы найдем на базах необходимое для ремонта оборудование. Но это будет близоруким, стратегически неверным шагом. Нельзя действовать, не располагая полной информацией. Каинз наделен полномочиями судьи, данными ему Империей. Это никак нельзя упускать из виду. К тому же он пользуется уважением у вольнаибов.
— Значит, придумай какой-нибудь обходной маневр. По крайней мере, я хочу точно знать: существуют эти базы вообще или нет.
— Как прикажете, мой господин, — Хайват опустился на табурет и прикрыл глаза.
— Ну что, господа, — сказал герцог. — Всем ясно, что нас ждет впереди — работа. К ней мы все приучены. Кой-какой опыт у нас есть. Мы знаем, что нас ждет в случае успеха, и догадываемся, что с нами будет в случае провала. Вы все знаете, что кому делать. — Он посмотрел на Халлека. — Джерни, ты прежде всего займешься контрабандистами.
— «И был я послан к мятежному народу, обитающему в безводной земле», — с чувством произнес Халлек.
— Когда-нибудь я подловлю этого парня так, чтобы он не смог спрятаться за цитату. Тут-то мы и посмотрим на него голенького.
За столом раздался дружный смех, но звучал он довольно неестественно.
Герцог обернулся к Хайвату.
— На этом этаже сделаешь еще один командный пост для организации работы связи и спецслужб. Когда освободишься, подходи ко мне.
Хайват поднялся и беспомощно огляделся, словно ища поддержки. Потом он повернулся и пошел прочь. За ним потянулись остальные. Люди скрипели табуретками, вскакивали, спешили, торопливо пробирались к выходу, сталкивались в дверях.
Как скомканно все закончилось,  подумал Поль, глядя в спины последних выходящих офицеров. Все прежние заседания штаба завершались в чуть торжественной атмосфере строгой определенности. Сегодня же все было угловато, неловко, и еще этот дурацкий невнятный спор под конец…
Впервые. Поль позволил себе подумать о поражении как о чем-то реальном. Не потому, что боялся или вдруг поверил в предсказания Преподобной Матери — просто он почувствовал, что должен быть готовым к любому исходу событий.
Отец сам не верит в победу,  думал он. Наши дела, оказывается, совсем не так хороши. 
А Хайват… Поль вспомнил, как вел себя во время заседания старый ментат: бесконечные запинки, неуверенные движения…
Хайват чем-то очень серьезно озабочен.
— Тебе лучше бы провести остаток ночи здесь, сынок, — сказал герцог. — Все равно скоро рассвет. Я передам твоей матери, чтобы она не волновалась, — он медленно, неловко поднялся. — Составь вместе несколько табуреток и прикорни до утра,
— Я совсем не устал, мой господин.
— Как хочешь.
Герцог сложил руки за спиной и. начал расхаживать взад и вперед вдоль стола.
Как зверь в клетке,  подумал Поль.
— Ты хочешь поговорить с Хайватом о возможном предательстве? — спросил он.
Герцог остановился рядом с сыном и ответил, обращаясь к темным окнам:
— Возможность предательства мы уже обсуждали тысячу раз.
— Но старуха говорила так уверенно… А это письмо, которое нашла мама?
— Все необходимые меры уже приняты. — Герцог оглядел комнату, и Поль увидел в глазах отца выражение, как у загнанного зверя. — Оставайся здесь. Мне надо еще обсудить с Суфиром вопросы организации командного поста. Он отвернулся от Поля и вышел, кивнув часовым.
Поль продолжал смотреть на место, где только что стоял отец. Зал показался ему пустым еще до того, как герцог вышел за дверь. И ему вспомнились зловещие слова Преподобной Матери: «…для отца — ничего».

~ ~ ~

В самый первый день, когда Муад-Диб с семьей проезжал по улицам Аракина, некоторые из местных жителей, вспомнив древние легенды и пророчество, отважились несколько раз выкрикнуть из толпы: «Махди!» Но их возгласы звучали скорее вопросительно — они только надеялись увидеть в мальчике предсказанного пророками Лизан аль-Гаиба или «Голос из Внешнего Мира». Кроме этого, их внимание привлекла его мать, поскольку они знали, что она бен-джессеритка, а значит, тоже — «Голос из Внешнего Мира».
Принцесса Ирулан, «Первое знакомство с Муад-Дибом».

Как и сказал ему часовой, герцог обнаружил Хайвата одиноко сидящим в одной из угловых комнат. Из соседнего помещения доносились разговоры людей, устанавливавших там связное оборудование, но в самой комнате было сравнительно тихо. Герцог огляделся. Стены светло-зеленые, на столе, перед которым сидел ментат, постелена чистая бумага, рядом со столом три поплавковых стула, на спинках которых неопрятные пятна свежей краски от наспех замазанного харконненского вензеля в виде буквы «X».
— Стулья проверены, опасности нет. А где Поль, мой господин?
— Я оставил его в конференц-зале. Не хочу его отвлекать, пусто немного отдохнет.
Хайват кивнул, встал и закрыл двери в служебное помещение, отсекая посторонние звуки — жужжание приборов и болтовню радистов.
— Суфир, — сказал Лето, — меня занимают императорские и харконненские прянохранилища.
— Милорд?
Герцог поджал губы.
— Кто удивится, если здания складов будут случайно разрушены? — он поднял руку, не давая Хайвату сказать. — Плевать мне на неприкосновенность императорских территорий. Императору только на руку, если мы заставим Харконненов немного подергаться. Пусть барон посмеет рот раскрыть, ему придется признаться, что он делал запрещенные законом накопления!
Хайват покачал головой.
— Для этого придется выделить несколько офицеров, мой господин.
— Возьмем у Дункана. А может, кое-кто из вольнаибов захочет совершить межпланетное путешествие? Подумай, как насчет небольшого набега на Гиду Приму? Неплохой тактический ход, а, Суфир?
— Как прикажете, милорд, — Хайват повернулся, чтобы идти.
Герцог ясно видел, что старик нервничает. Думает, будто я ему не доверяю. Наверняка знает, что я получил дополнительную информацию о предателе. Надо поскорее его успокоить. 
— Суфир, — сказал он, — ты принадлежишь к одним из немногих, кому я доверяю полностью. Давай-ка обсудим еще кое-что. Ты знаешь, как тщательно мы всегда отбирали людей, чтобы к нам не затесался предатель. Но я получил два новых донесения.
Хайват обернулся и пристально посмотрел на герцога. Лето пересказал ему все, что услышал от Поля. Но ментат, вместо того чтобы войти в свой рабочий транс, еще больше смутился.
Герцог изучающе оглядел его и наконец сказал:
— Ты что-то скрываешь, старина. Мне следовало бы об этом догадаться еще по тому, как ты нервничал на совещании. Боялся брякнуть что-то лишнее?
Малиновые от сока сафо губы ментата вытянулись в тонкую прямую ниточку, от которой разбежались крохотные морщинки. Он заговорил, но лицо его по-прежнему казалось неподвижной маской:
— Милорд, я не знаю, как мне к этому подступиться.
— Как-нибудь подступись, Суфир, — усмехнулся Лето. — Мы друг от друга чего только не слышали. Уж ты-то, кажется, можешь позволить себе говорить все что угодно.
Хайват продолжал рассматривать его в упор, размышляя про себя: За это я его больше всего и люблю. Это воистину человек чести, и он заслуживает самого преданного к себе отношения. Почему я вынужден делать ему больно? 
— Ну?
Хайват пожал плечами.
— У нас имеется записка, вернее, обрывок. Мы перехватили ее у харконненского связного. Она адресована агенту по кличке Парди. У нас есть основания полагать, что Парди — главный резидент всей харконненской агентуры. Записка может иметь огромное значение… или вообще не иметь никакого. Все зависит от того; как ее толковать.
— И каких, же деликатных вопросов касается ваша записка?
— Не записка, милорд. Всего лишь фрагмент. Это был минимический фильм с прикрепленной к нему капсулой самоликвидации. Мы остановили действие кислоты и не допустили полного разрушения. Сохранилась только часть текста, но исключительной важности.
— Я слушаю.
Хайват потер пальцами губы.
— Текст таков: «…ето никогда не заподозрит, что угроза исходит от столь любимых им рук. Уже одно; это будет для него, смертельным ударом». Записка скреплена личной печатью барона. Подделка, исключается, я сам проверял.
— Стало-быть, ты подозреваешь… — заговорил герцог ледяным голосом.
— Я готов скорее отрубить себе руки, милорд, чем сделать вам больно. Но если это…
— …Леди Джессика, — оборвал его герцог, чувствуя, что ярость переполняет его. — А что удалось выжать из этого Парди?
— К несчастью, когда мы перехватили связного, Парди уже не было в живых. Связной, я думаю, ничего не знал о содержании записки.
— Несомненно.
Герцог покачал головой, пытаясь привести в порядок мысли: Что за грязное дело! Это просто немыслимо. Я знаю свою славную девочку. 
— Милорд, если…
— Нет! — рявкнул герцог. — Это какая-то ошибка.
— Тем не менее мы не можем пренебрегать этим фактом, милорд.
— Мы вместе уже шестнадцать лет! У нее было без счета возможностей для… К тому же ты сам проверял ее и заодно весь Бен-Джессерит!
Хайват горько ответил:
— Увы, я не всесилен.
— Говорю тебе, это невозможно! Харконнены хотят погубить род Атрейдсов — меня и Поля. Недавно они уже попытались. Ты можешь представить себе женщину, умышляющую против собственного сына?
— Возможно, она ничего и не замышляет против своего сына. А вчерашнее покушение — всего лишь ловкий трюк.
— Тележало? Исключено.
— Мой господин, считается, что она не знает своих родителей. А если знает? А если, скажем, она — сирота, причем сирота по вине Атрейдсов?
— Она бы давно что-нибудь сделала. Яд в вине или удар стилетом однажды ночью… Уж ей-то это было бы проще простого.
— Харконнены хотят погубить  вас, милорд. Это совсем не то же самое, что убить. Кровомщение — наука тонкая, не то что простая вендетта.
Герцог закрыл глаза. Он сгорбился и казался усталым и постаревшим. Не может быть,  думал он. Эта женщина открыла мне свое сердце. 
— Можно ли вернее погубить человека, чем внушить подозрение к тем, кого он любит? — прошептал он.
— Такой вариант мы тоже учли. Тем не менее…
Герцог открыл глаза. Он смотрел на верного ментата и думал: Пусть подозревает. Подозревать — его ремесло, а не мое. Лучше сделать вид, будто я поверил ему, чтобы он не утратил бдительность в следующий раз. 
— И что же ты собираешься делать?
— Прежде всего обеспечить постоянное наблюдение, милорд. С нее ни на минуту нельзя спускать глаз. Я позабочусь, чтобы у моих людей не возникало никаких препятствий. Для этой работы идеально подошел бы Айдахо. Через неделю или около того мы постараемся его отозвать. У меня есть молодой парень, которого мы как следует натаскали. Он прекрасно сможет заменить Дункана у вольнаибов. Очень способный дипломат.
— Смотри, с вольнаибами нужно тонкое обращение.
— Не беспокойтесь, мой господин.
— А что насчет Поля?
— Пожалуй, придется предупредить доктора Юха.
Лето повернулся к Хайвату спиной.
— Я во всем полагаюсь на тебя, Суфир.
— Постараюсь оправдать ваше доверие, милорд.
На это в самом деле можно рассчитывать,  подумал герцог. Не оборачиваясь, он сказал:
— Я хочу развеяться. Если буду нужен, то я в пределах здания. Пусть часовые…
— Милорд, перед тем как вы уйдете, я хотел бы показать вам фильм. Это первый, пока еще общий обзор религии вольнаибов. Если изволите вспомнить, вы просили меня подготовить доклад на эту тему.
Герцог немного помедлил.
— Это может обождать?
— Разумеется, милорд. Да, вы еще спрашивали, что они тогда орали. Слово «Махди». Оно относилось к молодому господину. Когда они…
— К Полю?
— Да, милорд. У них есть легенда, пророчество, если угодно, что к ним должен прийти вождь, сын бен-джессеритки, который дарует им подлинное освобождение. Обычные мессианские представления.
— Они приняли Поля за этого… этого?..
— Они только надеются, милорд, — Хайват протянул ему капсулу с фильмом.
Герцог взял ее и сунул в карман.
— Посмотрю попозже.
— Конечно, милорд.
— Сейчас мне нужно время… подумать.
— Да, милорд.
Лето глубоко, тяжело вздохнул и вышел. Закрыв за собой дверь, повернул направо, заложил руки за спину и отправился бродить по коридору. Он совершенно не замечал, куда идет: коридор, лестница, вестибюль, балкон, опять коридор. Люди вытягивались перед ним в струнку и отходили в сторону, давая дорогу.
Через какое-то время он снова оказался в конференц-зале. Там было темно, на столе спал Поль, укрытый плащом часового, под головой — солдатский вещмешок. Стараясь не шуметь, герцог прошел на балкон, который выходил на летное поле. На балконе, в углу, стоял часовой. В свете далеких огней космодрома он узнал герцога, отдал честь и замер по стойке смирно, ожидая приказаний.
— Вольно, — пробормотал Лето. Он прислонился к холодным балконным перилам и наклонился вниз.
Пустыня терялась в предрассветных сумерках. Он поднял глаза. Прямо над ним, как блестки на темно-синей шали, сверкали звезды. На юге, над самым горизонтом, светилась сквозь тонкую дымку вторая луна. Она словно смеялась над ним — презрительная, холодная, недоверчивая.
Герцог смотрел, как она опускалась за утесы Большого Щита, обливая их льдистым блеском. Она исчезла, и показалось, будто стало совсем темно и холодно. Лето поежился.
Гнев молнией сверкнул в его мозгу.
Больше я никогда не позволю Харконнену охотиться на меня и устраивать засады. Тоже мне, ходячая куча дерьма с куриными мозгами! Подлый палач! Тебе не удастся выжить меня отсюда.  С неожиданной печалью ему подумалось: Мне нужны зоркие глаза и острые когти, как ястребу среди мелких пташек.  И его пальцы неосознанно погладили ястребиный хохолок, вышитый на левом кармане.
На востоке мгла начала редеть, брызги света разлетелись по небу, словно соперничая со звездами. И наконец темный ремень горизонта лопнул, не в силах больше сдерживать туго налившийся рассвет.
Картина была поразительной красоты. Она целиком поглотила его внимание.
Да, есть вещи, которые хочется запомнить навсегда,  думал он.
Он никак не предполагал, что здесь возможна такая красота — багровый горизонт и охряно-пурпурные скалы. Впереди, за летным полем, блестели утренней росой огромные поляны, пестрящие алыми маками. Среди них, как следы великанских ног, темнели участки, усеянные фиалками.
— Красивое утро, мой господин, — сказал часовой.
— Угу.
Лето кивнул и подумал: А может, из этой планеты что-нибудь выйдет. Может, она еще станет уютным домом для моего сына. 
Далеко среди цветов он увидел движущиеся человеческие фигуры. Люди размахивали чем-то вроде серпов. Это были сборщики росы. Столь драгоценной была здесь вода, что даже росу собирали до единой капли.
Хотя, может быть, окажется, что Аракис — самое жуткое место во всей Вселенной,  продолжал размышлять герцог.

~ ~ ~

Это прозрение, наверное, одно из самых жестоких: узнать, что твой отец — простой человек, из плоти и крови.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

— Поль, я делаю очень скверное дело. Но я должен.
Герцог стоял рядом с портативным ядоловом, специально принесенным в зал перед завтраком. Щупальцы-датчики вяло раскинулись над столом, напоминая Полю гигантское дохлое насекомое.
Герцог не сводил глаз с выходивших на летное поле окон и наблюдал за далекими столбами пыли, вихрящимися в утреннем небе.
Поль сидел перед проектором, в который был заправлен коротенький книгофильм о религиозных культах вольнаибов. Он чувствовал себя неловко от того, что в фильме без конца упоминалось его имя — пленку составил один из Хайватовских экспертов.
«Махди»! 
«Лизан аль-Гаиб!» 
Он прикрыл глаза и вызвал в памяти крики толпы. Так вот на что они надеются!  Он вспомнил слова Преподобной Матери: Квизац Хадерак. И снова воспоминания пробудили в нем неясное предчувствие своего ужасного предназначения. И снова мир заполнился странным ощущением чего-то знакомого, чего он никак не мог распознать.
— Дрянное дело, — повторил герцог.
— Что вы имеете в виду, мой господин?
Лето повернулся к сыну.
— Харконнены надеются обмануть меня, посеяв недоверие к твоей матери. Они не знают, что я скорее готов перестать доверять самому себе.
— Я не понимаю, мой господин.
Герцог снова отвернулся к окнам. Белое солнце уже успело пройти основательную часть своего утреннего пути. Молочные лучи высвечивали облака пыли, застрявшие в глухих расщелинах Большого Щита.
Стараясь говорить тихо и медленно, чтобы сдержать гнев, герцог рассказал Полю о таинственной записке.
— Вы можете не доверять и мне, — произнес Поль.
— Они должны считать, что я им поверил. Пусть думают, что я так глуп, как им кажется. Все должно выглядеть правдоподобно. Даже твоя мать не должна догадываться, что я притворяюсь.
— Но, милорд! Почему?
— Тогда ее реакция не будет естественной. Да, она прекрасная актриса, но… в этой игре слишком высокие ставки. Я рассчитываю выкурить-таки отсюда предателя. Все должно выглядеть так, будто я ни в чем больше не сомневаюсь. А она… ей суждено страдать так, как она не страдала бы ни от чего другого.
— Но тогда зачем вы мне говорите об этом? Я ведь тоже могу вести себя неестественно?
— В этом деле никто за тобой особенно не наблюдает. Ты сможешь сохранить эту тайну. Должен, — он подошел к окну и заговорил, не оборачиваясь. — И еще, если со мной что-нибудь случится, ты расскажешь ей обо всем — что я никогда не сомневался в ней, ни на секунду. Я хочу, чтобы она знала об этом.
За словами отца Поль мгновенно распознал мысли о смерти и быстро ответил:
— С вами ничего не случится, мой господин. Ведь…
— Помолчи, сынок.
Поль внимательно смотрел на спину отца: плечи, поворот шеи, замедленные движения — все выдавало сильное утомление.
— Вы просто устали, папа.
— Я устал, —  согласился герцог. — Устал душой. Меня одолевают упаднические настроения всех Великих Домов. А ведь когда-то мы были сильными людьми!
— Наш Дом не в упадке! — рассердился Поль.
— Вот как?
Герцог обернулся к сыну, и тот увидел темные круги под сурово глядящими глазами и язвительную усмешку.
— Мне следовало бы жениться на твоей матери, сделать ее герцогиней. Но… пока я оставался холостяком, некоторые Дома могли надеяться породниться со мной. Те, у которых были дочери на выданье, — он пожал плечами. — И вот я…
— Мама мне говорила.
— Ничто так не располагает к себе подданных, как бравый командир. Я всегда старался поощрять бравые настроения,
— Ты очень хороший командир, — запротестовал Поль. — Ты очень хорошо управляешь. Люди любят тебя и добровольно идут за тобой.
— Да, моя служба информации и пропаганды одна из лучших, — герцог опять отвернулся к окну, — Аракис открывает нам гораздо большие возможности, чем могут даже подозревать в Империи. Тем не менее мне иногда представляется, что было бы лучше, если бы мы удалились в изгнание, стали опальным Домом. Иногда я просто хочу раствориться среди людей, потому что, чем больше высовываешься…
— Отец!
— Да, я устал.  Ты знаешь, что мы уже запродали пряное сырье, чтобы построить здесь киностудию?
— Мой господин?
— А как же без киностудии? Как же нам организовать информационную атаку на мозги местных жителей? Как они узнают, что мы замечательно ими управляем? А они должны это знать. Вот мы им и расскажем.
— Вам нужно отдохнуть, мой господин.
Герцог опять повернулся к сыну.
— У Аракиса есть еще одно преимущество, о котором я забыл упомянуть. Здесь всюду пряности. Ты их вдыхаешь и ешь практически с любой пищей. Как я выяснил, это обеспечивает естественный иммунитет почти ко всем ядам, перечисленным в «Руководстве для борьбы с наемными убийцами». Кроме того, из-за жесткой экономии воды тщательно контролируется каждая капля воды в любой пищевой продукции — овощах, хлебе, белковом производстве. С одной стороны, мы не в состоянии отравить своих подданных, с другой стороны, нам самим можно не бояться яда. Аракис сделает нас порядочнее и честнее.
Поль было заговорил, но герцог оборвал его;
— Мне нужно было кому-то сказать все это, сынок.
Он вздохнул и опять принялся рассматривать выжженный пейзаж, где теперь не было даже цветов — вытоптанные сборщиками росы, они умирали под утренним солнцем.
— На Каладане нам помогали править море и воздух. Здесь нам придется сделать ставку на пустыню. Вот какое наследство я тебе оставляю, Поль. Что будет с тобой, если со мной что-нибудь случится? Атрейдсы станут даже не Домом в изгнании, а загнанным Домом, за которым все и всегда будут охотиться.
Поль тщетно пытался отыскать нужные слова и не находил. Он никогда еще не видел отца таким подавленным.
— Тому, кто захочет удержать Аракис, — продолжал герцог, — возможно, придется заплатить собственной честью, — он указал туда, где за окном безжизненно висело черно-зеленое знамя Атрейдсов. — Может так обернуться, что этот честный флаг будет запятнан недостойными делами.
Поль нервно сглотнул. В словах отца звучала такая обреченность, что в груди у мальчика возникло ощущение пустоты.
Герцог достал из кармана тонизирующую таблетку и проглотил ее без воды.
— Сила и страх, — сказал он, — вот на чем стоит государство. Я распоряжусь, чтобы с сегодняшнего дня обращали больше внимания на твою подготовку. Будешь тренироваться с нашими десантниками. Что касается фильма, то все эти «махди» и «лизан аль-гаибы» могут стать для тебя последним шансом. Разберись с ними хорошенько.
Поль смотрел, как плечи отца распрямляются — начинала действовать таблетка, но его слова, полные сомнений и страха, не выходили у него из головы.
— Почему же задерживается эколог? — пробормотал герцог. — Я ведь приказал Суфиру доставить его рано утром.

~ ~ ~

Однажды мой отец, Падишах-Император, взял меня за руку и, благодаря полученным от матери урокам, я поняла, что он чем-то озабочен. Он повел меня вниз, в галерею, и мы остановились перед портретом герцога Лето Атрейдса. Я отметила сильное сходство между ними — моим отцом и изображенным на полотне человеком. То же утонченное, благородное лицо, те же резкие черты и холодный взгляд. «Дочь-принцесса, — сказал мне отец, — как бы я хотел, чтобы ты была старше в тот год, когда герцог искал себе женщину». Моему отцу было тогда 71, но выглядел он не старше этого человека на портрете. Мне было всего лишь 14, но я до сих пор помню, как остро я ощутила в тот момент желание отца — чтобы герцог был его сыном. Император очень переживал из-за того, что политические соображения делали их врагами.
Принцесса Ирулан, «В доме моего отца».

Первая встреча с людьми, которых ему было приказано обмануть и предать, потрясла доктора Каинза. Он всегда гордился тем, что он ученый, для которого народные легенды представляют чисто научный интерес, служат ориентиром в изучении древних культур. Однако мальчишка слишком уж точно соответствовал старинному пророчеству, У него «в глазах жил вопрос», и он в самом деле казался «исполненным истины».
Конечно, пророчество оставляло определенную свободу истолкования: Богиня-Мать могла как привезти Мессию с собой, так и родить Его уже здесь. Тем не менее схожесть описаний и облика этих людей выглядела очень странно.
Они встретились поздно утром на взлетной полосе аракинского аэродрома, рядом с административным корпусом. Неподалеку мягко урчал двигателями приземистый махолет без опознавательных знаков, похожий на неуклюжее насекомое. У махолета стоял часовой с саблей наголо. От силового поля щита часового воздух вокруг него еле заметно подрагивал.
Заметив это, Каинз усмехнулся про себя: Они еще узнают, что такое щиты на Аракисе! 
Планетолог поднял руку, давая сигнал своим телохранителям-вольнаибам отступить назад, и направился к входу в здание — темной дыре в обшитой пластиком громаде. Толку-то от этих небоскребов,  думал он, все на виду. То ли дело убежища в пещерах! 
Его внимание привлекло оживление у входа. Он остановился и, пользуясь случаем, подстроил регулировку своего защитного влагоджари на левом плече,
Двери широко распахнулись. Оттуда быстрым шагом вышли атрейдсовские солдаты. Они были в полном вооружении: тяжелые глушаки, короткие мечи и щиты. Потом показался высокий человек, с ястребиным лицом, смуглой кожей и темными волосами. На нем был плащ-джубба с гербом Атрейдсов на груди, но по тому, как он его носил, становилось понятно, что человек еще не привык к такого рода одеянию. Плащ постоянно путался в ногах, и это сбивало его шаг.
Рядом с ним шел мальчик, такой же темноволосый, но с более круглым лицом. Он казался маловат для своих пятнадцати лет — Каинз знал его возраст. Но чувствовалось, что юное, гибкое тело умеет слушаться своего хозяина. Он держался очень уверенно. Казалось, что он знает и видит вокруг себя нечто невидимое и неведомое для других. Такой же, как у отца, плащ-джубба сидел на нем так ловко, словно мальчик носил его всю жизнь.
«Махди будет открыто то, что недоступно другим»,  гласило пророчество.
Каинз покачал головой и сказал себе: Это всего лишь люди. 
Рядом с этими двумя шел еще один человек, также одетый для пустыни. Каинз узнал его — Джерни Халлек. Планетолог глубоко вздохнул, подавляя в себе возмущение: Халлек, видите ли, вздумал поучать его, как нужно вести себя с герцогом и его наследником.
«Вам разрешается называть герцога „милорд“ или „мой господин“. „Благороднорожденный“ тоже будет правильно, но это лучше приберечь для более официальных случаев. К сыну можно обращаться „молодой господин“ или „милорд“. Герцог обычно держится просто, но это не означает, что с ним можно фамильярничать». 
Наблюдая за приближающимися людьми, Каинз думал: Они скоро узнают, кто настоящий хозяин на Аракисе! Каковы — ментат разговаривал со мной чуть ли не полночи, устроил мне настоящий допрос. А потом — не буду ли я так любезен сопровождать их, они, видите ли, собираются лично познакомиться с добычей пряностей! 
От Каинза не ускользнула и тайная подоплека хайватовских расспросов: им нужны императорские базы. Сведения о базах они, конечно, получили от Айдахо.
Надо будет сказать Стилгару, чтобы он послал герцогу голову этого Айдахо,  думал Каинз.
Идущая навстречу группа была теперь всего в нескольких шагах, их ноги в защитных ботинках скрипели но песку.
— Милорд, герцог, — поклонился Каинз.
Приближаясь к одиноко стоящему у махолета человеку, герцог успел изучить его как следует: высокий, тощий, одет в спецпустынную свободную накидку, высокие ботинки и защитный костюм. Капюшон откинут назад, маска отодвинута в сторону. Борода редкая, волосы соломенного цвета. И эти непостижимые синие глаза без белков с чуть заметными темными точечками зрачков!
— Вы — эколог, — сказал герцог.
— Мы здесь предпочитаем пользоваться старым термином — планетолог, милорд.
— Как вам угодно, — герцог обратился к Полю. — Это Императорский судья-наблюдатель, поставленный следить за соблюдением формальностей при переходе владений от одного Дома к другому, — он снова обратился к Каинзу: — Мой сын.
— Милорд, — отозвался Каинз.
— Вы вольнаиб? — спросил Поль.
— Меня принимают и в низине, и в пустыне, молодой господин, — улыбнулся Каинз. — Но я Императорский планетолог и нахожусь на службе у Его Императорского Величества.
Поль кивнул. На него произвела впечатление сила, излучаемая этим человеком. Когда они стояли у окна на одном из верхних этажей административного корпуса, Халлек показал ему планетолога: «Во-он тот человек, с охраной из вольнаибов, ну тот, что сейчас направился к махолету».
Поль успел рассмотреть Каинза в бинокль, отметив презрительно вытянутые тонкие губы и высокий лоб. Халлек шептал ему на ухо: «Очень странный тип. Ты еще услышишь, как он говорит: словно бритвой режет».
А герцог, стоявший позади них, усмехнулся: «Ученый!»
Теперь, когда их разделяло всего несколько шагов, Поль ясно ощущал исходившее от Каинза величие — как у особы королевской крови, человека, рожденного повелевать.
— Я хочу выразить вам признательность за эти костюмы и плащи, — сказал герцог.
— Надеюсь, они вам подошли, милорд, — ответил Каинз. — Это производство вольнаибов. Мы старались подобрать размеры как можно ближе к тем, которые дал нам ваш человек — Халлек, кажется?
— Совершенно верно. Меня несколько озадачило, когда мне передали, что вы откажетесь сопровождать нас в пустыню, если мы не напялим на себя эти наряды. Мы ведь можем взять с собой достаточное количество воды, и мы совсем не собираемся задерживаться там надолго. К тому же у нас будет прикрытие сверху — видите, вон там, справа, махолеты сопровождения. Я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь заставил нас совершить вынужденную посадку.
Каинз молча смотрел на него. Ему сразу бросилось в глаза, что их тела привыкли к избытку влаги. Наконец он холодно ответил:
— На Аракисе вам не придется говорить так самонадеянно. Здесь говорят только о различной степени вероятности.
Халлек мгновенно напрягся:
— К герцогу следует обращаться только «милорд» или «мой господин».
Лето успокаивающе махнул ему рукой:
— Я собираюсь, немного изменить здесь свои правила. Меньше формальностей.
— Как пожелаете, мой господин.
— Я считаю себя вашим должником, доктор Каинз, — продолжал Лето. — Мы не забудем и этих костюмов, и вашей заботы о нашем благополучии.
Полю внезапно пришла на ум цитата из Оранжевой Католической Книги, и он сказал:
— «Даяние — это благословение дающего».
Слова неожиданно громко прозвучали в неподвижном воздухе. Вольнаибы из охраны Каинза, которые пристроились на корточках в тени здания, вскочили на ноги и возбужденно заговорили. Один из них выкрикнул: «Лизан аль-Гаиб!»
Каинз резко обернулся и подал знак рукой, будто рубанул по воздуху, отсылая охрану на место. Они снова уселись в тень и принялись что-то оживленно обсуждать между собой.
— Очень интересно, — заметил Лето.
Планетолог бросил на него и Поля сердитый взгляд:
— Жители пустыни в большинстве своем очень суеверны. Не обращайте на них внимания. Это абсолютно безвредно.
Но про себя он подумал о словах легенды: «Они станут приветствовать Тебя Святыми словами и дар Твой будет благословен». 
Императорского судью герцог представлял только по описанию Халлека (странный тип, очень подозрительный и осторожный). Теперь его образ полностью выкристаллизовался. Сомнений не было: этот человек — вольнаиб.  Каинз прибыл сюда с охраной из вольнаибов, правда, это могло означать, что вольнаибы просто-напросто проверяют свое новое право безнаказанно появляться в черте города. С другой стороны — очень похоже на почетный караул. Опять же его манеры выдают гордого, привыкшего к свободе человека, в характере которого исходить во всем только из своих собственных соображений. Поль задал вопрос прямо в точку.
Каинз был из местных.
— Не пора ли нам отправляться, мой господин? — спросил Халлек.
Герцог кивнул.
— Я сам буду управлять махолетом. Каинз может сесть впереди, чтобы показывать дорогу. Вы с Полем располагайтесь сзади.
— Одну минуту, — перебил его Каинз. — С вашего позволения, мой господин, я должен проверить ваши костюмы.
Герцог собрался было ответить, но Каинз настойчиво продолжал:
— Я отвечаю не только за себя, но и за вас… милорд. Я прекрасно знаю, чье горло будет перерезано, если с вами что-нибудь случится.
Герцог нахмурился: Какой тонкий момент! Если я откажусь, это может его оскорбить. А человек такого уровня более чем ценен. Но… позволить ему проникнуть под мой щит, прикасаться ко мне… ведь я почти ничего о нем не знаю. 
Пока эти мысли мелькали в его голове, окончательное решение было уже принято.
— Мы в ваших руках, — сказал Лето. Он шагнул вперед и распахнул плащ, краем глаза заметив, как напрягся и изготовился к прыжку Халлек. — И еще, если вы будете так любезны… Я с удовольствием бы выслушал кое-какие объяснения об этом костюме от человека, привыкшего пользоваться им в обыденной жизни.
— Конечно, — ответил Каинз. Он нащупал под плащом плечевой клапан и начал рассказывать. — Костюм, или, как его еще называют, влагоджари, сделан по принципу бутерброда. По сути — это весьма эффективный фильтр, сопряженный с системой теплообмена, — он отрегулировал оба плечевых клапана. — Непосредственно к коже прилегает пористый слой. Он пропускает пот, охлаждает тело… обычный процесс испарения. Следующие два слоя, — Каинз подтянул грудное крепление, — это нагревательные устройства и солеобменники. Соль задерживается и поступает обратно в организм.
Подчиняясь его жесту, герцог приподнял руки и заметил:
— Очень интересно.
— Вдохните поглубже, — приказал Каинз. Герцог повиновался.
Планетолог осмотрел подмышечные клапаны и подрегулировал один из них.
— Движения тела, в особенности дыхание и некоторые осмотические явления, создают насосный эффект, — он слегка ослабил ремень. — Выделенная таким образом вода поступает в карманы-ловушки, из которых вы ее втягиваете через эту вот трубку.
Герцог повернул голову и скосил глаза на идущую к шее трубку.
— Эффективно и очень удобно. Прекрасная разработка, — одобрил он.
Каинз встал на колени, осматривая ножные клапаны.
— Урина и фекальные выделения обрабатываются в набедренных карманах, — продолжил он, потом выпрямился, ощупал шейный узел и поднял двухсекционную заслонку. — При работе в открытой пустыне фильтр следует надвинуть на лицо, трубку подвести к ноздрям через эти вот переходники и как следует закрепить. Вдох делается ртом, через фильтр, а выдох — через носовую трубку. Если на вас хороший, исправный влагоджари, то в день вы потеряете на более наперстка влаги — даже если попадете в Большой Эрг.
— Наперсток в день? — переспросил герцог.
Каинз нажал большим пальцем на лобный ремень:
— Здесь может слегка натирать. Если будет мешать, скажите мне, я затяну немного потуже.
— Премного благодарен, — ответил герцог. Он повел обтянутыми костюмом плечами, ощущая, что стало гораздо удобнее — лучше пригнано и не так раздражает.
Каинз повернулся к Полю.
— Ну-ка, дружок, давай займемся тобой.
Славный человек, только надо научить его правильно к нам обращаться,  подумал Лето.
Пока планетолог осматривал его влагоджари, Поль стоял спокойно. Когда мальчик натягивал на себя это шуршащее скользкое одеяние, он испытывал странное ощущение. На сознательном уровне он был совершенно уверен, что никогда раньше не надевал ничего подобного. Тем не менее, когда под руководством Джерни он застегивал кнопки и подтягивал регулировочные ремни, все ею движения были естественными, почти инстинктивными. Когда Поль подстраивал грудной клапан, добиваясь наилучшего насосного действия, то точно знал, по делает и почему. Затягивая как можно туже шейный и лобный ремни, он знал, что иначе может натереть кожу до крови.
Каинз выпрямился и отошел с озадаченным выражением лица.
— Ты раньше никогда не надевал влагоджари? — подозрительно спросил он.
— Сегодня в первый раз.
— Тебе кто-то помог его отрегулировать?
— Никто.
— Сапоги ты застегнул на четвертую кнопку. Кто тебе об этом сказал?
— Я… мне показалось, что так будет правильно.
— Правильнее не бывает, — Каинз потер себе щеку и снова подумал о легенде: «И будет знать ваши законы, словно родившийся среди вас». 
— Мы теряем время, — сказал герцог и направился к махолету.
Стоявший у кабины часовой отдал ему честь, он ответил коротким кивком, легко забрался внутрь, накинул ремень безопасности и осмотрел приборы. Машина тихонько поскрипывала, по мере того как залезали и рассаживались остальные.
Каинз, застегивая свой ремень, поневоле обратил внимание на окружавшую его роскошь — мягкие бархатные подушки, никелированные ручки. Как только захлопнулась дверца, тихонько зажужжал вентилятор, и воздух в кабине стал прохладным и влажным.
Недурно,  подумал он.
— Кабина в порядке, мой господин, — раздался с заднего сиденья голос Халлека.
Лето подал питание на крылья и почувствовал, как они, сложившись чашечкой ударили по воздуху — раз, другой. Махолет поднялся метров на десять, крылья засвистели оперением, и машина рванулась вперед — включилась реактивная тяга.
— Над Большим Щитом, на юго-восток, — сказал Каинз. — Я распорядился, чтобы старший техник перегнал оборудование туда.
— Все верно.
Герцог наклонился вправо под прозрачным колпаком кабины, и сопровождавшие их махолеты охраны тоже повернули на юго-восток.
— Я смотрю, эти влагоджари хорошо продуманы, и технология на высоком уровне, — заговорил герцог.
— Когда-нибудь я покажу вам фабрику в сиче, — ответил Каинз.
— Было бы очень интересно. Я слышал, такие костюмы делают и в некоторых пограничных городах.
— Жалкие копии. Любой уважающий себя дюноход, дорожащий своей шкурой, носит вольнаибские влагоджари.
— И он в самом деле держит расход влаги на уровне наперстка в день?
— Если он правильно отрегулирован, капюшон натянут достаточно плотно и все клапаны в порядке, то основная потеря жидкости происходит через ладони. Когда не нужно выполнять тонкой работы руками, можно надеть защитные перчатки. Но вольнаибы предпочитают в открытой пустыне натирать руки соком из листьев креозотного куста. Это практически останавливает потоотделение.
Лето взглянул налево, на раскинувшийся внизу Большой Щит. Это был настоящий каменный хаос — торчащие во все стороны бурые скалы, черные полосы разбегающихся расщелин. Казалось, будто кто-то выбросил из космоса огромную гору, она упала на Аракис да так и осталась лежать, рассыпавшись на куски.
Они пересекли неширокую впадину, заполненную серым песком, который словно высыпался в нее из длинного каньона. Щупальца песка протянулись вниз, словно дельта сухой реки, протекавшей по темному камню.
Каинз откинулся на спинку сиденья, думая о набухших водой телах, которые он чувствовал под пальцами, когда осматривал защитные костюмы. Под плащом у каждого из них был пояс-щит, на ремне висел глушак, а на шее, на шнурке, — миниатюрный аварийный передатчик. В рукавах у обоих были ножны с кинжалами, причем ножны казались изрядно потертыми. Эти люди произвели на него странное впечатление — мягкость в сочетании с силой. Они во всем казались полной противоположностью Харконненам.
— Когда будете докладывать Императору о смене власти, я надеюсь, вы не забудете упомянуть о том, что мы соблюдали все правила? — спросил Лето.
— Харконнены ушли, вы пришли, — сухо ответил Каинз.
— Но все было как положено?
Мгновенно возникшая напряженность отразилась в том, как Каинз поджал губы.
— Как планетолог и наблюдатель я нахожусь в непосредственном подчинении Империи… милорд.
Герцог мрачно ухмыльнулся:
— Мы же с вами знаем, что это не более чем слова.
— Должен напомнить вам, что меня обеспечивает работой лично Его Величество.
— Вот как? И что это за работа?
В наступившей тишине Поль подумал, что отец слишком жестко давит на собеседника. Он взглянул на Халлека, но воин-певец, казалось, был поглощен изучением скалистого пейзажа.
— Вас, разумеется, интересуют мои обязанности как планетолога? — холодно спросил Каинз.
— Конечно.
— В основном изучение пустынных форм жизни: ботаника, биология. кое-что по геологии — бурение скважин, пробы грунта. Для исследования планеты есть много возможностей.
— А пряности вы тоже изучаете?
Каинз повернулся, и Поль заметил, как напряглось его лицо.
— Странный вопрос, милорд.
— Не забывайте, Каинз, что теперь это мое владение. Мои методы управления отличаются от харконненских. По большому счету, меня совсем не волнует, изучаете вы пряности или нет. Если, конечно, вы будете делиться со мной своими открытиями, — он покосился на планетолога. — Харконнены, я думаю, не поощряли подобных исследований, верно?
Каинз продолжал молча смотреть в сторону.
— Можете говорить прямо, со мной вам нечего бояться.
— Императорский Трибунал далеко, ничего не поделаешь, — пробормотал планетолог и про себя подумал: Чего он от меня хочет, этот новоявленный хозяин с водянистым телом? Думает, будто я так глуп, что ему удастся меня завербовать? 
Герцог усмехнулся, продолжая внимательно следить за курсом.
— Почему таким кислым тоном, господин ученый? Небось думаете, что очутились в компании убийц и грабителей. И ждете, что мы сейчас начнем расхваливать себя и ругать Харконненов?
— Я читал листовки, которыми вы забросали все деревни и сичи. «Любите доброго герцога!» Ваша служба пропага…
— А ну, хватит! — рявкнул Халлек. Он резко отвернулся от окна и наклонился вперед.
Поль положил ему руку на плечо.
— Джерни, — оглянулся назад герцог. — Этот человек слишком долго жил при Харконненах.
— А-а, — Халлек откинулся назад,
— Второй ваш сотрудник, Хайват, работает тоньше, — презрительно улыбнулся Каинз. — Но его намерения тоже достаточно прозрачны.
— Так вы согласны открыть нам эти базы?
— Это собственность Императора, — отрезал планетолог.
— Но ведь они все равно не используются.
— Они могут понадобиться в любое время.
— Это мнение Его Величества?
Каинз бросил на герцога неприязненный взгляд.
— Аракис мог бы стать раем, если бы его правители думали не только о том, как нагрести побольше пряностей!
Он не ответил на мой вопрос,  подумал Лето и спросил: — Как, интересно, сделать из планеты рай, не имея для этого денег?
— Что такое деньги? Дружбу на них не купишь.
Ах, вот что!  герцог про себя улыбнулся. — Мы это обязательно обсудим, но в следующий раз. А сейчас, по-моему, мы приближаемся к краю Большого Щита. Курс остается прежний?
— Курс прежний, — негромко ответил Каинз.
Поль выглянул в окно. Нагромождение утесов и скал, пропастей и расщелин вдруг сменилось ровным каменным плато, которое через некоторое время оборвалось крутым уступом. Дальше, за плато, до самого горизонта тянулись песчаные дюны. Серой рябью они убегали вдаль, но порой среди них мелькало что-то более темное, возможно, одиночные скалы. Поль не был в этом уверен — над горячим песком поднималось зыбкое марево, и трудно было что-то сказать определенное.
— Здесь растет что-нибудь? — спросил Поль.
— Немного. В этих широтах существуют в основном хорошо адаптировавшиеся виды, так называемые водяные воришки. Они живут за счет того, что похищают один у другого влагу, преимущественно росу. Некоторые области пустыни просто кишат всякой живностью. Но все они тем или иным образом приспособились к жестким условиям. Если вы вдруг окажетесь в открытой пустыне, вам тоже придется либо жить, как они, либо погибнуть.
— Вы имеете в виду — воровать воду друг у друга? — спросил Поль. Этот образ почему-то поразил его, и он не смог сдержать волнения.
— Почему бы и нет? Хотя я имел в виду не совсем то. Дело в том, что, оказавшись в пустыне, вы должны выработать себе жесткую установку относительно всего, что связано с водой. Вы должны помнить о воде все время. И не расходовать попусту ничего, содержащего влагу.
А герцог подумал: И это моя планета! 
— Пожалуйста, два градуса южнее, милорд. С запада надвигается вихрь.
Герцог кивнул. Он уже заметил вращающийся столб желтой пыли. Он слегка накренил махолет и, оглянувшись назад, увидел молочного цвета крылья махолета сопровождения, в которых отражался бурый песок пустыни, отчего они казались слегка красноватыми. Охрана повторила его маневр и тоже взяла южнее.
— Мы пройдем по самому краю бури, — сказал Каинз.
— В этот вихрь, пожалуй, опасно залетать, — отозвался Поль. — Правда, что песок способен проедать даже прочный металл?
— В этих широтах еще не песок, а песчаная пыль. Здесь главная опасность — потеря видимости, вихревые потоки, нарушение герметичности.
— А мы сегодня увидим добычу пряностей? — не унимался Поль.
— Очень может быть.
Поль откинулся на сиденье. Все эти праздные вопросы нужны были ему только для того, чтобы «зарегистрировать личность», как говорила его мать. Он узнал о Каинзе все, что хотел. По интонациям голоса, по мимике лица, по жестам рук. Неестественная складка на левом рукаве плаща говорила о том, что под ним скрываются ножны. Пояс странным образом оттопырен. Очевидно, там у почтенного ученого портупея, на которой может висеть что угодно. Но не пояс-щит, это точно. Воротник плаща скреплен медной брошью, на которой выгравировано что-то вроде зайца. Другая такая же брошь, поменьше, приколота к капюшону, откинутому на спину.
Халлек перегнулся через спинку своего кресла, пошарил в заднем отсеке и вытащил бализет. Каинз бросил на него подозрительный взгляд и снова принялся следить за курсом.
— Что бы вы хотели услышать, молодой господин?
— На твой вкус, Джерни, — ответил Поль.
Халлек подстроил инструмент, склонился ухом к деке, взял аккорд и запел:

Наши отцы ели манну в пустыне,
Их обжигал раскаленный песок.
Боже, спаси и помилуй нас ныне,
Спаси и помилуй, спаси и помилуй
В этой ужасной безводной земле…

Каинз посмотрел на герцога и сказал:
— Я вижу, ваша охрана просто на все руки, милорд. Они у вас все такие талантливые?
— Это вы про Джерни? Он у нас единственный в своем роде. Но в действительности я больше всего ценю в нем не голос, а глаза. Они обладают способностью ничего не пропускать.
Планетолог нахмурился.
Джерни продолжал петь, словно ничего не слыша:

Ибо я слеп, как сова, о-о-о!
Ай-йа, как на солнце сова!

Лето наклонился и включил микрофон на пульте управления:
— Лидер вызывает Джемму. В воздухе объект, слева по борту, сектор В. Срочно опознать.
— Это всего-навсего птица, — усмехнулся Каинз и добавил: — У вас острые глаза.
Динамик захрипел и ответил:
— На связи Джемма. Объект обследован при полном увеличении. Это большая птица.
Поль посмотрел в направлении, о котором шла речь, и разглядел вдалеке крошечное пятнышко — всего лишь движущаяся точка. Он понял, в каком напряжении сейчас отец — все чувства обострены до предела.
— Я и не представлял, что птицы могут залетать так далеко в пустыню, — сказал герцог.
— Похоже на орла, — ответил Каинз. — Много кто сумел приспособиться к этим местам.
Махолет пролетел над одиноко возвышающимся в песках каменным плато. Взглянув вниз с высоты двух тысяч метров, Поль увидел внизу тени: их махолета и машин сопровождения. Земля под ними казалась плоской, но по искривлению теней становилось понятно, что это не так.
— А пробовал кто-нибудь путешествовать по пустыне пешком? — спросил герцог. Халлек даже перестал играть, чтобы не пропустить ответ.
— Не слишком далеко. Несколько человек ухитрились зайти за вторую зону. Они пробирались в основном по скальным участкам, куда черви не заползают.
Поля насторожил тембр голоса планетолога. Мальчик почувствовал, как его внимание привычно, почти автоматически обострилось.
— Ах, черви, — протянул герцог. — Мне непременно нужно увидеть хоть одного.
— Сегодня увидите, — ответил ученый. — Там, где есть пряности, будут и черви.
— Всегда? — спросил Халлек.
— Всегда.
— А что, между червями и пряностями есть какая-то связь? — поинтересовался Лето.
Каинз повернул голову, и Поль увидел, как  он говорит — цедя сквозь зубы.
— Черви защищают не пряности, а песок. Каждый охраняет свою территорию. Что касается пряностей, то… пока неясно. Наши исследования червей позволяют предположить, что какая-то химическая связь здесь имеется. В клетках тканей червя обнаружены, например, следы соляной кислоты, в мембране — присутствие более сложных кислот. Если хотите, я могу дать вам мою монографию на эту тему.
— А щиты от них не помогают? — сменил тему герцог.
— Щиты, — Каинз усмехнулся. — Попробуйте включить щит, находясь на территории червя, и можете ставить на себе крест. Едва черви чувствуют щит, они готовы нарушить все свои границы и приползти с любого расстояния. Ни один человек со щитом не оставался после этого в живых.
— Но ведь как-то же с червями справляются?
— Высоковольтное напряжение, приложенное к каждому сегменту его тела одновременно. Пока это единственный известный нам способ разделаться с червем целиком. Его можно оглушить или даже частично уничтожить с помощью направленного взрыва, но каждый сегмент продолжает жить сам по себе. Ну еще, пожалуй, можно было бы попробовать атомную бомбу. У них очень прочная шкура.
— А почему не пробовали избавиться от них раз и навсегда? — спросил Поль.
— Чересчур дорого. Придется охватывать слишком большие территории.
Поль откинулся в угол кабины. Его чувство истины, привычка следить за нюансами интонации подсказывали ему, что Каинз лжет или говорит полуправду. Он подумал: Если между червями и пряностями и в самом деле есть какая-то связь, то уничтожение червей приведет к исчезновению пряностей. 
— Скоро никому не придется выбираться из пустыни с риском для жизни, — сказал герцог. — Стоит повесить на шею такой передатчик, и спасательная служба вытащит тебя откуда угодно. Мы выдадим такие штуки всем нашим рабочим. И организуем спасательные команды.
— Очень заманчиво, — сказал Каинз.
— Судя по вашему тону, вы с чем-то не согласны?
— Не согласен? Почему же, я согласен. Только сомневаюсь, что от этого будет толк. Песчаным бурям всегда сопутствуют такие электрические разряды, что никакие сигналы не пробьются. Передатчики слишком слабы. Их уже пытались использовать. На Аракисе чего только не пытались! Вся планета напичкана разным оборудованием. К тому же, когда за вами охотится червь, у вас слишком мало времени, В большинстве случаев не больше пятнадцати—двадцати минут.
— А что бы вы посоветовали? — спросил герцог.
— Вы спрашиваете моего совета?
— Да. Как планетолога.
— И вы готовы ему последовать?
— Если он покажется мне благоразумным.
— Прекрасно, милорд. Никогда не путешествуйте в одиночку.
Лето поднял глаза от приборов.
— И это все?
— Все. Никогда не путешествуйте в одиночку.
— А если бы нас разделило бурей, и мы сделали вынужденную посадку? — вмешался Халлек. — Тогда можно было бы что-нибудь сделать?
— «Что-нибудь» — слишком общее понятие.
— А что бы сделали вы? — спросил Поль.
Каинз хмуро посмотрел на мальчика и снова перевел взгляд на герцога.
— Прежде всего я проверил бы, в порядке ли мой защитный костюм. Если я сел на скалу или туда, где нет червей, останусь в кабине. Если приземлился в открытых песках, постараюсь уйти как можно дальше от махолета. Километр, полтора — не меньше. После этого постараюсь спрятаться под плащом. Махолет червь точно проглотит, а меня, может, и не заметит.
— А потом? — спросил Халлек. Каинз пожал плечами.
— Потом ждать, пока червь уползет.
— И все? — удивился Поль.
— Когда червь уйдет, можно попытаться выбраться из пустыни. Если идти осторожно, избегать барабанных песков и текучей пыли, то, если повезет, можно добраться до ближайшей скальной зоны. В пустыне их много.
— Барабанные пески?
— Слежавшийся песок повышенной плотности. Стоит на него наступить, раздается страшный грохот. Притягивает червей не хуже щитов.
— А текучая пыль?
— В пустыне имеются впадины, которые на протяжении веков заполнялись пылью. Некоторые из них такие огромные, что в них возникают течения, приливы и отливы. Если туда провалишься, то уже не выбраться.
Халлек снова взялся за бализет. Пощипывая струны, он запел:

Рыщут в пустыне хищные звери,
Жертву невинную ждут.
Боги пустыни коварны, о путник,
Близко погибель твоя.
Всюду опасность

Внезапно он оборвал песню и наклонился вперед:
— Впереди пылевое облако, мой господин.
— Вижу, Джерни.
— Это-то нам и надо, — сказал планетолог.
Поль приподнялся на сиденье, чтобы заглянуть вперед, и увидел желтое облако пыли, которое катилось по пустыне километрах в тридцати от них.
— Одна из ваших передвижных фабрик, — пояснил Каинз. — Она в рабочем положении, значит, идет добыча пряностей. Это облако — просто песок, который выбрасывается наружу, после того как пряности оседают в центрифуге.
— Над ней воздушный объект, — сказал герцог.
— Я бы сказал два… три… четыре… это служба наблюдения. Чтобы предупреждать о гребне червя.
— Гребне червя?
— Червь создает песчаную волну, которая движется в направлении фабрики. Там, внизу, у них есть еще и сейсмические датчики. Иногда черви ползут слишком глубоко, не образуя гребня, — Каинз осмотрел горизонт. — Где-то поблизости должен летать и воздушный транспорт, но что-то я его не вижу.
— И что, черви приходят всегда? — спросил Халлек.
— Всегда.
Поль наклонился вперед и коснулся плеча планетолога.
— Какую зону охраняет каждый червь?
Каинз нахмурился: этот ребенок без конца задает взрослые вопросы.
— Смотря какой червь.
— А что, они очень разные? — полюбопытствовал герцог.
— Крупные особи могут контролировать область в триста—четыреста квадратных километров. Немного поменьше… — он замолчал, потому что герцог включил реактивное торможение. Хвост махолета резко опустился. Сопла выключились. В кабине стало значительно тише. Гибкие крылья выгнулись двумя чашами, опираясь на воздушный поток. Герцог накренил машину и, держа правую руку на кнопке управления крыльями, указал левой рукой куда-то далеко на восток.
— Это, что ли, гребень червя?
Каинз наклонился к лобовому стеклу, всматриваясь вдаль.
Поль и Халлек привстали и, прижавшись плечом к плечу, посмотрели туда же. Поль заметил, что охрана, прозевав неожиданный маневр, проскочила было вперед, но теперь по широкой дуге возвращалась обратно. Фабрика пылила прямо перед ними, в каких-нибудь трех километрах.
Там, куда показывал герцог, виднелась бесконечная дюнная рябь. Дюны набегали одна на другую до самого горизонта, их тени накладывались друг на друга, образуя сложный пятнистый узор. В этой желто-серой пестроте лишь угадывалась узкая движущаяся полоска — крохотный песчаный гребешок. Так бывает, когда у поверхности воды плывет большая рыба,  подумал Поль.
— Песчаный червь, — произнес Каинз. — Причем достаточно крупный. — Он выпрямился, взял с пульта управления микрофон, настроился на новую частоту и, мельком глянув на висевшую перед ними таблицу, сказал: — Вызываю фабрику в секторе Дельта 9-аджакс. Фабрика в секторе Дельта 9-аджакс. Гребневое предупреждение. Как слышите? Прием.
В динамике послышался треск статических разрядов, потом раздался голос: «Кто вызывает сектор Дельта 9-аджакс? Прием».
— Они, похоже, не очень-то испугались, — сказал Халлек,
— Мы не указаны в графике, — продолжал Каинз, — находимся на северо-западе в трех километрах от месторождения. Гребень идет на вас пересекающимся курсом, встреча предположительно через двадцать пять минут.
Из динамика прохрипел еще один голос: «Говорит старший наблюдатель. Подтверждаю гребень. Ждите уточнения времени контакта. — короткая пауза, потом: — Контакт через двадцать шесть минут, погрешность минус. Данные точные. Кто на неуказанном в графике объекте? Прием…»
Халлек скинул ремень безопасности и протиснулся вперед, между герцогом и Каинзом.
— Это постоянная рабочая частота, доктор Каинз?
— Да. А что?
— Кто может нас слышать?
— Только экипажи в непосредственной близости. Слишком сильное затуханье.
Динамик затрещал снова: «Это Дельта 9-аджакс. На кого оформлять вознаграждение? Прием».
Халлек посмотрел на герцога.
— Тому, кто первый обнаружит гребень, полагается вознаграждение, — пояснил Каинз. — Размеры вознаграждения зависят от груза пряностей. Они хотят знать…
— Скажите им, кто увидел этого червяка, — разрешил Халлек.
Герцог кивнул. Каинз на мгновение замешкался, потом поднес микрофон ко рту:
— Наблюдательское вознаграждение герцогу Лето Атрейдсу. Герцогу Лето Атрейдсу, Прием.
Голос в динамике показался далеким и искаженным из-за очередного сильного разряда: «Поняли и благодарим».
— Теперь скажите им, чтобы разделили вознаграждение между собой, — приказал Халлек. — Скажите, что так пожелал герцог.
Каинз глубоко вздохнул и вышел на связь:
— Герцог желает, чтобы вы разделили вознаграждение между командой. Как поняли? Прием.
«Все поняли. Еще раз спасибо», — раздалось из динамика.
— Я совсем забыл упомянуть, что Джерни прекрасно умеет обходиться с людьми, — улыбнулся герцог.
Каинз озадаченно посмотрел на Халлека.
— Пусть люди знают, что герцог заботится об их безопасности, — невозмутимо сказал Халлек, — Глядишь, и другим расскажут. Я сомневаюсь, чтобы харконненские агенты могли нас подслушать на местной рабочей частоте. — Он огляделся по сторонам. — К тому же мы не одни. Ладно, рискнем.
Герцог направил махолет к клубящейся песком фабрике.
— А что дальше?
— Где-то поблизости находится специальный транспорт, — ответил Каинз. — Он должен подлететь и унести фабрику по воздуху.
— А если он поврежден?
— Потеря какой-то части оборудования неизбежна. Подлетите поближе к фабрике, милорд. Право же, это будет интересно.
Герцог, нахмурившись, склонился над приборами, и они вскоре вошли в дрожащий над фабрикой воздушный столб.
Поль принялся наблюдать, как огромное чудовище из металла и пластика отплевывает пыль и песок. Оно походило на гигантского голубоватого жука, каждая лапка которого оканчивалась широкими гусеницами. Из головы жука выходил хоботок и широкой воронкой упирался в песчаный грунт.
— Богатые залежи, судя по цвету, — оценил Каинз. — Я думаю, они постараются не бросать работу до последней минуты.
Герцог увеличил жесткость крыльев, и махолет, немного спустившись, начал описывать над фабрикой широкий круг. Охране он приказал держаться на той же высоте и кружиться над ними.
Поль то посматривал на вырывающуюся из широкой трубы желтую пыль, то переводил взгляд на пустыню, следя за приближением червя.
— А почему мы не слышим, как они вызывают транспорт? — спросил Халлек.
— Связь с транспортом обычно ведется на другой частоте, — ответил Каинз.
— А почему каждую фабрику не сопровождают два транспорта? — задал вопрос герцог. — Там, внизу, не меньше двадцати шести человек, не считая стоимости оборудования…
— У вас не…
Но Каинза оборвал сердитый голос из динамика: «Эй, вам не видно, где транспорт? Он что-то не отвечает».
Невнятный ответ утонул в шуме и треске. После наступившего молчания снова раздался первый голос: «Отвечайте по порядку. Прием».
«Говорит первый наблюдатель. Транспорта не вижу. Прием».
«Говорит второй наблюдатель. Транспорта не вижу. Прием».
«Говорит третий наблюдатель. Транспорта не вижу. Прием»,
Наступила тишина.
Герцог посмотрел вниз. Тень махолета падала как раз на фабрику.
— Только четыре наблюдателя?
— Четыре, — подтвердил Каинз. — Нас сопровождают еще четыре машины. Наши кабины побольше, если потеснимся, к нам влезет еще трое. Наблюдатели смогут поднять не больше двух каждый.
Поль быстро сосчитал в уме:
— Остается еще трое.
— Так почему же за каждой фабрикой не закреплено по два транспорта? — повысил голос Лето.
— У нас не так много оборудования, — ответил ученый.
— Тем больше причин получше защищать то, что у нас есть!
— Куда мог провалиться этот транспорт? — спросил Халлек.
— Возможно, совершил вынужденную посадку где-то за пределами видимости, — предположил Каинз.
Герцог вырвал у него микрофон, но замешкался нажать пальцем на кнопку.
— Как они могли потерять из вида транспорт?
— Они следили за горизонтом, для них главное — гребень червя.
Лето нажал пальцем выключатель и заговорил:
— На связи ваш герцог. Мы сейчас спустимся и снимем команду с девятой Дельты. Службе наблюдения — приказываю присоединиться к нам. Вы приземляетесь на восточной стороне, мы — на западной. Прием, — он наклонился к пульту, настроился на свою личную частоту, повторил приказ группе сопровождения и передал микрофон Каинзу.
Планетолог снова перешел на местную частоту и из динамика вырвался голос: «…почти полный трюм пряностей! У нас почти полный трюм! Мы не можем все бросить из-за какого-то червяка. Пусть он провалится!»
— К черту пряности! — рявкнул герцог. Он снова вырвал микрофон: — Пряностей мы еще наберем. У нас хватит места для всех, кроме троих человек. Тяните жребий или решайте, как вам нравится, кто полетит, Но вы улетаете, это приказ!. — Он, не глядя, сунул микрофон Каинзу и пробормотал «извините», когда тот потряс ушибленным пальцем,
— Сколько у нас времени? — спросил Поль.
— Девять минут, — ответил планетолог.
— Наша посудина, пожалуй, помощнее остальных, — задумчиво произнес герцог. — Если мы включим двигатели и выпустим крыло на три четверти, то, наверное, сможем взять еще одного.
— Этот песок очень мягкий, — предостерег Каинз.
— Стартуя с четырьмя пассажирами на борту, мы можем сломать крылья, мой господин, — добавил Халлек.
— Не на моем махолете, — герцог снова уткнулся в приборы — машина заходила на посадку. Вот она заскользила по песку, крылья встали торчком, и махолет остановился в двадцати метрах от агрегата.
Фабрика казалась неподвижной, песок больше не вылетал из труб. Она выглядела бы безжизненной грудой металла, если бы не легкое механическое подрагивание, ставшее более заметным, когда герцог распахнул дверцу кабины.
И сразу же в нос ударил резкий запах корицы — тяжелый и острый.
Хлопая крыльями, напротив них стали приземляться наблюдатели. Одновременно выстроилась в линию вся группа сопровождения.
Поглядев на фабрику, Поль увидел, какая она огромная но сравнению с окружавшими ее махолетами, — словно мелкие мошки вокруг воинственного рогатого жука.
— Поль и Джерни, освободите задний отсек, — приказал герцог. С помощью ручных приводов он уменьшил размеры крыльев до трех четвертей, задал стартовый угол и проверил датчики реактивного двигателя. — Какого лешего они не выходят?
— Надеются, что еще появится транспорт, — предположил Каинз. — У них есть еще несколько минут, — и он посмотрел на запад.
Остальные повернули головы в том же направлении. Гребня не было видно, но казалось, что в воздухе висели тревога и беспокойство.
Герцог взял микрофон и настроился на командную частоту:
— Выбросить из двух машин генераторы поля. Первые двое. Вы сможете взять на борт еще по одному человеку. Мы никого не оставим этой гадине. — Он снова переключился на рабочих и повысил голос: — Эй, вы, на девятой Дельте! Давай выходи! Живо! Это приказ вашего герцога. Пошевеливайтесь, а не то я искромсаю ваше корыто лазером!
Щелкнул замок в передней части корпуса и почти сразу же в задней. По трапу один за другим поползли люди. Последним вылез высокий мужчина в залатанной робе. Он легко спрыгнул сначала на гусеницу, а оттуда на песок.
Лето повесил микрофон, высунулся из кабины и заорал:
— Быстро по двое в каждый наблюдатель!
Мужчина в залатанной робе тут же составил четыре пары и вытолкнул их на другую сторону.
— Четверо сюда! Четверо в тот, что за мной! — он показал пальцем на стоявший за ними махолет охраны, команда которого спешно выковыривала из кабины генератор поля. — И еще четверо в следующий! — он показал на соседнюю машину, рядом с которой уже валялся выброшенный генератор. — И по трое в остальные! Да бегом же, песчаные крысы!
Высокий мужчина закончил распределять людей и неторопливо направился к ним с тремя своими товарищами.
— Я слышу червя, но пока что не вижу, — сказал Каинз.
Теперь и они слышали — далекий, но неуклонно приближающийся звук, похожий на шипение точильного камня.
— Что за манера — все делать вразвалку, — буркнул себе под нос Лето.
Вокруг них захлопали крылья махолетов. Герцогу вспомнилась родная планета. Он представил себе поляну в джунглях и стаю воронов, взлетающих с туши дикого быка при появлении опасности.
Рабочие столпились под кабиной и начали карабкаться внутрь. Халлек им помогал, затаскивал в задний отсек.
— Ну, ну, ребятки, — покрикивал он, — пошевеливайтесь.
Поль, зажатый каким-то грязным, потным человеком в угол, почувствовал в запахе его пота панический страх. Ему бросилось в глаза, что на двоих рабочих защитные костюмы были плохо затянуты. Все это он решил запомнить на будущее. Пусть отец прикажет ввести жесткий контроль за одеждой. Если мы будем пренебрегать мелочами, то люди совсем разболтаются.
Последний втиснулся со словами:
— Червяк уже здесь! Давайте скорей!

Герцог уселся поудобнее и, нахмурившись, произнес:
— У нас еще целых три минуты расчетного времени. Верно ведь, доктор? — Он закрыл дверцу и проверил, надежно ли она защелкнулась.
— Совершенно верно, милорд, — сказал Каинз, подумав при этом: А он хладнокровен, этот герцог. 
— Все в порядке, мой господин, — сказал сзади Халлек.
Герцог кивнул, наблюдая за тем, как стартует последний из махолетов охраны. Потом осмотрел зажигание, бросил последний взгляд на крылья и приборы и включил реактивный двигатель.
Ускорение вдавило их с Каинзом в сиденья, а людей в отсеке — в заднюю стенку кабины. Планетолог исподволь наблюдал, как герцог обращается с приборами — уверенно и точно. Махолет оторвался от песка, и герцог то и дело переводил взгляд с пульта управления на крылья.
— Тяжеловато старушке, мой господин, — сказал Халлек.
— Вытянет. Это машина надежная. Боишься — растрясу груз по дороге, а Джерни?
— Никак нет, мой господин, — улыбнулся Халлек.
Герцог слегка накренил махолет и начал описывать широкий круг над фабрикой.
Притиснутый к самому окну Поль смотрел на застывший внизу неподвижный агрегат. Песчаный гребень вздымался уже не более чем в четырехстах метрах от него. Песок вокруг фабрики заходил ходуном.
— Червь сейчас прямо под ней, — объяснил планетолог. — Вам повезло — вы увидите очень редкое зрелище.
Пустыня под ними пошла мелкой рябью. Огромная конструкция стала заваливаться вправо — туда, где песок начал закручиваться спиралью, Спираль завертелась все быстрее и быстрее. Воздух на сотни метров вокруг заполнился песком и пылью.
И тут они увидели!
В песке распахнулась огромная дыра. Солнечный свет блеснул на сверкающей сетке из длинных белых спиц. Диаметр отверстия по крайней мере вдвое больше, чем фабрика,  прикинул навскидку Поль. Не отрываясь, он смотрел, как она соскользнула в кипящую пыль и исчезла. Дыра затянулась.
— Боже, ну и чудовище, — простонал прижатый к Полю мужчина.
— Слопал, гад, все наши пряности, — выругался другой.
— Кое-кто еще за это заплатит, — ответил ему герцог. — Можете не сомневаться.
Голос отца звучал ровно, но Поль почувствовал, что он здорово рассержен. Мальчик вполне разделял его чувства — какое преступное разбазаривание техники!
В наступившей тишине они услышали голос Каинза.
— Благословен Творило и Его воды, — бормотал он. — Благословен Его приход и уход. Пусть путь Его очищает мир. Да хранит Он мир для своего народа.
— Что вы сказали? — спросил Лето.
Но Каинз молчал.
Поль посмотрел на окружавших его людей. Они испуганно глядели Каинзу в затылок. Один из них прошептал:
— Лит…
Каинз недовольно обернулся. Рабочий пристыженно замолчал.
Один из спасенных внезапно зашелся в кашле — сухом и хриплом. Прокашлявшись, он прошипел:
— Пропади оно все пропадом!
Ему отозвался высокий, тот, кто последним вышел из фабрики:
— Успокойся, Кос. А то ты никогда не откашляешься… — он принялся распихивать плечами остальных, пока не устроился так, что ему стал виден затылок герцога. — Я думаю, вы и есть герцог Лето. Значит, это вам мы должны говорить спасибо, что остались в живых. Не пролетай вы тут, нам всем пришел бы конец…
— Успокойся, парень, и не мешай герцогу крутить баранку, — пробурчал Халлек.
Поль покосился на него. Похоже, Джерни тоже разглядел складки в уголках рта Лето. Когда герцог бывал не в духе, то окружающие предпочитали помалкивать.
Махолет закончил свою дугу и собрался лечь на обратный курс, как вдруг внизу показались люди. Песчаный червь уже ушел на глубину, но рядом с местом, где только что стояла фабрика, отчетливо виднелись две человеческие фигуры. Они направлялись на север, и у Поля возникло ощущение, что они скользят над песком, почти не поднимая за собой пыли.
— А это еще что такое? — рявкнул герцог.
— Два недотепы отправились прогуляться, господин герцог, — ответил высокий рабочий.
— А почему вы про них ничего не сказали?
— Так они же вытянули жребий!
— Милорд, — вмешался Каинз, — местным людям хорошо известно, что тому, кто остался на территории червей, уже ничем не поможешь.
— Я вызову с базы спасательную бригаду.
— Как хотите, милорд. Но думаю, пока они сюда доберутся, спасать уже будет некого.
— Все равно я вышлю машину,
— Они вынырнули прямо из того места, где был червь, — сказал Поль. — Как им удалось убежать?
— У песчаной воронки пологий склон, и возникает обман зрения, — хладнокровно ответил планетолог.
— Мы только попусту расходуем топливо, мой господин, — рискнул вмешаться Халлек,
— Ладно, Джерни.
Герцог развернулся в сторону Большого Щита. Охрана заняла положенные позиции: под ними, сверху и по бокам.
Поль обдумывал слова высокого рабочего и Каинза. Он чувствовал в них полуправду, почти ложь. Те, внизу, двигались так уверенно, словно знали способ перемещаться, не привлекая червей.
Его озарило: Вольнаибы! Кто еще может так спокойно ходить по пустыне? О ком еще можно совершенно не беспокоиться, зная, что они в полной безопасности? Они знают, как выжить в пустыне! Они знают, как обмануть песчаных червей! 
— Что делали вольнаибы на фабрике? — спросил Поль.
Каинз резко обернулся.
Высокий посмотрел на Поля широко раскрытыми глазами, синими-синими, без намека на белки.
— А это что за малец? — спросил он.
Халлек протиснулся между ним и Полем:
— Это Поль Атрейдс, наследник герцога.
— Почему он говорит, будто на нашей жужелице были вольнаибы?
— Потому что они похожи на вольнаибов, — спокойно ответил Поль.
Каинз фыркнул.
— По внешнему виду вольнаибов не отличишь, — он посмотрел на рабочего: — Эй, ты, — кто эти двое?
— Да приятели одного из наших. Простые деревенские парни, которые захотели посмотреть, как добывают пряности.
Каинз отвернулся:
— Вольнаибы!
Но он помнил, что говорила легенда: «И распознает Лизан аль-Гаиб всякую ложь вашу!» 
— Эти парни уже, наверное, покойнички, молодой господин. Не будем говорить о них плохо.
Но Поль знал, что они лгут. Не зря Джерни инстинктивно занял оборонительную позицию. Он сухо сказал:
— Не очень-то приятно умирать в таком месте.
Не оборачиваясь, Каинз ответил:
— Когда Господь указывает человеку, где умереть, он делает так, что человек сам туда приходит.
Лето исподлобья посмотрел на него.
Каинз ответил ему таким же взглядом. Он чувствовал себя неуютно и попытался сформулировать свои мысли: Герцога больше волнуют люди, чем пряности. Чтобы спасти людей, он рисковал своей жизнью и жизнью своего сына. Ему было наплевать на фабрику с полным грузом пряностей. А то, что людям угрожала опасность, вывело его из себя. Такой вождь способен внушить своим подданным безграничную преданность. Голыми руками его не возьмешь. 
Против своей воли, пренебрегая всеми сделанными прежде выводами, Каинз вынужден был признать: Мне нравится этот герцог. 

~ ~ ~

Великая личность — понятие сиюминутное. Величие не есть нечто постоянное. В основном оно опирается на способность людей к мифотворчеству. Так называемый великий человек должен постоянно ощущать, что он как бы находится внутри мифа. Он должен, как зеркало, отражать направленные на него лучи славы. И должен обладать обостренно критическим отношением к себе. Только это может спасти его от восхищения собственными достоинствами. Только это может дать ему чувство внутренней свободы. Если человек не самокритичен, то его может погубить даже случайная слава.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

С наступлением сумерек в огромной столовой аракинского замка зажглось множество поплавковых ламп. Бьющий в потолок свет тускло отражался на бычьей голове с испачканными кровью рогами и поблескивал на портрете старого герцога.
Внизу, под фамильными реликвиями, сверкала белизной скатерть с разложенным на ней старинным серебром Атрейдсов. Подле каждого прибора возвышались маленькие фарфоровые архипелаги, окруженные сверкающей колоннадой хрустальных бокалов. Вокруг стола выстроились массивные деревянные стулья, а с потолка свисала огромная люстра в классическом стиле. Ее еще не зажгли, и тяжелая цепь скрывалась в полумраке высокого свода, где был уже установлен мощный чувствительный ядолов.
Как раз об этом ядолове как символе современного общества и размышлял герцог, заглянувший в столовую проверить, все ли готово.
Все одно к одному,  думал он, сами слова, которыми мы пользуемся, выдают нас с головой. Это язык предателей, лжецов и убийц. Что нас сегодня ждет: чемерк в вине или чомас в телятине? 
Он покачал головой.
Стол был уставлен большими хрустальными графинами с водой — напротив каждого прибора. Герцог прикинул, что этой воды какой-нибудь бедной аракианской семье хватило бы на год.
У самых дверей стояли широкие чаши для омовения, с желтыми и зелеными ободками. Рядом с чашами — стойка для полотенец. Экономка ему объяснила, что по обычаю гости при входе в столовую должны опустить руки в чашу и несколько раз плеснуть водой на пол, потом вытереть руки полотенцем и бросить его под ноги. После обеда за выжимками из полотенец у ворот замка соберутся нищие.
Чего еще ждать в харконненском владении,  мелькнуло у Лето. Все, что угодно, лишь бы унизить человека!  Он глубоко вздохнул, чувствуя, как напрягаются мышцы от накатившего гнева.
— Этого обычая больше не будет, — пробормотал он.
Из ведущей на кухню двери напротив показалась служанка — сморщенная, какая-то скукоженная старуха — ее тоже порекомендовала экономка. Герцог поднял руку, подавая ей знак. Старуха вышла из-за двери и засеменила к нему через всю залу. Пока она шла, герцог рассматривал ее лицо — грубая, дубленая на солнце кожа и синие глаза без белков.
— Милорду что-то угодно? — она склонила голову и полуприкрыла глаза.
Он указал рукой на чаши:
— Все это — убрать. Вместе с полотенцами.
— Но… Благороднорожденный…
— Я знаю обычай, — оборвал герцог. — Унести чаши к воротам. Как только мы сядем за стол и до конца обеда выдавать каждому нищему по полной чашке воды. Ясно?
Сморщенное лицо исказилось целой гаммой чувств: злобой, досадой, обидой…
Герцог внезапно сообразил, что старуха-то, наверное, собиралась торговать выжимками из затоптанных ногами полотенец, вымогая последние гроши у несчастных, толпящихся перед воротами. Возможно, это тоже обычай.
Его лицо потемнело, и он нахмурился:
— У дверей я поставлю солдата. Он проследит, чтобы мой приказ был в точности выполнен.
Круто развернувшись, он вышел и направился в Большую гостиную. В голове теснились воспоминания, бессвязные, как бормотание старой, беззубой бабки. Речки, озера, волны, травы… Яркое солнце и никакого песка. Летние дни пронеслись в памяти, прошелестев как листья на ветру.
Все в прошлом.
Да ведь я старею,  подумал он. Надо же, как расчувствовался! А из-за чего? Из-за наглой, жадной прислуги! 
В Большой гостиной стояла у камина леди Джессика, окруженная группой гостей. Яркое пламя трещало и отбрасывало красноватые отблески на тонкие дорогие ткани, драгоценности и кружева. Он узнал фабриканта из Картага, выпускающего защитные костюмы, агента по торговле электронным оборудованием, торговца водой, шикарный особняк которого находился почти на самом южном полюсе, рядом с его ледоперегонным заводом, представителя банка Гильдии, высокого и настороженного, поставщика запчастей к технологическому оборудованию и некую тощую даму с бесстрастным взглядом, якобы занимающуюся межпланетным туризмом, на деле же обслуживающую шпионов, контрабандистов и им подобных.
Большинство женщин в гостиной, казалось, принадлежали, к одному типу: одеты безукоризненно модно, держатся безупречно, этакая смесь неприступности с почти животной чувственностью.
Даже не будь Джессика хозяйкой дома, она все равно выделялась бы среди остальных,  подумал герцог. На ней не было никаких драгоценностей, для своего вечернего туалета она выбрала теплые тона. Длинное платье повторяло цвет пылающего в камине огня, отливающие бронзой волосы схвачены темно-коричневой, как весенняя земля, лентой.
Он догадался, что это сочетание не случайно — она тонко упрекает его, намекает на возникшую между ними в последнее время холодность. А теплые тона всегда ему нравились, Джессика прекрасно знает об этом.
Среди остальных, даже не среди, а скорее чуть в стороне, стоял Дункан Айдахо. Его парадная форма сверкала золотым шитьем, плоское лицо абсолютно непроницаемо, черные вьющиеся волосы аккуратно причесаны. Отозванный из пустыни, он выполнял специальное распоряжение Хайвата: «Под видом охраны леди Джессики, держать ее под постоянным наблюдением».
Герцог оглядел залу.
В углу, окруженный подобострастными юнцами и девицами — отпрысками состоятельных людей Аракина, стоял Поль. В этой группе бросались в глаза трое офицеров из личной охраны герцога, почти на голову возвышавшиеся над остальными. О девицах герцог позаботился сам. При желании молодой наследник мог бы неплохо позабавиться. Но Поль обращался со всеми одинаково — сдержанно и благородно.
Он будет носить титул с достоинством,  подумал герцог и тут же ощутил холодок где-то внутри: по сути дела это была мысль о смерти.
Поль увидел в дверях отца и отвел глаза. Всюду вокруг него расхаживали гости, сверкали драгоценными перстнями руки, звенели бокалы (провозглашая заздравный тост, каждый незаметно проверял напиток крохотным, встроенным куда-нибудь в запонку ядоловом). Но разглядывая лица, он вдруг понял, какие все здесь чужие друг другу. Под дешевыми улыбчивыми масками скрывались гнусные мысли, а за безмятежным щебетом — холодная немота сердец.
У меня кислое настроение,  решил Поль и подумал: А что бы сказал по этому поводу Джерни? 
Он знал, откуда взялось это настроение. Ему ужасно не хотелось разыгрывать роль молодого наследника, но отец настоял: «Ты занимаешь определенное положение в обществе. Это позиция, на которой надо закрепиться. Ты уже достаточно взрослый, сынок. Почти мужчина».

Поль увидел, как его отец показался в дверях, осмотрел присутствующих и направился через всю залу к группе, где была леди Джессика.
Как раз в ту минуту, когда он к ним подошел, торговец водой задал ей вопрос:
— Правда ли, что герцог хочет наладить управление погодой?
Стоя у него за спиной, герцог ответил:
— Мы не строим таких далеких планов.
Торговец обернулся, и герцог увидел его круглое, невыразительное, смуглое от загара лицо.
— А-а-а, герцог. А мы вас не заметили.
Лето бросил взгляд на Джессику.
— В другой раз рекомендую замечать, — потом снова перевел глаза на водяного магната, рассказал ему про свой приказ относительно чаш для умывания и добавил: — До тех пор, пока мои приказы здесь что-нибудь значат, этого обычая больше не будет.
— Это ваш приказ, как повелителя Аракиса, милорд?
— Что касается остальных, то я считаю это… вопросом их совести, — ответил герцог.
Он обернулся и увидел, что к их группе присоединился Каинз. Какая-то женщина сказала:
— Мне кажется, это так великодушно…
На нее зашикали.
Герцог посмотрел на Каинза, одетого в старомодный темно-коричневый мундир с эполетами гражданской Императорской службы и крошечным золотым знаком отличия на воротничке.
Торговец водой сердито спросил:
— Значит, герцогу не нравятся наши обычаи?
— Этого обычая больше нет, — отрезал Лето, кивнул планетологу, отметил нахмурившееся лицо леди Джессики и подумал: Ей совсем не идет хмуриться. Но зато все обратили внимание, что мы недовольны друг другом, 
— С позволения герцога, — горячился водный магнат, — я хотел бы продолжить разговор о наших обычаях…
— А не пора ли к столу? — спросила Джессика.
— Но у нашего гостя есть вопросы, — улыбнулся герцог. Он разглядывал круглое, с большими глазами и толстыми губами лицо торговца и вспоминал, как его отрекомендовал Хайват: «…а за этим водным воротилой тоже надо присматривать. Запомните его имя, милорд, — Лингар Бьют. Харконнены прибегали к его услугам, но так и не добились, чтобы он работал только на них».
— Связанные с водой обычаи вообще очень интересны, — Бьют широко улыбнулся в ответ герцогу. — Мне было бы очень любопытно узнать, что вы собираетесь делать с вашей домашней оранжереей? Неужели вы не постесняетесь так роскошествовать на глазах у несчастных?! А, милорд?
Герцог гневно уставился на него, чувствуя, как кровь приливает к лицу. В голове вихрем пронеслись мысли: Какая дерзость бросить ему вызов в его же герцогском замке! Ведь этот торгаш только что подписался под обещанием верности Дому Атрейдсов. Бьют понимает, что он крепко стоит. Еще бы: вода на Аракисе — это сила. Если, например, он заминировал все водопроводы так, что их можно подорвать по его сигналу, то… А он, кажется, в состоянии выкинуть такую штуку. Разрушение системы водоснабжения приведет к гибели всей планеты. Ясное дело, что Харконнены ходили перед ним на задних лапках. 
— Мы с герцогом имеем совсем другие виды на эту оранжерею, — сказала Джессика. Она повернулась к Лето и очаровательно улыбнулась. — Несомненно, мы ее сохраним, но сделаем доступной для всех жителей Аракиса, Я и герцог, мы оба мечтаем о том дне, когда климат изменится настолько, что все эти растения смогут расти повсюду.
Умница!  подумал Лето. Что, торгаш, скушал? 
— Мне вполне понятна ваша заинтересованность в воде и погоде, — сказал герцог. — Но я бы посоветовал вам сделать ставку на что-нибудь другое. Настанет день, когда вода перестанет считаться драгоценностью на Аракисе.
Говоря это, он продолжал думать: Дать Хайвату задание, пусть как следует займется этим Бьютом и выявит всю его агентуру. Мы должны взять водоснабжение в свои руки. Я ни перед кем не собираюсь ходить на задних лапках. 
Бьют, по-прежнему улыбаясь, кивнул:
— Очень благородная мечта, милорд, — и отступил в сторону.
Внимание Лето привлекло выражение лица Каинза. Он не отрываясь смотрел на Джессику. Планетолога нельзя было узнать — так смотрит безнадежно влюбленный или… религиозный фанатик.
Каинз потерял над собой всякий контроль, в его голове звучали слова пророчества: «И самые драгоценные ваши мечты будут их мечтами». Он бесцеремонно обратился к Джессике:
— Вы что, знаете нечто, сокращающее путь к вашей цели?
— А, доктор Каинз, — приветствовал его Бьют. — Ради нас вы бросили нянчиться со своими вольнаибами! Как мило!
Ученый посмотрел на него бесстрастным взглядом и ответил:
— В пустыне говорят, что, когда у человека много воды, это может стоить ему жизни — он становится слишком беспечным.
— В пустыне вообще говорят много странного, — усмехнулся водный магнат, но в его голосе послышалось беспокойство.
Джессика подошла к Лето и взяла его под руку, чтобы успокоиться: Каинз сказал: «Сокращающее путь». На древнем языке это звучит: «Квизац Хадерак». Никто не обратил внимания на странные слова планетолога, а сам он сейчас склонился перед одной из дам, которая с ним откровенно кокетничала. 
Квизац Хадерак,  думала Джессика. Выходит, наша Миссия Безопасности и здесь насадила свои легенды.  И в ней снова пробудилась ее тайная мечта: Поль может оказаться Квизац Хадераком. Может. 
Представитель банка Гильдии оживленно беседовал с торговцем водой, резкий голос которого выделялся из общего гула:
— …очень многие хотели переделать Аракис!
Герцог заметил, как эти слова больно ранили Каинза: планетолог чуть не подскочил и тут же стремительно сбежал от своей дамы.
Во внезапно наступившей тишине раздался голос офицера личной охраны, который откашлялся и сказал:
— Обед подан, милорд.
Герцог вопросительно посмотрел на Джессику.
— Согласно местным обычаям, хозяева идут к столу последними, после гостей, — она улыбнулась. — Или этот обычай мы тоже прикажем отменить, милорд?
Он холодно отозвался:
— Это, похоже, хороший обычай. Мы постоим пока здесь, — сухо ответил он.
Нужно продолжать делать вид, будто я подозреваю ее в предательстве. Он смотрел на проходящих мимо гостей. Для кого из вас я разыгрываю этот спектакль? 
Джессика, чувствуя его отчужденность, в который уже раз за последнее время удивилась этому. Он похож на человека, который не в ладах сам с собой. Может, ему не нравится, что я так настойчиво организовывала сегодняшний вечер? Нет, он же сам понимает, насколько нам важно, чтобы здешний свет поскорее начал принимать наших офицеров. Весь город должен воспринимать герцога как родного отца. А это лучше всего сделать, как можно шире внедрившись в общество. 
Продолжая следить за шествующими мимо парами, герцог вспомнил, как Хайват предостерегал его от этого приема: «Мой господин! Я категорически против!»
Лето мрачно улыбнулся. Невеселый был разговор, он настаивал, а ментат упрямо тряс головой: «У меня дурные предчувствия, милорд. На Аракисе все происходит слишком быстро. Это гораздо серьезнее, чем обычные харконненские происки. Гораздо серьезнее!»
Поль в сопровождении некоей молодой особы на полголовы выше него прошел мимо отца. Кивая словам своей спутницы, он бросил на герцога кислый взгляд.
— Ее отец выпускает защитные костюмы, — шепнула герцогу Джессика. — Мне говорили, что только круглый дурак может отправиться в пустыню в костюме его производства.
— А это еще кто, со шрамом, впереди Поля? Я его не приглашал.
— Он внесен в список позже. Его пригласил Джерни. Это контрабандист.
— Пригласил Джерни?!
— По моей просьбе. С Хайватом я все уладила, хотя он сначала сопротивлялся. Его зовут Туйк, Эсмар Туйк. Его очень уважают в своем кругу. И здесь тоже все его знают. Он принят во многих домах.
— Но почему он здесь?
— Я думаю, что все присутствующие задают себе тот же вопрос. Сомнения и подозрения возникают при одном появлении Туйка. Пусть думают, что ты собираешься отменить приказ о десятине с контрабанды и хочешь пойти на уступки контрабандистам. По-моему, Хайвату тоже понравилась эта идея.
— Я не уверен, что она понравилась мне. 
Он кивнул еще нескольким парам и увидел, что в зале осталось всего несколько человек.
— Почему ты не пригласила хоть несколько вольнаибов?
— Здесь Каинз.
— Да, здесь Каинз, — повторил он. — Какие еще сюрпризы ты для меня приготовила?
— Все остальное более чем обычно.
Про себя Джессика подумала: Милый мой герцог! Разве ты не видишь, что у этого контрабандиста есть выход на скоростные космолеты, что его можно подкупить? Ну хоть какую-то лазейку должны мы себе оставить, если нам придется бежать с Аракиса! 
Они вошли в столовую, и она высвободила руку, чтобы Лето было удобнее ее усадить. Затем герцог прошел на свой конец стола. Лакей пододвинул ему кресло. Сразу зашуршали платья, заскрипели стулья, но герцог продолжал стоять. Он подал знак рукой, и телохранители в лакейских ливреях отступили на шаг от стола и замерли, ожидая приказаний.
В наступившей тишине все чувствовали себя неуютно.
Посмотрев на герцога, Джессика увидела, как подергиваются уголки его рта, как потемнело от гнева его лицо. Что его так рассердило? Не может быть, чтобы приглашенный контрабандист: 
— Мне задают вопросы, почему я изменил обычай, связанный с чашами у входа, — начал герцог. — А я вам вот что скажу: здесь еще многое изменится.
Все решат, что он пьян,  подумала Джессика.
Лето взял со стола свой бокал с водой и поднял его так высоко, что он весь заискрился на свету.
— Я — Кавалер Империи. И потому считаю себя вправе предложить вам тост.
Остальные тоже подняли бокалы. Все взгляды устремились на герцога. Наступила тишина. Тихонько подрагивал от легкого сквозняка огонь в лампах-поплавках — была приоткрыта дверь на кухню. По ястребиному лицу герцога пробегали тени.
— Я сюда пришел, и я здесь останусь! — рявкнул он.
Руки с бокалами дернулись было к губам, но герцог снова поднял руку.
— В качестве тоста я хочу провозгласить столь любимое всеми нами изречение: Бизнес — отец прогресса! Счастье улыбается каждому!
Он отхлебнул глоток воды.
Остальные присоединились к нему, обмениваясь недоуменными взглядами.
— Джерни! — громко позвал Лето.
Из-за полога, закрывавшего нишу в углу залы, раздался голос Халлека:
— Я здесь, милорд.
— Спой нам песенку, Джерни.
Из ниши раздался минорный аккорд бализета. Слуги, по жесту герцога, означавшему «вольно», начали расставлять блюда: жареный пустынный заяц в соусе сепеда, апломажный сириан, холодная чакка, кофе с меланжем (густой, пряный запах корицы тут же-поплыл над столом) и настоящий pot-a-oie, поданный с каладанским вином.
Тем не менее герцог продолжал стоять. Гости ждали. Их внимание раздваивалось между принесенными блюдами и герцогом. Наконец он заговорил: — В старые времена хозяин считал своим долгом по мере своих способностей развлекать гостей… — костяшки сжимающих бокал пальцев побелели. — Петь я не умею, я просто перескажу вам слова песни Халлека. Считайте это другим моим тостом — за тех, кто умер во имя того, чтобы мы могли быть теми, кто мы есть.
По залу прошелестел шепот.
Джессика опустила глаза и принялась рассматривать своих соседей — водного магната с женой, бледного и строгого представителя банка Гильдии (длинноносый с вытаращенными на герцога глазами, он походил на воронье пугало), контрабандиста Туйка с грубым, изуродованным шрамом лицом, который пристально рассматривал скатерть синими, без белков, глазами.
— Вспомним былое, солдаты-друзья, — начал декламировать герцог. — Нашу добычу и наши походы, тех с кем делили вино и невзгоды. Вспомним былое, солдаты-друзья. Дни пролетали, ни цента не знача; нас, улыбаясь, манила удача. Вспомним былое, солдаты-друзья. Тащатся годы, как старая кляча, так же смеется над нами удача. Вспомним былое, солдаты-друзья.
На последней строке герцог понизил голос почти до шепота, потом сделал большой глоток из своего бокала и с размаху поставил его на стол. Вода выплеснулась через край на скатерть.
Остальные молча начали пить.
Но герцог снова поднял бокал и, зная, что остальные обязаны последовать его примеру, выплеснул остатки воды на пол.
Джессика сделала это первой.
Наступил очень напряженный момент. Она заметила, что Поль, сидящий рядом с отцом, внимательно изучает реакцию окружающих. Да и сама Джессика была крайне изумлена поведением гостей, особенно женщин. Вода в бокалах была питьевая, очищенная, не то что ополоски, выбрасываемые вместе с мокрыми полотенцами. Общее смущение выдавали трясущиеся руки, неверные движения, нервные смешки… Тем временем все безропотно подчинились. Одна женщина бросила бокал на пол и отвернулась, пока ее спутник кинулся его поднимать.
Однако, больше всего Джессику заинтересовал Каинз. Планетолог сначала замешкался, а потом вылил содержимое своего бокала в небольшой пакет под форменным пиджаком. Поймав взгляд хозяйки, он улыбнулся ей и приподнял пустой бокал в безмолвном приветствии. Казалось, он ни капельки не смутился.
Звуки бализета по-прежнему заполняли комнату, но они уже не были минорными. Наоборот, бализет звенел весело и оживленно, словно стараясь поднять общее настроение.
— Итак, приступим к обеду, — объявил герцог и опустился в кресло.
Он нервничает и сердится,  думала Джессика. Неужели его так взволновала потеря фабрики? Нет, здесь должны быть более глубокие причины. Он ведет себя как человек в отчаянном положении.  Она взяла вилку, чтобы естественным движением скрыть нахлынувшую на нее горечь. А разве это не так? Он ведь в самом деле в отчаянном положении. 
Сначала медленно, потом все более и более оживленно обед пошел своим чередом. Фабрикант, выпускавший защитные костюмы, расхваливал герцогского повара и винные погреба.
— И то и другое мы привезли с Каладана, — сказала Джессика.
— Превосходно! — восхищался фабрикант, пробуя чакку. — Просто превосходно! Ни малейшего привкуса меланжа. А мы здесь так устали от пряностей!
Представитель банка Гильдии обратился к Каинзу:
— Как я понимаю, доктор Каинз, еще одна фабрика досталась песчаным червям?
— Я смотрю, здесь новости распространяются быстро, — сказал герцог.
— Так это правда? — переспросил банкир, переводя взгляд на Лето.
— Конечно, правда, — вспыхнул герцог. — Проклятый транспорт как сквозь землю провалился! Просто уму непостижимо, как такая махина могла куда-то запропаститься.
— Появился песчаный червь, а поднять фабрику было нечем, — спокойно объяснил Каинз.
— Уму непостижимо, — повторил герцог.
— И никто не видел, куда подевался транспорт? — удивился банкир.
— Наблюдателям положено следить за песком, — ответил Каинз. — Их дело — появление песчаного гребня. А на борту транспорта обычно четыре человека — два пилота и два стропальщика. Если двое или даже один из них работает на врагов герцога, то…
— А-ага, понятно, — процедил банкир. — А вы, как Императорский судья-наблюдатель, конечно же, сделаете по этому поводу официальное заявление?
— Я сделаю все, что мне полагается, — сухо ответил Каинз. — И, разумеется, не собираюсь обсуждать эту тему за столом, — про себя он подумал: Тощий скелет! Знает ведь, что у меня есть инструкция не обращать внимания на события такого рода. 
Банкир улыбнулся и снова занялся едой.
Джессика сидела и вспоминала одну из лекций, прослушанных когда-то в Бен-Джессерите. Темой лекции была разведка и контрразведка. Лекцию читала добродушная, пышущая здоровьем Преподобная Мать, и ее жизнерадостный голос совершенно не соответствовал теме.
«Прежде всего о разведке и контрразведке следует знать то, что все шпионские школы неизбежно накладывают на учеников свой отпечаток. Любое закрытое заведение вырабатывает определенную манеру поведения. Эти манеры и надлежит рассматривать и анализировать в первую очередь.
С другой стороны, мотивационная сторона поведения агентов-шпионов в большинстве случаев совпадает. Я хочу сказать, что вы встретитесь с определенными типами поведения, которые будут похожи между собой, несмотря на различие в целях или принадлежность к разным школам. Прежде всего мы с вами научимся выделять этот элемент. Сперва через построение сетки вопросов, выявляющих внутреннюю ориентацию допрашиваемого, потом с помощью анализа особенностей построения мыслеобразов, характерных для его речи. Когда вы этому научитесь, вы сами увидите, что здесь нет ничего сложного: нужно всего лишь провести семантический анализ речи подозреваемого, во-первых, на интонационную насыщенность, а во-вторых, на характерные акценты».
Теперь, сидя за столом вместе с сыном, герцогом и гостями, Джессика почти бессознательно сделала однозначный вывод — этот человек является агентом Харконненов. В его речи были все признаки, свойственные Гиде Приме. Правда, искусно замаскированные, но для ее натренированного восприятия они совершенно очевидны.
Значит ли это, что Гильдия тоже против Атрейдсов?  спросила она себя. Эта мысль ее потрясла. Чтобы скрыть волнение, она обратилась к лакею и распорядилась принести очередное блюдо. И продолжала прислушиваться к разговору, ожидая, пока банкир наконец выдаст свои истинные цели. Сейчас он переведет разговор на невинную с виду тему и постарается заострить внимание на том, что его интересует. Этот стиль работы мы уже знаем. 
Банкир проглотил кусок мяса, запил его вином и улыбнулся на болтовню своей соседки справа. Какое-то мгновение казалось, что он прислушивается к разговору между герцогом и неким господином в дальнем углу, объяснявшим, почему растения на Аракисе не имеют шипов.
— Я люблю наблюдать за нашими птицами, — обратился банкир к Джессике. — Все они, разумеется, хищники, а многие из них научились обходиться совсем без воды и перешли на кровь.
Дочь фабриканта, сидящая на противоположном конце стола между Полем и его отцом, нахмурила смазливое личико:
— Ах, Су-су, вечно вы скажете какую-нибудь гадость!
Представитель Гильдии улыбнулся:
— Они называют меня Су-су, потому что я финансирую профсоюз водоносов, — и, видя, что Джессика продолжает молча смотреть на него, добавил: — Вы ведь слышали, как они кричат: «Су-су-сук!» — Он с такой точностью повторил их крик, что большинство гостей засмеялось.
Джессика слышала нескрываемое хвастовство в его голосе, но ее гораздо больше заинтересовал укоризненный тон девушки. Она словно извинялась за банкира. Джессика взглянула на Лингара Бьюта. Торговец водой сидел с хмурым видом, уткнувшись глазами в тарелку. До нее наконец дошел смысл сказанного банкиром: «А я тоже заправляю тем, что дает силу и власть на Аракисе — водой!»
Фальшь в голосе одного из гостей не укрылась от Поля. Он видел, что мать ведет беседу с бен-джессеритским напором. Он тут же решил включиться в игру, чтобы заставить банкира раскрыть свои карты.
— Вы утверждаете, что эти птицы убивают друг друга?
— Что за странный вопрос, молодой господин! Я только сказал, что они пьют кровь. Это вовсе не значит, что они пьют кровь себе подобных.
— Вопрос совсем не странный, — ответил Поль, и его мать отметила, что он ведет атаку по тем правилам, которым она его учила. — Любой образованный человек вам скажет, что самая жесткая борьба за выживание идет между существами одного вида, — Поль протянул вилку и взял кусочек мяса с тарелки банкира и медленно прожевал. — Они питаются из одного котла. У них совпадают все основные потребности.
Оторопевший банкир посмотрел на герцога.
— Вы ошибались, считая моего сына маленьким мальчиком, — ответил тот и улыбнулся.
Джессика оглядела стол и увидела, как просветлел Бьют и ухмыльнулись Каинз с Туйком.
— Это закон природы, — подтвердил Каинз. — Кажется, молодой господин неплохо в этом разбирается. В природе происходит непрерывная борьба за доступ к источникам энергии. А кровь — очень мощный источник.
Банкир опустил вилку и раздраженно сказал:
— Я слышал, что вольнаибское отродье пьет кровь из своих мертвецов.
Каинз покачал головой и невозмутимо, словно читая лекцию, ответил:
— Нет, не кровь. Но вода, находящаяся в теле каждого человека, безусловно, должна принадлежать его соплеменникам. Это необходимо, когда вы живете почти вплотную к Великой Пустыне. Там ценится любая вода, а человеческий организм состоит из нее больше чем на семьдесят процентов. Если мы будем говорить о мертвых, то им и в самом деле их вода ни к чему.
Банкир уперся обеими руками в стол, и Джессике показалось, что он собрался встать и демонстративно уйти.
— Простите меня, миледи, — обратился к ней Каинз, — что я говорю за столом такие ужасные вещи. Но вас пытались обмануть, и я счел своим долгом внести пояснения.
— Вы так долго жили среди вольнаибов, что потеряли всякое представление о приличиях, — прошипел банкир.
Каинз холодно посмотрел на него, изучая его побледневшее от негодования лицо.
— Это что, вызов?
Представитель Гильдии замер. Он судорожно сглотнул и ответил:
— Нет. Конечно, нет. Зачем же мне оскорблять наших хозяина и хозяйку.
Но Джессика отчетливо слышала в его голосе страх. Она видела это по его лицу, дыханию, по пульсации жилки на его виске. Он боялся Каинза! 
— Наши хозяин и хозяйка сами способны судить, кто и когда их оскорбляет, — парировал планетолог. — Они смелые люди и знают, что такое честь. Мы все можем оценить их смелость хотя бы потому, что они… что они здесь, на Аракисе.
Джессика видела, что герцог доволен. Однако этого нельзя было сказать о большинстве присутствующих. Люди убрали со стола руки и, казалось, приготовились к бегству. Явное исключение составляли Бьют, который открыто радовался затруднениям банкира, и Туйк. Контрабандист, похоже, только и ждал, чтобы Каинз подал ему знак. Поль смотрел на ученого с нескрываемым восхищением,
— Ну? — спросил Каинз.
— Я не хотел вас обидеть, — пробормотал банкир. — Если я вас обидел, пожалуйста, примите мои извинения,
— Искренне сказано, искренне принято, — Каинз улыбнулся Джессике и как ни в чем не бывало продолжил есть.
Джессика увидела, что контрабандист тоже расслабился. Она сделала себе пометку: Туйк вел себя как адъютант планетолога, готовый в любую минуту броситься ему на помощь. Между Туйком и Каинзом, несомненно, существовала какая-то связь.
Лето играл с вилкой и задумчиво посматривал на Императорского контролера. В его поведении явно обозначились перемены в отношении к Дому Атрейдсов. Во время путешествия в пустыне Каинз держался значительно холоднее.
Джессика подала знак к следующей перемене блюд. Тут же появившиеся слуги принесли langues de lapins de garenne с красным вином и грибной подливой.
Постепенно разговор за столом возобновился, но его оживленность казалась несколько неестественной. Банкир ел молча. Каинз убил бы его, не задумываясь,  пришло в голову Джессике. Она вдруг поняла, что Каинз умеет убивать. Он привык к убийству, и это наверняка одно из качеств, присущих вольнаибам.
Она повернулась к сидящему слева от нее фабриканту:
— Я не перестаю удивляться, насколько важную роль играет на Аракисе вода.
— Очень важную, — согласился тот. — А что это за блюдо? Изумительно вкусно!
— Язычки диких кроликов в особо приготовленном соусе. Очень старый рецепт.
— Не могли бы вы мне его дать?
Она кивнула:
— Я прослежу, чтобы вам его записали.
Каинз поднял глаза на Джессику и сказал:
— Все вновь прибывшие на Аракис очень часто недооценивают значение воды в местных условиях. Здесь, видите ли, приходится иметь дело с законом граничных условий…
Джессика по голосу поняла, что он ее испытывает.
— Понимаю, рост ограничивается уровнем содержания жизненно необходимого вещества, имеющегося в данной системе в минимальном количестве. И естественно, скорость роста тоже определяется им же… — ответила она.
— Нечасто встретишь в людях, принадлежащих к Великим Домам, такое понимание вопросов планетологии. В нашем случае таким жизненно важным веществом, которого меньше всего на Аракисе, является вода. Но помните, что следствием этого роста могут стать побочные продукты, обладающие разрушительным действием. К подобным вопросам следует подходить крайне осторожно.
Джессика чувствовала скрытый смысл в словах Каинза, но никак не могла его уловить.
— Рост, — повторила она. — Вы полагаете, на Аракисе может установиться естественный кругооборот воды и создадутся нормальные условия жизни?
— Это невозможно, — почти выкрикнул торговец водой.
Джессика повернулась к нему.
— Невозможно?
— На Аракисе — невозможно, — повторил Бьют. — Не слушайте вы этого мечтателя. Все наши лабораторные исследования говорят против его домыслов.
Каинз посмотрел на него, и Джессика отметила, что разговоры за столом сразу стихли. Все прислушивались к новой словесной стычке.
— Лабораторные исследования могут заслонять самые очевидные факты, — начал планетолог. — А они таковы: нельзя опираться на данные, полученные в условиях, отличных от естественных, то есть тех, в которых существуют все нормальные животные и растения.
— Нормальные! — фыркнул. Бьют, — Что может быть нормального на Аракисе!
— Отнюдь! С помощью самодостаточных систем может быть достигнута определенная гармония. Нужно просто правильно представлять себе возможности планеты и условия, в которых она находится.
— Все равно этого не будет никогда, — проворчал торговец водой.
Герцог вдруг понял, когда планетолог изменил свое отношение к ним — это произошло в тот момент, когда Джессика сказала, что тропические растения из их оранжереи смогут жить на Аракисе повсюду.
— А как бы нам создать такие самодостаточные системы, доктор? — спросил Лето.
— Если мы сможем вовлечь три процента зеленой растительной массы Аракиса в процесс переработки продуктов углерода, то сумеем запустить цикл.
— Так вся проблема в воде? — герцог видел возбуждение Каинза и чувствовал, что оно передалось и ему.
— Вода заслоняет собой все остальные проблемы. На этой планете слишком много кислорода и почти нет его обычных спутников: изобилия растительности и крупных источников свободной двуокиси углерода, например таких, как вулканы. На огромных территориях Аракиса происходят совершенно иные химические процессы.
— Но у вас есть какие-нибудь идеи?
— В течение очень долгого времени мы занимаемся изучением эффекта Тенсли, поставили очень много экспериментов, правда, почти на любительской базе, но теперь уже готовы сделать серьезные выводы.
— А я говорю, что воды здесь мало, — твердил свое Бьют. — Нету здесь воды, нету!
— Господин Бьют большой специалист по воде, — улыбнулся герцогу Каинз.
Лето нетерпеливо замахал рукой:
— Нет! Я хочу, чтобы вы мне ответили! Достаточно ли воды на Аракисе, доктор Каинз?
Каинз молча уставился в стол.
Джессика наблюдала за чувствами, игравшими на его лице. Он хорошо притворяется!  Но теперь она его уже полностью разгадала и ясно видела, что ученый жалеет о своих словах.
— Достаточно воды или нет? — настаивал герцог.
— Как сказать… возможно, — уклончиво отвечал планетолог.
Делает вид, что не знает!  перевела для себя Джессика.
Угадав своим обостренным чувством правды невысказанное, Поль вынужден был приложить все усилия, чтобы не выдать охватившей его радости. Вода есть! Но Каинз не хочет, чтобы это было известно.
— Наш уважаемый планетолог любит помечтать, — ухмыльнулся Бьют. — Особенно вместе с вольнаибами — о разных пророках и мессиях!
С разных концов стола раздались смешки. Джессика быстро отметила, кто смеялся: контрабандист, дочь фабриканта, Дункан Айдахо и женщина из таинственного туристического бюро.
Точки напряжения разбросаны сегодня очень странным образом,  подумала она. Происходит слишком много событий, которых я не предвидела. Придется позаботиться о новых источниках информации. 
Герцог перевел взгляд с Каинза на Бьюта, потом на Джессику. Он ощущал непонятную подавленность, как будто упустил что-то важное.
— Возможно, — пробормотал он.
— Полагаю, — быстро заговорил планетолог, — нам следует перенести эту дискуссию на другой раз, милорд. Сейчас слишком много…
Он оборвал фразу: у служебного выхода появился солдат в форме Атрейдсов, прошел мимо часового, поспешил к герцогу и, склонившись, зашептал ему что-то на ухо.
Джессика увидела кокарду службы Хайвата и забеспокоилась. Она обратилась к спутнице фабриканта, маленькой темноволосой женщине с кукольным лицом и усталыми глазами.
— Вы почти не прикоснулись к обеду, моя дорогая. Хотите, я закажу что-нибудь специально для вас?
Та испуганно взглянула на фабриканта и только после этого ответила:
— Благодарю вас, я не голодна.
Герцог внезапно встал и повелительным тоном обратился к присутствующим:
— Прошу всех оставаться на своих местах. Вам придется меня извинить — возникшие обстоятельства требуют моего личного участия, — он отодвинул кресло. — Поль, будь так любезен, останься за хозяина.
Поль встал. Его подмывало спросить у отца, почему тот уходит, но он понимал, что должен играть свою роль с достоинством. Он обошел вокруг отцовского кресла и сел.
Лето повернулся к нише, где скрывался Халлек:
— Джерни, займи, пожалуйста, место Поля, а то за столом будет нечетное число гостей. Когда обед закончится, я, возможно, попрошу тебя отвезти Поля на космодром. Жди моего приказа.
Из ниши появился Халлек в парадной форме. Его уродство еще ярче бросалось в глаза на фоне общего великолепия. Он прислонил бализет к стене, подошел к стулу Поля и сел.
— Для беспокойства нет ни малейшего повода, но мне придется попросить, чтобы никто не покидал дома, пока охрана не скажет, что опасности нет. Пока вы здесь, вам ничего не угрожает, а неприятность, из-за которой меня вызывают, мы очень скоро устраним.
Поль выделил ключевые слова из речи отца: охрана — опасности нет — скоро.  Значит, это не нападение, а какие-то вопросы по службе безопасности. Он посмотрел на мать и понял, что-она тоже расшифровала сказанное. Они оба расслабились.
Герцог коротко кивнул присутствующим, развернулся и вышел через служебную дверь. Солдат за ним,
— Прошу всех продолжать, — обратился к гостям Поль. — По-моему, доктор Каинз рассказывал нам о воде?
— Может, мы обсудим эту тему в другой раз? — предложил планетолог.
— Как вам угодно.
Джессика почувствовала гордость за сына — с каким достоинством и уверенностью он держится!
Банкир приподнял свой бокал и указал им на Бьюта,
— Никто из нас не может сравниться с господином Лингаром Бьютом в составлении цветистых фраз. Можно подумать, что он собирается стать основателем нового Великого Дома. Мистер Бьют, не могли бы вы порадовать нас изысканным тостом? Может, пожелаете сказать что-нибудь глубокомысленное по поводу мальчика, который заслуживает, чтобы с ним обращались как со взрослым мужчиной?
Джессика сжала под столом правую руку в кулак. Она увидела, как Халлек подал знак Айдахо, как стали наизготовку телохранители вдоль стены.
Бьют свирепо посмотрел на банкира.
Поль бросил взгляд на Халлека, заметил решительно настроенных телохранителей и начал пристально рассматривать представителя Гильдии, до тех пор пока тот не опустил свой бокал. После этого он заговорил:
— Однажды на Каладане я видел, как вытащили утонувшего рыбака. Он…
— Утонувшего?
Вопрос задала дочь фабриканта.
Поль на мгновение замешкался:
— Да. То есть находившегося в воде до тех пор, пока не умер. Утонувшего.
— Какая интересная смерть, — прошептала девушка.
Поль едва заметно улыбнулся и снова переключился на банкира.
— Так вот, эти рыбаки носят сапоги с крючьями, чтобы не поскользнуться на рыбе. И что интересно — на плечах у утопленника были раны как раз от таких сапог. Другой рыбак рассказал, что он часто такое видел. Когда лодка — это такое средство для перемещения по воде — переворачивается, то один пытается встать на плечи другому, чтобы выбраться на поверхность.
— И что же в этом интересного? — спросил банкир.
— Интересно замечание, которое сделал мой отец. Он сказал, что вполне объяснимо, когда один утопающий карабкается на плечи другому. Но неприятно видеть, когда то же происходит в гостиной, — Поль сделал долгую паузу, чтобы банкир понял, что к чему, и продолжил, — а я хочу добавить, что так же неприятно видеть это за обеденным столом.
Мгновенно в огромной зале воцарилось молчание.
Очень дерзко,  подумала Джессика. Вполне может статься, что происхождение банкира позволяет ему сделать Полю вызов.  Она увидела готового к прыжку Айдахо, решительно настроенных телохранителей, Джерни, не сводящего с банкира глаз.
— Ох-хо-хо-хо-хо!
Это контрабандист Туйк откинулся на спинку стула и зашелся раскатистым хохотом.
За столом нервно захихикали.
Ухмыльнулся Бьют.
Банкир с грохотом отодвинул свой стул и, сверкая глазами, смотрел на Поля.
— Дразнить Атрейдсов — дело рискованное, — произнес Каинз.
— А что, у Атрейдсов принято оскорблять гостей? — гневно спросил банкир.
Поль не успел ничего ответить, как Джессика наклонилась вперед и тихонько сказала:
— Помилуйте, уважаемый! — при этом она думала: Мы должны разобраться, что за игру навязывает нам это харконненское отродье? Может, он подослан сюда специально ради Поля? Есть ли у него здесь помощники? —  Мой сын рассказал забавную басню, а вы сразу приняли ее на свой счет! Какая трогательная откровенность! — рука Джессики при этом скользнула, вниз, к бедру, где были закреплены ножны с ай-клинком.
Банкир перевел взгляд на Джессику. Он отвлекся от Поля, и она увидела, что тот почувствовал облегчение, получив возможность действовать. Поль понял ключевое слово «басня» — «готовься к нападению».
Каинз задумчиво посмотрел на Джессику и подал Туйку едва уловимый знак рукой.
Контрабандист рывком встал и поднял бокал с водой,
— Я хочу предложить тост, — начал он, — за юного Поля Атрейдса, мальчика с виду и мужчину на деле!
Зачем они вмешиваются?  подумала Джессика.
Теперь банкир смотрел на Каинза, и она увидела на лице шпиона нескрываемый ужас.
Куда Каинз укажет, туда все и идут. Перед обедом он сказал, нам, что хочет сидеть рядом с Полем. В чем же секрет его власти? Ведь не в том же, что он Императорский наблюдатель. Это временная должность. И, конечно, не в том, что он занимает пост на императорской службе. 
Она сняла руку с рукоятки кинжала и подняла бокал навстречу планетологу, который ответил ей тем же.
Только у двух человек за столом руки были ничем не заняты — у Поля и у банкира. (Су-су — что за идиотская кличка!  подумала Джессика.) Все внимание банкира было приковано к Каинзу. Поль не сводил глаз со своей тарелки.
Я ведь все делал правильно,  думал Поль, Почему же они вмешались?  С отсутствующим видом он посмотрел поверх голов и сказал:
— В наших кругах просто противопоказано принимать обиды близко к сердцу. Зачастую это равносильно самоубийству, — он перевел глаза на свою соседку, дочь фабриканта. — Вы согласны?
— О, да. Да. Конечно. Все это просто ужасно! Особенно если подумаешь, что часто и обиды-то никакой нет, а люди все равно умирают. Как неразумно!
— Очень неразумно, — подтвердил Халлек. Джессика отметила, с каким совершенством владеет собой девушка и решила: Э, нет, это совсем не такая пустоголовая самочка, какую она из себя строит. Нечего нас разыгрывать!  Она почувствовала угрозу и увидела, что Халлек тоже догадался, в чем дело. Предполагалось, что Поль клюнет на смазливое личико. Джессика успокоилась. Она не сомневалась, что сын раньше всех разгадал вражеский замысел — с его выучкой такие примитивные планы ему не страшны.
— Мне казалось, что вы сейчас собирались в очередной раз извиниться, — обратился к банкиру Каинз.
Представитель Гильдии кисло улыбнулся хозяйке дома:
— Миледи, я боюсь, что излишне злоупотребил вашими винами. Я совершенно отвык от хороших и крепких напитков.
Джессика уловила ядовитые нотки в его голосе и нарочито учтиво ответила.
— Встречаясь с новыми людьми, мы всегда очень терпимо относимся к тому, что они незнакомы с нашими обычаями.
— Спасибо, миледи, — поклонился банкир.
Темноволосая спутница фабриканта шепнула, наклонясь к Джессике:
— Герцог обещал нам, что мы здесь в безопасности. Мне так хочется верить, что войны не будет.
Она говорит это по подсказке,  поняла Джессика.
— О, я уверена, что ничего серьезного. Но в последнее время случается столько досадных происшествий! И все они требуют личного участия герцога. Пока между Атрейдсами и Харконненами существует вражда, нам все время приходится быть настороже. Герцог принес клятву кровомщения. Я надеюсь, ему удастся уничтожить всех харконненских агентов на Аракисе, — она бросила взгляд на банкира. — И закон, естественно, будет на его стороне. Не правда ли, доктор Каинз?
— Разумеется, — отозвался Императорский наблюдатель.
Фабрикант легонько подтолкнул свою спутницу локтем. Она вздрогнула и сказала:
— Я думаю, что теперь могла бы чего-нибудь съесть. Нельзя ли отведать того блюда из птицы, которое только что приносили?
Джессика подала слугам знак и повернулась к банкиру:
— Ах, вы как раз говорили о птицах и об их повадках. Меня так интересует все, что связано с Аракисом. Расскажите мне, пожалуйста, где добываются пряности? Правда ли, что за ними забираются далеко в пустыню?
— Что вы, миледи. О дальних районах пустыни известно очень мало. А что касается южных областей, то их вообще никто толком не знает.
— Существует легенда, что где-то на юге живет Великая Мать, Повелительница Пряностей. Но я подозреваю, что это не более чем легенда. Рисковых охотников иногда заносило поближе к центральному поясу, но там очень опасно — много воздушных ям, частые штормы. Чем дальше от Большого Щита, тем чаще несчастные случаи. Поэтому забираться далеко на юг просто невыгодно. Вот если бы у нас был метеорологический спутник…
Бьют поднял глаза и проговорил с набитым ртом:
— Говорят, вольнаибы туда забирались. Они куда угодно могут забраться. Они даже в южных широтах нашли пузыри и сухие колодцы.
— Пузыри? Сухие колодцы? — переспросила Джессика.
— Досужие слухи, миледи, — быстро ответил Каинз. — Подобные явления известны на других планетах, не на Аракисе. Пузырем называется место, где вода выступает на поверхность или подходит так близко, что, зная определенные признаки, до нее легко можно докопаться. Сухой колодец — это одна из разновидностей пузыря, когда в песок втыкают соломинку и пьют через нее воду… по крайней мере, так об этом рассказывают…
Неправда,  подумала Джессика.
Почему он лжет?  удивился Поль.
— Как интересно! — воскликнула она, не прерывая размышлений: «Рассказывают!» До чего они все любят делать многозначительные намеки. Если бы они только знали, на чем основаны все их предрассудки! 
— Я слышал, у вас есть пословица, — сказал Поль, — «мода приходит из городов, а мудрость — из пустыни».
— На Аракисе много пословиц, — ответил планетолог.
Прежде чем Джессика успела сформулировать новый вопрос, к ней подошел слуга с запиской. Она распечатала ее и, увидев почерк герцога и тайные знаки, быстро пробежала глазами.
— Думаю, всем будет приятно узнать, — обратилась она к гостям, — что герцог шлет нам уверения в полной безопасности. Небольшой инцидент, который отвлек его от стола, благополучно улажен. Герцог обнаружил пропавший транспорт. В его экипаже оказался харконненский агент. Он пытался захватить машину и угнать ее на базу контрабандистов, рассчитывая, что там сможет ее продать. Только что его вместе с транспортом передали в наши руки.
Она кивнула Туйку.
Туйк кивнул ей в ответ.
— Я рад, что не произошло открытого столкновения, — сказал банкир. — Люди надеются, что Атрейдсы принесут с собой мир и процветание!
— Особенно процветание, — улыбнулся Бьют.
— Не перейти ли нам к десерту? — спросила хозяйка. — Я распорядилась, чтобы нам приготовили каладанские сласти: рис пунди в соусе дольчи.
— Звучит восхитительно, — сказал фабрикант. — Не могли бы вы поделиться рецептом?
— Всеми рецептами, какие вы пожелаете, — Джессика закончила регистрацию  этого человека. Теперь она могла передать все сведения о нем Хайвату. Всего лишь мелкий трусливый выскочка, возможно подкупленный.
За столом возобновились пустые разговоры. «Какая милая ткань… Никак не могу подобрать к своему брильянтовому гарнитуру… В следующем квартале мы попробуем увеличить выпуск…»
Джессика молча смотрела в тарелку и размышляла о зашифрованной части послания Лето: «Харконненские агенты пытались провезти на планету лазерное оружие. Мы их перехватили. Но это не значит, что они не успели сделать этого раньше. Более того, это означает, что их склады не защищены силовыми щитами. Примите необходимые меры».
Она сосредоточилась на мысли о лазерном оружии, но ничего не могла понять. Раскаленный световой луч разрезает любой предмет, если только этот предмет не защищен щитом. Получается, Харконнены исключают возможность страшного взрыва, который происходит, когда луч сталкивается с силовым полем. Почему? Лазерно-щитовой взрыв — опасная вещь, он гораздо мощнее ядерного и полностью разрушает как само орудие, так и закрытую щитом цель.
Вопрос, оставшийся без решения, вселял в нее беспокойство.
— Я никогда не сомневался, что мы найдем транспорт! — сказал Поль. — Когда мой отец ставит перед собой задачу, он ее решает. Даже хорошо, что Харконнены начали наконец-то играть в открытую.
Хвастаешься,  подумала Джессика. А не следовало бы. Тот, кому сегодняшнюю ночь предстоит провести, спасаясь от лазерного удара, глубоко под землей, не вправе хвастаться. 

~ ~ ~

Бежать некуда — мы платим за преступления предков.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

Джессика услышала шум в Большой гостиной и включила ночничок около кровати. Часы еще не были переведены на местное время, и ей пришлось вычесть в уме двадцать одну минуту — почти два часа ночи.
Странные звуки были громкими и беспорядочными.
Нападение Харконненов?  мелькнуло у нее в голове.
Она выскользнула из постели и включила все семейные мониторы. На левом экране показался Поль, спящий в одном из глубоких подвальных помещений, спешно переоборудованном под спальню. Очевидно, шум туда не достигал. Комната герцога пуста, постель даже не смята. Неужели он еще не вернулся с летного поля?
Вокруг дома установить телекамеры еще не успели.
Джессика, прислушиваясь, замерла в полумраке своей спальни.
Голос снизу орал какую-то невнятицу. Она разобрала, что зовут доктора Юха. Джессика отыскала халат, накинула его на плечи, сунула ноги в шлепанцы и пристегнула к бедру ай-клинок.
Голос снова звал доктора Юха.
Джессика завязала пояс халата и направилась в гостиную. Внезапно ее поразила мысль: А вдруг что-то случилось с Лето? 
Она побежала. Коридор казался бесконечным. Наконец — последний поворот, и, пробежав мимо двери в столовую, она ворвалась в гостиную, которая была ярко освещена — все поплавковые лампы горели на полную мощность.
Справа от нее, у входной двери, она увидела двух солдат дворцовой охраны, которые крепко держали за руки стоявшего между ними Дункана Айдахо. Его голова мотнулась вперед, и в большой зале резко наступила давящая тишина.
Один из охранников с упреком обратился к Айдахо:
— Видишь, что ты наделал? Разбудил леди Джессику!
За его спиной шевельнулись от сквозняка тяжелые шторы — очевидно, входная дверь оставалась открытой. Нигде не было видно ни Юха, ни герцога. У одной из стен стояла Мейпс и презрительно смотрела на Дункана. На ней было длинное коричневое платье с узорной каемкой, ноги всунуты в незашнурованные пустынные сапоги.
— Да, я разбудил леди Джессику, — пробормотал Айдахо. Он возвел глаза к потолку и заревел: — Мой меч в крови вампира!
Великая Матерь! Он пьян!  поняла Джессика.
Круглое загорелое лицо Айдахо нахмурилось. Его черные, вьющиеся, как у барана, волосы были выпачканы в грязи. Сквозь разодранный мундир торчала парадная рубашка, в которой он был и на обеде.
Джессика подошла ближе.
Один из солдат кивнул ей, продолжая крепко держать Дункана.
— Мы не знали, что с ним делать, миледи. Он поднял такой переполох перед домом и отказывался заходить внутрь. Мы боялись, что сбегутся местные и увидят, в каком он виде. Этого никак нельзя допускать. А здесь он начал непристойно выражаться.
— Где он был?
— Он провожал одну из молодых леди с обеда домой, миледи. По приказу Хайвата.
— Что за молодую леди?
— Какую-то макаку из приглашенных. Понимаете, миледи, — он покосился на Мейпс и понизил голос, — Айдахо всегда вызывают, когда нужно иметь дело с женщинами.
Джессика подумала: Это правда. Но почему же он пьян? 
Она нахмурилась и повернулась к Мейпс:
— Мейпс, принесите ему чего-нибудь взбодриться. Лучше с кофеином. Можно пряного кофе…
Мейпс пожала плечами и направилась на кухню. Незашнурованные ботинки зашлепали по каменному полу.
Айдахо наконец справился со своей непослушной головой, которая болталась из стороны в сторону, и уставился на Джессику.
— Я…з-за нашего х-х-херцога убил триста х-х-харконненских со-собак, — замычал он. — Пчем-му, спраш-шся, меня з-здесь держат? Пу-у-усть отпустят!
Внимание Джессики привлек посторонний звук возле дальней двери. Она обернулась и увидела, что к ним направляется Юх с докторским чемоданчиком, в левой руке. Он был одет безупречно, но выглядел усталым и измученным. Татуировка в виде ромба отчетливее, чем обычно, выделялась на его лбу.
— А, дор-рогой д-доктор! — заорал Айдахо. — Как п-поживаешь? Пилюльки принес? — он повернулся к Джессике. — Шут-та из м-меня д-делаете?
Она хмуро продолжала обдумывать: С чего это он вдруг напился? Может, это наркотик? 
— Оч-чень м-много… пряного п-пива, — пытался удержаться на ногах Айдахо.
Мейпс вернулась с дымящейся чашкой в руках и нерешительно остановилась позади Юха. Она вопросительно посмотрела на Джессику, которая в ответ покачала головой.
Юх поставил чемоданчик на пол, приветливо кивнул Джессике и спросил:
— Значит, пряное пиво?
— Л-лчше н-не бвает… шик-карное п-пиво, — Айдахо старался взять себя в руки. — Мой меч в крови вампира! Я… харконненсс-с, за г-г-герцога.
Юх повернулся и посмотрел на чашку в руках Мейпс.
— Что это?
— Кофе, — ответила Джессика.
Юх взял чашку и поднес ее Дункану:
— Ну-ка, дружок, выпей.
— Я б-больше ничего пить не б-буду.
— Пей, тебе говорят!
Голова Айдахо мотнулась в сторону доктора, он сделал шаг вперед, проволочив за собой обоих охранников.
— Я п-по уши сыт этой Им-императорской Вселенной. Да, д-док… хочется х-хоть раз… в свое уд-довольствие…
— Только сначала выпей. Это всего лишь кофе.
— П-простой, как в-ффсе в этой д-дыре. Черт-тово п-пекло… Все наизнанку… к-к-куда ни п-п-плюнь…
— Ну-ну, уже поздно, — урезонивал его Юх. — Выпей, будь мужчиной. Сразу почувствуешь себя лучше.
— Н-не х-хочу лучше!
— Будем так всю ночь пререкаться? — вмешалась Джессика. Нужно устроить ему встряску,  решила она.
— Вам ни к чему оставаться здесь, миледи, — сказал Юх. — Я сам разберусь с ним.
Джессика покачала головой. Она шагнула вперед и с размаху ударила Айдахо по щеке.
Он качнулся назад и тупо уставился на нее.
— Как ты себя ведешь в доме твоего герцога! — она вырвала чашку из рук доктора и протянула ему. — Живо пей! Это приказ.
Айдахо выпрямился и угрюмо посмотрел на Джессику. Потом медленно заговорил, тщательно выговаривая каждое слово:
— Я — не — подчиняюсь — приказам — поганой — харконненской — шпионки.
Юх замер, уставившись на свою госпожу.
Ее лицо побледнело, но она продолжала стоять неподвижно, кивая в такт словам Дункана. Теперь все стало для нее ясно — все недомолвки и странности, происходившие вокруг нее в последнее время, стали понятны. Она ощутила такой прилив гнева, что не смогла с ним справиться. Пришлось привлечь на помощь всю свою бен-джессеритскую выучку, чтобы выровнять дыхание и успокоить пульс. Даже после этого она чувствовала, что все в ней клокочет,
Айдахо всегда вызывают, когда нужно иметь дело с женщинами! 
Она бросила свирепый взгляд на Юха. Доктор опустил глаза.
— Вы знали об этом?
— Миледи… я слышал сплетни. Но мне не хотелось причинять вам боль…
— Хайват! — прошипела Джессика. — Я хочу, чтобы сюда немедленно привели Хайвата.
— Но, миледи…
— Немедленно!
Конечно, это Хайват. Подозрения на таком уровне могут возникнуть только из единственного источника, иначе они были бы пресечены немедленно. 
Айдахо покачал головой и пробормотал:
— Вот ведь поганство какое…
Джессика посмотрела на чашку в своих руках и вдруг резко выплеснула ее содержимое Дункану в лицо.
— Заприте его в западном крыле в комнате для гостей, — приказала она. — Пусть проспится.

Солдаты с несчастными лицами смотрели на нее. Один из них отважился спросить:
— Может, его куда-нибудь в другое место, миледи? Мы могли бы…
— Ему приказано находиться при мне, — отрезала Джессика. — Он на службе, — ее голос дрогнул. — И умеет обращаться с женщинами…
Охранники сконфуженно переглянулись.
— Вам известно, где герцог?
— На командном посту, миледи.
— Хайват с ним?
— Хайват в городе, миледи.
— Приведите его ко мне сию же минуту. Я буду в своем кабинете.
— Но, миледи…
— Если возникнет необходимость, я позвоню герцогу. Но надеюсь, что необходимости не возникнет. Не хотелось бы беспокоить его по пустякам.
— Да, миледи.
Джессика сунула пустую чашку в руки Мейпс и увидела вопрос в ее синих глазах.
— Можете идти спать, Мейпс.
— Вы уверены, что я вам не нужна?
— Совершенно уверена, — мрачно усмехнулась Джессика.
— Может быть, отложим до завтра? — предложил Юх. — Я дам вам снотворное и…
— Отправляйтесь к себе и предоставьте мне разобраться самой, — она легонько похлопала доктора по плечу, чтобы смягчить резкость своих слов. — Так будет лучше.
Высоко подняв голову, Джессика круто развернулась и направилась на свою половину. Коридоры… холодные стены… знакомая дверь, которую она размашисто распахнула, вошла внутрь и с силой захлопнула за собой. Потом остановилась неподвижно, глядя на закрытые щитами окна. Хайват! Возможно ли, что его подкупили Харконнены? Посмотрим. 
Она подошла к глубокому старомодному креслу со спинкой, обтянутой тисненой кожей, и развернула его к двери. Вспомнила про закрепленный на бедре ай-клинок и перестегнула ножны на руку. Несколько раз проверила, легко ли он выскальзывает из них. Еще раз внимательно осмотрела комнату, чтобы все предметы четко запечатлелись в памяти — на случай непредвиденных обстоятельств: кушетка — в углу, у стены — два высоких стула, у другой — низкий столик, рядом с дверью в спальню — большая высокая арфа.
Поплавковые лампы сияли бледно-розовым светом. Джессика еще уменьшила яркость, села в кресло, похлопала ладонью по подлокотнику — старинное, величественное кресло как нельзя лучше соответствовало ситуации.
А теперь пусть заходит. Посмотрим, что у него на уме. 
Она расслабилась — в Бен-Джессерите ее учили использовать ожидание, чтобы собраться с силами и запастись терпением.
Стук в дверь раздался даже раньше, чем она думала, и по ее приказу Хайват вошел в комнату.
Она молча наблюдала за ним из тяжелого кресла. За его нервной, искусственно возбужденной наркотиком бодростью скрывалась смертельная усталость. Старческие слезящиеся глаза блестели… В тусклом полумраке комнаты морщинистая кожа отливала желтизной. На рукаве, у которого обычно крепился кинжал, расплывалось большое пятно.
Джессика почувствовала запах крови.
Показав пальцем на один из стульев с высокой спинкой, она сказала:
— Возьми стул и сядь ко мне лицом.
Хайват, поклонившись, повиновался. Ну, Айдахо! Пьяный кретин!  подумал он. Он всматривался в лицо госпожи и ломал голову, как спасти ситуацию.
— Нам давно пора внести ясность в наши отношения, — начала Джессика.
— Что-то беспокоит миледи? — он сел и положил руки на колени.
— Нечего изображать из себя невинную овечку, Хайват. Если Юх не рассказал, зачем тебя вызывают, то какая-нибудь шпионка из моей прислуги уже наверняка донесла. Можем мы хоть раз поговорить откровенно?
— Как прикажете, миледи.
— Прежде всего ты мне ответишь на один вопрос. Ты продался Харконненам?
Хайват привстал со стула, его лицо потемнело от гнева:
— Вы осмеливаетесь нанести мне подобное оскорбление?
— Пожалуйста, сядь. Ты ведь осмелился.
Он медленно опустился.
Джессика, которая свободно читала его мысли по так хорошо знакомому ей лицу, облегченно вздохнула: Это не Хайват. 
— Вот теперь я знаю, что ты остаешься преданным своему герцогу. Поэтому готова простить твое отношение ко мне.
— Неужели я в чем-то провинился?
Она нахмурилась: Может, мне раскрыть свои карты? Рассказать ему, что я уже несколько недель ношу под сердцем дочь герцога? Нет… Даже Лето об этом не знает. Это только усложнило бы ему жизнь, отвлекло его в то время, когда он должен думать о том, как нам выжить. Еще будет время пустить это в ход. 
— Нас мог бы рассудить Судья Истины, — сказала Джессика, — но здесь, нет ни одного-судьи, аттестованного Имперским Советом.
— Вы совершенно правы. Ни одного.
— Есть среди нас предатель или нет? Я тщательно изучала всех наших людей. Кто? Не Джерни. Конечно, не Дункан. Их адъютанты не занимают столь важного положения, чтобы брать их в расчет. Не ты, Суфир. Поль исключается. Я знаю,  что это не я. Может, доктор Юх? Хочешь, я прикажу ему прийти и при тебе устрою проверку?
— Вы сами понимаете, миледи, что это ничего не даст. Он проверен на Высоком Суде. Об этом я знаю. 
— Не говоря о том, что его жена, бен-джессеритка, убита Харконненами, — добавила Джессика.
— А, так вот что с ней случилось!
— Ты слышал, какая ненависть звучит в его голосе, когда он произносит имя Харконненов?
— Я не глухой, миледи.
— Что заставило тебя подозревать меня?
Хайват нахмурился.
— Миледи ставит своего слугу в неловкое положение. Вы же понимаете, что я прежде всего служу герцогу…
— Именно поэтому я и готова тебя простить.
— Я вынужден снова спросить: я в чем-нибудь провинился?
— Будем играть в кошки-мышки?
Он пожал плечами.
— Хорошо, давай перейдем к другой теме. Поговорим о Дункане Айдахо, нашем несравненном воине, чью доблесть и преданность просто невозможно переоценить. Сегодня ночью он слегка перебрал некоего пряного пива. У меня есть сведения, что очень многие наши воины увлекаются этой дрянью. Так ли это?
— У вас же есть сведения, миледи.
— Пусть так. Ты не видишь в этом невинном пристрастии дурного предзнаменования, Суфир?
— Миледи говорит загадками.
— Ну-ка, пошевели мозгами! — повысила голос Джессика. — Ментат ты или нет? В чем дело с Дунканом и всеми остальными? Хорошо, я скажу за тебя: у них нет дома.
Хайват ткнул пальцем в пол:
— Их дом — Аракис!
— Аракис — это еще кот в мешке! Их домом был Каладан, но они его утратили. Нет у них дома. И еще они боятся, что у герцога ничего не получится.
Ментат напрягся.
— Если бы это сказал кто-то другой, его бы…
— Ох, Суфир, помолчи. Разве врач, который ставит правильный диагноз, тоже пораженец или предатель? Меня волнует только одно — как нам лечить болезнь.
— Эту обязанность герцог возложил на меня.
— Но как ты можешь догадаться, у меня есть свои основания беспокоиться по этому поводу. И у меня тоже есть определенные способности в решении подобных вопросов. Нужно ли давать ему хорошую встряску? Пожалуй, он в этом нуждается. А то, похоже, совсем зациклился. 
— Есть много способов объяснить ваше беспокойство, миледи, — пожал плечами Хайват.
— Другими словами, ты уже вынес мне обвинение?
— Зачем же так, миледи? Но в такой ситуации, как наша, я не имею права упустить ни одной случайности.
— Например, угрозу жизни моего сына. Кто просмотрел эту случайность?
Его лицо потемнело.
— Я предлагал герцогу мою отставку.
— А мне  ты свою отставку предлагал… или Полю?
Теперь он был явно вне себя — учащенное дыхание, раздутые ноздри, напряженный взгляд. Она увидела, как пульсирует жилка на его виске.
— Я служу герцогу, — отрывисто проговорил он.
— Нет никакого предателя. Угроза в чем-то другом. Возможно, это как-то связано с лазерным оружием. Почему бы им не установить несколько лазерных пушек с часовым механизмом и не направить их на силовые щиты замка? Они бы могли…
— А кто потом докажет, что это был не ядерный взрыв? Нет, миледи. Они не пойдут на такой риск. Ведь все равно появится радиационный фон. И свидетелей трудно будет убрать. Нет. Они постараются соблюсти почти все  требования конвенции. Предатель есть.
— Ты служишь герцогу, — усмехнулась она. — Но ты погубишь его, вместо того чтобы спасти.
— Если вы окажетесь невиновны, я принесу свои глубочайшие извинения, — вздохнул Хайват.
— Посмотри на себя со стороны, Суфир. Ты ведь знаешь, что человек должен жить среди себе подобных. Он должен знать, что его окружают свои. Уничтожь его окружение, и ты погубишь человека. Из всех людей, которые любят нашего герцога, я и ты, Суфир, наиболее идеально подходим, чтобы погубить всех остальных. Разве не могла бы я нашептывать по ночам герцогу, что я сомневаюсь в тебе? Думаешь, это не оказало бы действия? Ты понимаешь, на что я намекаю?
Старый ментат помрачнел:
— Вы мне угрожаете?
— Вовсе нет. Я пытаюсь тебе объяснить, что кто-то хочет нас переиграть, посеяв в наших рядах вражду. Это очень умный, дьявольский план. Мы сможем устоять только в одном случае — если сплотимся и не дадим вбить между нами клин.
— Вы полагаете, что я предъявляю необоснованные обвинения?
— Да, необоснованные.
— И будете распространять эти слухи, чтобы бороться со мной?
— На распространении слухов построена твоя жизнь, Суфир, а не моя.
— Вы сомневаетесь в моих способностях?
— Я хочу, Суфир, чтобы ты разобрался в своих чувствах, — вздохнула она. — Использование логики не является естественным  для обычного человеческого существа. То, что ты применяешь логику во всех случаях жизни, — противоестественно.  Ты сам — воплощение логики, ментат. Чтобы сделать вывод или решить задачу, ты как бы отстраняешься от проблемы, катаешь ее, как шарик, рассматриваешь то сверху, то снизу, то сбоку…
— Вы собираетесь учить меня моему ремеслу? — спросил Хайват, даже не пытаясь сдержать раздражение,
— … ты видишь все, что находится вне тебя, — невозмутимо продолжала Джессика, — и обрабатываешь с помощью своих логических способностей. Но никто, ни один человек не рассуждает логически, когда речь идет о глубоко личных вопросах. Все мы в них беспомощно барахтаемся и не можем разобраться в том, что же нас действительно мучит.
— Вы умышленно пытаетесь подорвать мою веру в свои способности ментата, — прошипел он. — Когда я вижу, как кто-нибудь пытается вывести из строя любое из технических средств нашего арсенала, я обычно разоблачаю и уничтожаю его немедленно.
— Самый распрекрасный ментат отдает себе отчет, что может допустить ошибку в своих построениях.
— Я, что, с этим спорю?
— Тогда проанализируй все признаки, которые видны нам обоим: пьянство, ссоры, сплетни и дикие слухи про Аракисе. Они стали пренебрегать элементарными…
— Это все от безделья, ничего более. Вы пытаетесь переключить мое внимание на ерунду и придаете ей таинственную окраску!
Она смотрела на него и представляла себе солдат герцога — как они перешептываются по ночам в бараках, изливают друг другу душу. Она почти ощутила эту атмосферу безнадежной тоски. Они уподобились людям из старой легенды,  думала она, тех времен, когда еще не было Гильдии: воинов покорителя звезд, Амполироса, которые устали быть начеку, устали постоянно носить при себе оружие, всегда быть готовыми и в итоге оказались застигнутыми врасплох. 
— Почему ты никогда не хотел в полной мере использовать мои способности для службы герцогу? Боялся, что я окажусь опасным соперником?
Он с ненавистью смотрел на нее, его глаза горели:
— Я знаю, чему учат бен-джессеритских… — он замолчал, поперхнувшись собственными словами.
— Ну, давай, договаривай. Бен-джессеритских ведьм. 
— Я кое-что знаю о том, чем вы на самом деле там занимаетесь. Это уже видно по Полю. Меня красивыми словами не одурачишь: мы, мол, существуем, только чтобы служить!
Встряска должна быть жестокой, и он уже почти созрел для нее,  подумала Джессика.
— Ты всегда внимательно слушал меня на заседаниях штаба, но почти никогда не следовал моему совету. Почему?
— Я никогда не доверял бен-джессеритской политике. Вам кажется, будто вы умеете видеть человека насквозь, будто вы можете заставить его делать то, что вам…
— Ты жалкий глупец, Суфир, — вспыхнула она.
Он только плотнее вжался в спинку стула.
— Чтобы там ни болтали про наши школы, их задачи гораздо величественнее. Если захочу уничтожить герцога… или тебя, или любого, до кого я могу дотянуться, тебе меня не остановить.
И подумала: Как я могла допустить, чтобы гордость завела меня так далеко? Разве этому меня учили? Мне следует нанести удар совсем с другой стороны. 
Рука Хайвата скользнула за пазуху, где у него был крохотный игломет. Мои иглы отравлены,  мелькнуло у него в голове, а щита у нее нет. Чего ради она берет меня на испуг? Я могу прикончить ее на месте, только… а если я ошибаюсь? 
Она увидела его жест и спокойно сказала:
— Давай вместе помолимся, чтобы рука ни одного из нас не поднялась на другого.
— Хорошая молитва, — согласился ментат.
— И все-таки, раз уж мы так болезненно воспринимаем друг друга, я снова спрашиваю тебя: разве не разумно предположить, что Харконнены заронили это подозрение специально, чтобы посеять между нами вражду?
— Опять начинается игра в кошки-мышки.
Она вздохнула и решила: Теперь он почти готов. 
— Мы с герцогом заменяем нашим людям мать и отца. Это обязывает меня…
— Он на вас не женился.
Спокойно,  сказала она себе. Старик тоже умеет бить в точку. 
— Но он не женился и ни на ком другом. И не женится, пока я жива. Итак, мать и отца. Разрушить это естественное положение вещей, внести путаницу, неясность — что может быть более на руку Харконненам?
Хайват почувствовал, куда она клонит, и его лицо начало понемногу вытягиваться.
— Герцог? — спросила Джессика. — Очень привлекательная цель, но никто, за исключением разве что Поля, не защищен так надежно, как он. Я? Тоже очень соблазнительно, но они знают, что с Бен-Джессеритом шутки плохи. Но есть еще кое-кто, по кому можно бить без промаха. Человек, для которого подозрение естественней, чем дыхание. Вся жизнь которого — интриги и тайны, — она резко выбросила правую руку вперед. — Ты!
Ментат приподнялся, собираясь вскочить на ноги.
— Я тебя не отпускала, Суфир!
Старый ментат рухнул обратно на стул — настолько внезапно тело перестало ему повиноваться;
Джессика невесело улыбнулась.
В горле у Хайвата пересохло. Ее слова прозвучали настолько непререкаемо, таким властным, повелительным тоном, что он оказался совершенно не способен сопротивляться. Его тело подчинилось ей еще до того, как он сообразил, что происходит, Он не смог противостоять ей — ни своим гневным порывом, ни своей логикой… ничем. То, что она сделала, лучше любых доказательств говорило о ее невероятных способностях управлять человеческой психикой, о ее глубоких, непостижимо глубоких знаниях.
— Я тебе уже говорила, Суфир, что нам было бы полезно научиться понимать друг друга. Я имела в виду, что это для тебя  полезно. Мне и так все про тебя понятно. Я щажу тебя по единственной причине — из-за твоей преданности герцогу.
Хайват, не сводя с нее глаз, облизнул пересохшие губы.
— Если бы я хотела жить с марионеткой, то мне ничего бы не. стоило женить на себе герцога. Он даже думал бы, что делает это по собственной воле.
Ментат опустил голову, продолжая смотреть на нее сквозь редкие белесые ресницы. Только огромным напряжением воли он удерживался от того, чтобы вызвать охрану. Напряжением и… он очень сомневался, что ему это удастся. При воспоминании о том, как резко она взяла его в оборот, у него начинала зудеть кожа. Ей ничего не мешало воспользоваться мгновением замешательства, выхватить кинжал и убить его на месте!
Неужели в каждом человеке есть такая мертвая точка? Неужели любому из нас она может приказать все, что хочет, не боясь встретить сопротивление?  Эта мысль поразила его. Кто в состоянии остановить существо, наделенное такой силой? 
— Тебя ударила рука в бен-джессеритской перчатке. Немногие оставались в живых после такого удара. То, что я сделала, для нас совсем не сложно. Ты еще не знаешь всех моих возможностей. Подумай об этом…
— Почему же вы не расправитесь с врагами герцога? — спросил Хайват.
— С кем ты мне предлагаешь расправиться? Ты хочешь, чтобы наш герцог стал тряпкой, чтобы он во всем полагался на меня?
— Да, но такие возможности…
— Мои возможности — это палка о двух концах, Суфир. Ты думаешь: «Как легко могла бы она, даже безоружная, поражать врага в самое сердце!» Правильно, Суфир. Тебя я тоже могла бы поразить в самое сердце. Но чего бы я этим добилась? Если бы все бен-джессеритки делали это, как относились бы люди к Бен-Джессериту? Нам ни к чему это, Суфир. Мы не хотим губить сами себя. Мы на самом деле существуем только для того, чтобы служить.
— Мне нечего вам ответить, — выговорил он. — Вы понимаете, что я ничего не могу вам ответить.
— Ты никому не расскажешь о том, что здесь произошло. Я знаю, ты этого не сделаешь.
— Миледи… — в горле у старика снова пересохло.
Но в голову ему пришла и такая мысль: Несомненно, она очень сильна. Но тем более грозным оружием она может стать в руках Харконненов. 
— Герцога могут погубить не только враги, но и друзья, — продолжала Джессика. — Мне хочется верить, что ты наконец разберешься со своим подозрением и выкинешь его из головы.
— Если оно окажется безосновательным, — ответил он.
— Если, —  усмехнулась она. — Если.
— А ты упрям, Суфир.
— Осторожен, — поправил Хайват. — Но я допускаю и вероятность ошибки.
— Тогда я задам тебе еще один вопрос: вот ты со связанными руками, беспомощный, стоишь перед человеком, который приставил к твоему горлу нож. Но этот человек не убивает тебя. Он разрезает твои путы, отпускает тебя на свободу да еще отдает тебе нож, чтобы ты действовал по своему усмотрению. О чем это говорит, Суфир? — она поднялась с кресла и повернулась к нему спиной. — Теперь ты можешь идти.
Старый ментат неловко поднялся. Его рука продолжала нашаривать смертоносное оружие. Ему вдруг вспомнились черный бык с кольцом в ноздрях и старый герцог, который, несмотря на прочие свои недостатки, был отчаянным храбрецом. То была одна из давних коррид. Огромное чудовище стояло с опущенной головой, испуганное, сбитое с толку. Старый герцог повернулся спиной к острым рогам и элегантно перекинул через руку плащ, не обращая внимания на грохочущий овациями амфитеатр.
Я — бык, а она — матадор,  подумал ментат. Он вынул руку из внутреннего кармана и посмотрел на блестевшие на ладони капельки пота.
Хайват знал, что, как бы дело ни обернулось, он никогда не забудет этого момента и всегда будет восхищаться своей госпожой.
Он бесшумно повернулся и вышел из комнаты.
Джессика отвела взгляд от отражения в темном окне и, посмотрев на закрытую дверь, прошептала:
— Теперь наконец последуют разумные  действия.

~ ~ ~

Со снами ли борешься,
С тенями ль сражаешься,
Проснешься ли, спящий герой?
Вся жизнь твоя буйная —
Тревоги и хлопоты.
Зачем же сгубил ты себя?
«Плач Муад-Диба над телом Джамиса». — Принцесса Ирулан, «Песни Муад-Диба».

Герцог Лето стоял в прихожей и при свете поплавковой лампы изучал записку. До рассвета оставалось еще несколько часов, и он чувствовал сильную усталость. Посланец-вольнаиб передал записку часовому у ворот замка почти сразу после того, как герцог прибыл с командного поста.
Он прочитал текст:

«В столпе облачном днем, в столпе огненном ночью».

Подписи не было.
Что бы это могло значить?  пытался сообразить герцог.
Посланец ушел, не дожидаясь ответа, и спросить было не у кого. Вольнаиб, как мглистая тень, растворился в ночи.
Герцог сунул клочок бумаги в карман мундира, решив показать его потом Хайвату. Он откинул со лба прядь волос и глубоко вздохнул. Возбуждающие таблетки начали его утомлять. Прошло уже два долгих дня с того памятного обеда и еще больше с тех пор, как он в последний раз спал.
Сейчас его больше всех военных вопросов волновал последний разговор с ментатом, рассказ о встрече с леди Джессикой.
Не разбудить ли мне Джессику? Больше нет причины таиться от нее. Или есть? Чтоб этому Айдахо провалиться! 
Герцог покачал головой. Нет, Дункан здесь не при чем. Я был с самого начала не прав. Не надо было ничего скрывать от Джессики. Я должен сейчас же рассказать ей все, не то будет еще хуже! 
От принятого решения ему полегчало, и он поспешил из прихожей, прошел через Большую гостиную и направился по коридору в жилое крыло.
Там, где от главного коридора ответвлялось несколько служебных, он остановился. Вдалеке раздался странный мяукающий звук. Лето положил левую руку на выключатель пояса-щита, а правой вытащил кинжал. Теперь он почувствовал себя увереннее. От странного звука у него было побежал мороз по коже.
Мягко ступая, герцог вошел в служебный коридор, проклиная про себя скудное освещение. Тускло горящие крохотные поплавковые лампочки находились на расстоянии восьми метров друг от друга. Ко всему прочему темные каменные стены поглощали свет.
Вдруг он разглядел в полумраке какое-то пятно впереди на полу.
Герцог уже собрался включить щит, но передумал — это сковало бы его движения и приглушило внешние звуки… К тому же его не покидало сомнение по поводу перехваченных лазерных пушек.
Он молча двинулся дальше и увидел человека, лежащего лицом вниз на каменном полу. Держа кинжал наготове, Лето перевернул его ногой и склонился, чтобы разглядеть лицо. Перед ним лежал контрабандист Туйк, на груди его расплывалось влажное пятно.
Откуда он здесь взялся? Кто его убил? 
Снова раздался мяукающий звук, на этот раз чуть громче. Он доносился из бокового коридора, ведущего в помещение, где стояли генераторы силового поля.
Держа руку на выключателе пояса, с кинжалом наизготовку, герцог проскользнул в коридор и осторожно выглянул из-за угла.
На полу перед генераторной, в нескольких шагах от него, распростерлась еще одна человеческая фигура.
Она-то и издавала странный звук. Кто-то мучительными рывками полз ему навстречу, постанывая и задыхаясь.
Лето подавил внезапно нахлынувший страх, бросился вперед и опустился на колени перед ползущим человеком. Это была Мейпс, экономка из вольнаибов. Спутанные волосы закрывали лицо, платье разорвано. Большое пятно темнело на спине, ближе к левому боку. Он взял ее за плечи, и она, опершись на локти, подняла на него затуманенный взгляд.
— Вы… — прохрипела она, — …убил… часовые… хотел… послать… Туйк… сбежал… миледи… Вы… Вы… здесь нет, — она упала лицом вниз, голова тяжело ударилась о каменный пол.
Лето ощупал ее виски. Пульса не было. Он посмотрел на пятно: удар нанесли сзади. Кто? Его мозг лихорадочно заработал. Что она хотела сказать? Что кто-то убил часового? А откуда здесь Туйк? Может, за ним послала Джессика? Для чего?
Он собрался встать, но тут сработало шестое чувство, и его рука потянулась к выключателю пояса. Поздно — острая боль, и рука онемела. Повернув голову, он увидел, что из рукава торчит острая игла. Онемение пошло вверх по руке. Ему стоило нечеловеческих усилий повернуть голову.
В дверном проеме генераторной стоял Юх. На его лице отражался желтоватый свет поплавковой лампы, подвешенной над дверью. Она горела чуть ярче остальных. В помещении за его спиной было тихо — генераторы не работали.
Юх!  подумал герцог. Он остановил дворцовые генераторы! Мы остались без защиты! 
Юх направился к нему, на ходу убирая в карман игломет.
Лето обнаружил, что еще может разговаривать, и прошептал:
— Юх! Почему?
Онемение распространилось на ноги, и он сполз на пол. Смутно почувствовал, как затылок стукнулся о каменную стену.
На лице доктора было откровенное сострадание, когда он склонился над герцогом и коснулся его лба. Лето ощутил прикосновение, словно через толстый слой ваты.
— На игле яд направленного действия, — заговорил Юх. — Вы можете говорить, хотя я не советую это делать, — он огляделся по сторонам, выдернул из руки герцога иглу и отбросил ее в сторону. Игла звякнула об пол, и звук слабо отозвался в ушах раненого.
Не может быть, чтобы Юх,  думал Лето. Он же проходил проверку. 
— Почему? — снова прошептал он.
— Извините меня, мой дорогой герцог, но сейчас нам следует поговорить о более важных вещах, — Юх коснулся татуировки на лбу. — Мне самому от этого не по себе, но у меня есть одно неудержимое желание, меня от него просто лихорадит — я хочу убить человека. О, я страстно желаю убить его, и меня ничто не остановит!

Он посмотрел на герцога.
— Нет, не вас, дорогой герцог. Барона Харконнена. Я хочу убить барона.
— Бар… рона… Хар…
— Успокойтесь, мой бедный герцог, У вас очень мало времени. Помните искусственный зуб, который я вам вставил после событий в Наркале? Его следует заменить. Через минуту, когда вы потеряете сознание, я заменю его. — Он раскрыл ладонь и посмотрел на предмет, лежавший на ней. — Точная копия, из него даже выходит тонкая проволочка вместо нерва. Я ручаюсь, что даже в рентгеновских лучах никто ничего не обнаружит. Но если вы посильнее его прикусите, зуб сломается. После этого вам нужно быстро выдохнуть, и воздух будет отравлен очень сильным ядом.
Лето смотрел на Юха и видел в его глазах безумие. На лбу и подбородке доктора выступил пот.
— Вам все равно умирать, бедный мой герцог. Но перед смертью вас подпустят к барону. Он будет уверен, что вы одурманены ядом и даже в агонии не сможете причинить ему никакого вреда. Вы в самом деле будете отравлены. И связаны. Но причинить вред можно по-разному. Помните про зуб. Зуб, герцог Лето Атрейдс! Помните про зуб!
— Но почему? — прошептал Лето.
Юх опустился рядом с ним на одно колено.
— Дьявол попутал меня заключить сделку с бароном. И я хочу убедиться, что он выполнит свое  обещание. Когда я его увижу, я пойму это. Мне бы только посмотреть на барона, и я все узнаю наверняка. Но я не намерен приходить к нему с пустыми руками. Вы будете моим подарком барону, мой бедный герцог. Я все узнаю, как только увижу его. Узнаю. Моя милая Вана много чему меня научила. Например, угадывать правду, находясь в состоянии повышенного возбуждения. У меня это не всегда получалось, но когда я увижу барона… о, тогда я узнаю!
Лето попробовал скосить глаза на зуб в руке Юха. Происходящее казалось ему ночным кошмаром — этого не могло быть!
Лиловые губы доктора скривились в гримасу,
— Меня не подпустят близко к барону, а то бы я все сделал сам. Нет. Я смогу видеть его только издалека. Но вы! Мой драгоценный герцог, вы — мое оружие. Он подпустит вас поближе к себе, чтобы помучать, похвастаться.
Лето поймал себя на том, что загипнотизирован маленькой мышцей на левой щеке Юха: когда тот говорил, мышца то напрягалась, то расслаблялась.
Юх приблизился к нему почти вплотную.
— А вы, мой дорогой герцог, мой драгоценнейший герцог, вы должны помнить про зуб, — доктор зажал зуб между большим и указательным пальцами. — Это все, что вам остается.
Губы герцога беззвучно зашевелились и наконец прошептали:
— Не хочу…
— Ах, не хотите! Но вы не можете отказаться! Потому что за эту маленькую услугу, я обещаю кое-что для вас сделать. Я спасу вашего сына и миледи. Кроме меня, этого никто не сможет. Их переправят туда, куда Харконненам не дотянуться.
— Как… спасти… их? — напряг последние силы герцог. 
— Все будут думать, что они погибли, а они укроются среди людей, которые при одном упоминании Харконненов хватаются за нож, которые так ненавидят Харконненов, что готовы сжечь стулья, на которых те сидели, и посыпать солью землю, по которой те ходили, — он прикоснулся к челюсти герцога, — вы ничего не чувствуете? 
Герцог попробовал ответить и не смог. Он почувствовал, что его потянули за руку и увидел в руках доктора герцогский перстень.
— Для Поля, — объяснил Юх. — Сейчас вы потеряете сознание. До свидания, мой бедный герцог. Когда мы увидимся в следующий раз, у нас не будет возможности поговорить.
Онемение поднялось до подбородка, охватило щеки. Сумрачный коридор сжался до размеров игольного ушка, в котором лиловели губы Юха.
— Помните про зуб, — шипел доктор. — Зуб!

~ ~ ~

Можно создать целую науку народного недовольства. Люди должны пережить тяжелые времена, должны узнать, что такое угнетение, и только тогда в них выработается необходимая душевная стойкость.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

Джессика проснулась с ощущением зловещей враждебности в окружавшей ее тишине. Она не могла понять, почему тело и мозг были такими вялыми. По нервам шершавым наждаком заскреб страх. Она подумала, что надо бы встать и включить свет, но что-то ее остановило, Ее рот… какое странное ощущение!
Бум-бум-бум-бум.
В темноте раздавался глухой звук. Откуда? Непонятно.
К неясной тревоге добавилось ощущение времени, прошитого короткими стежками секунд.
Она наконец почувствовала собственное тело — лодыжки и запястья стянуты веревками, во рту кляп. Она лежит на боку, руки за спиной. Дернув путы, она поняла, что это кримскельные жгуты — если продолжать дергаться, они только туже затянутся.
Теперь она все вспомнила.
Тогда, в темноте ее спальни, к лицу прижалось что-то влажное, с резким запахом. Чьи-то руки схватили ее, заткнули рот. Она судорожно втянула воздух, успев отметить про себя пряный привкус наркотика. Сознание растворилось, и она оказалась в черной пустоте сплошного ужаса.
Вот и все,  подумала она. Как, оказывается, просто справиться с бен-джессериткой. Достаточно самого заурядного предательства. Хайват был прав. 
Она старалась не натягивать веревки.
Это не моя спальня. Они меня куда-то перенесли. Спокойно. Я абсолютно спокойна. 
Она заметила, что запах ее пота изменился — в нем чувствовался страх.
Где Поль?  спросила она себя. Мой сын… Что они с ним сделали? 
Спокойствие. 
С помощью старинных заклинаний она попыталась войти в состояние глубокого внутреннего покоя.
Лето? Где ты, Лето? 
Темнота посерела. Появились какие-то тени. Наметившиеся контуры позволяли мозгу хоть за что-то зацепиться. Белая полоска. Щель под дверью.
Я на полу. 
Идут люди. Она почувствовала это по вибрации пола.
Джессика подавила в себе воспоминание о страхе. Я должна оставаться спокойной, внимательной и готовой ко всему. Возможно, это мой единственный шанс. 
Судорожное сердцебиение выровнялось, вернулось чувство времени, Джессика отсчитала назад минуты, проведенные в беспамятстве. Я была без сознания около часа,  Она закрыла глаза и сосредоточилась на приближающихся шагах.
Их четверо. 
Она проанализировала особенности шагов.
Нужно сделать вид, будто я еще не очнулась.  Она расслабилась на холодном полу, проверяя податливость тела, услышала, как открывается дверь, и почувствовала ударивший по векам свет.
Шаги уже ПОЧТИ рядом — кто-то подошел к ней.
— Вы проснулись, — прогудел незнакомый бас, — не стоит притворяться.
Она открыла глаза.
Над ней стоял барон Владимир Харконнен. Присмотревшись, она узнала подвальную комнатку, в которой спал Поль, увидела справа его кровать — пустую. Телохранители, остановившиеся у открытой двери, держали в руках поплавковые лампы. В коридоре тоже горел яркий свет, и в первое мгновение глазам стало больно.
Она поглядела на барона. На нем был желтый плащ, топорщившийся там, где под корсетом крепились поплавки. Над пухлыми, как у херувимчика, щечками — черные паучьи глаза.
— Действие наркотика было рассчитано с точностью до минуты, — прогудел он. — Мы знали, когда вы придете в себя.
Это невозможно!  поразилась она. Для этого они должны точно знать мой вес, мой сегодняшний состав крови, мой… Юх! 
— Какая жалость, что вам придется оставаться с кляпом во рту, — сказал барон. — У нас могла бы завязаться такая интересная беседа!
Юх — единственный, кто мог сделать это. Но почему? 
Барон отвернулся и посмотрел на дверь.
— Входите, Питтер.
Она никогда прежде не видела человека, который вошел и встал рядом с бароном, но знала его — это был ментат-убийца Питтер де Вриз. Она внимательно всматривалась в его лицо — по орлиному взгляду и чернильно-синим глазам можно было предположить, что он родом с Аракиса. Но его выдавали неуловимые особенности движений и осанка. Его телу никогда не приходилось страдать от недостатка воды. Он был высок, строен и даже несколько женственен.
— Какая все-таки жалость, что мы не можем поговорить, дорогая леди Джессика, — повторил барон. — Я ведь очень высокого мнения о ваших способностях, — он посмотрел на ментата, — верно, Питтер?
— Как скажете, барон, — бархатистым тенором ответил тот.
Его голос, словно холодная рука, коснулся ее позвоночника. Ей никогда не доводилось слышать такой леденящий душу тембр. Каждому, прошедшему в Вен-Джессерите курс внешнего восприятия, в самом звуке этого голоса слышалось: «Убийца! Убийца!»
— А у меня есть сюрприз для Питтера. Он думает, что пришел сюда получить вознаграждение — вас, леди Джессика. Но я хочу продемонстрировать вам один фокус — показать, что на самом деле вы ему не нужны.
— Вы шутите барон? — спросил Питтер и улыбнулся.
Увидев эту улыбку, Джессика удивилась, почему барон тут же не отскочил в сторону и не приготовился защищаться. Но потом вспомнила: барон ничего не мог прочесть в движении губ собеседника. Он не проходил курса внешнего восприятия.
— По правде говоря, Питтер удивительно наивен. Он даже не представляет, какое вы опасное существо, леди Джессика. Я мог бы ему показать, но к чему так глупо рисковать, правда? — барон покосился на Питтера, лицо которого застыло в ожидании. — Я знаю, что ему в действительности нужно. Ему нужна власть.
— Вы мне обещали ее , — сказал Питтер, но уже без прежнего хладнокровия.
Джессика уловила определенные нюансы его интонации, заставившие ее мысленно содрогнуться. Как удалось барону превратить ментата в такого зверя? 
— Я предлагаю тебе выбор, Питтер.
— Какой выбор?
Барон хрустнул толстыми пальцами.
— Либо эта женщина и изгнание из Империи, либо герцогство Атрейдсов на Аракисе с правом управлять всем от моего имени.
Джессика наблюдала, как паучьи глазки барона изучают Питтера.
— Вы могли бы стать герцогом во всех смыслах, но только без титула.
Значит, Лето мертв?  спросила себя Джессика. Она почувствовала, как в душе закипает немое рыдание.
Барон продолжал разглядывать ментата.
— Разберись-ка в себе хорошенько, Питтер. Ты хочешь получить ее потому, что эта женщина принадлежала герцогу, была символом его власти — красивая, полезная, прекрасно натренированная для исполнения своей роли. Но целое герцогство, Питтер! Это больше, чем символ, — это реальность. Обладая им, ты сможешь иметь много женщин, и не только женщин…
— А вы не смеетесь надо мной?
Барон повернулся почти с балетной грацией, которую придавали ему поплавки.
— Смеюсь? Я? Вспомни — с мальчишкой уже покончено. Ты слышал, что предатель рассказывал нам о его подготовке? Они очень похожи — сынок и мамаша — и смертельно опасны, — барон улыбнулся. — Мне пора идти. Я пришлю сюда человека, которого подготовил специально для этого случая. Он глух как пробка. Ему приказано следовать за тобой повсюду, как собаке. Он сумеет утихомирить эту красотку, если заметит, что она берет над тобой верх. Он не позволит тебе вытащить у нее изо рта кляп, пока вы не покинете Аракис. Но если ты пожелаешь остаться… на этот случай ему даны другие распоряжения.
— Довольно, барон. Я сделал выбор.
— Ха-ха-ха, — пролаял Харконнен. Столь быстрое решение может означать только одно!
— Я беру герцогство, — сказал Питтер.
А Джессика подумала: Неужели Питтер не видит, что барон лжет? Но как ему это увидеть, он всего лишь ментат с перекрученными мозгами… 
Барон посмотрел на Джессику:
— Не правда ли, восхитительно, что я так хорошо изучил Питтера? Я побился об заклад со своим Главным оружейником, что Питтер выберет именно это. Ха! Ну, теперь я могу идти. Так-то лучше. Гораздо лучше. Вы меня понимаете, леди Джессика? Я не держу на вас зла. Просто так нужно. Так будет лучше для всех. Да. И мне не придется отдавать приказ о вашей смерти. Когда меня спросят, что с вами случилось, я смогу с чистой совестью пожать плечами.
— Вы возлагаете это на меня? — спросил Питтер.
— Человек, которого я пришлю, будет выполнять твои приказы, Питтер, — ответил барон. — Все дальнейшее в твоих руках, — он в упор уставился на ментата. — Да. В этом деле мои руки не будут в крови. Здесь тебе решать. Да. Я об этом ничего не знаю. Подожди, пока я уйду, прежде чем сделать то, что положено. Да, Ну, ладно… да. Хорошо.
Он боится Судьи Истины,  подумала Джессика. Кого именно? Достопочтенную Мать Елену Гай. Если он знает, что ему придется отвечать на ее вопросы, значит, здесь замешан сам Император. Бедный мой Лето! 
Барон еще раз взглянул на Джессику, повернулся и вышел. Она проводила его глазами, размышляя: Вот о чем предупреждала меня достопочтенная Мать Елена — это слишком сильный соперник. 
Вошли два харконненских солдата. Следом — третий, с обожженным, иссеченным шрамами лицом. Он встал в дверном проеме с бластером наготове.
Это и есть глухой,  решила Джессика, изучая обезображенное лицо. Барон знал, что, имея дело с любым другим человеком, я могу включить Голос. 
Глухой посмотрел на Питтера.
— Мальчишку мы вынесли на носилках. Какие будут распоряжения?
Питтер обратился к Джессике:
— Я собирался усмирить вас с помощью определенных манипуляций над вашим сыном. Но теперь я склоняюсь к тому, что с вами это не пройдет. Эмоции слегка затуманили мои логические способности. Для ментата это непозволительно, — он посмотрел на солдат и повернулся так, чтобы глухой мог все читать по его губам: — Отвезите их в пустыню. Сделайте, как предложил предатель. Его план совсем неплох. Песчаные черви уничтожат все следы, и будет невозможно отыскать трупы.
— Не желаете ли сами сопровождать их? — спросил глухой.
Он читает по губам,  догадалась Джессика.
— Я последую примеру барона, — ответил Питтер. — Поступайте с ними так, как сказал предатель.
Джессика отметила в его голосе жесткие интонации и подумала: Он тоже боится Судьи Истины. 
Питтер пожал плечами, отвернулся и направился к выходу. В дверях он замешкался, и Джессике показалось, что он хотел было обернуться, чтобы взглянуть на нее в последний раз, но передумал.
— Да, мне бы тоже не больно-то хотелось стоять перед Судьей Истины после того, что мы сделаем этой ночью, — пробурчал глухой.
— Ну, тебе-то в любом случае не стоит попадаться на глаза старой ведьме, — ответил один из солдат. Он подошел к Джессике и склонился над ней, — Если будем здесь стоять и трепаться, мы дела не сделаем. Бери ее за ноги и…
— Почему бы нам не прикончить их здесь? — спросил глухой.
— Шуму не оберешься. Правда, если тебе совсем невтерпеж, можешь перерезать им глотки. По мне, так лучше не пачкаться. Закинем их в пустыню, как говорил предатель, и чирканем разик-другой, а следы пускай черви убирают. После них подметать не придется.
— Да уж… Пожалуй, ты прав.
Джессика прислушивалась к разговору, наблюдала, запоминала. Но работать Голосом не позволял кляп, к тому же надо учитывать то, что один из них ничего не услышит.
Глухой засунул бластер в кобуру и взял Джессику за ноги. Они подняли ее, как мешок с картошкой, пронесли в дверь и швырнули на поплавковые носилки, на которых уже лежал какой-то связанный человек. Когда ее повернули на бок, чтобы она не свалилась, Джессика смогла разглядеть его — Поль! Он тоже связан, но без кляпа. Его лицо было не более чем в десяти сантиметрах от ее лица — глаза закрыты, дыхание ровное.
Неужели наркотик!  удивилась она.
Солдаты подняли носилки, и глаза Поля чуть-чуть приоткрылись — узенькие щелки уставились на нее.
Он не должен пытаться использовать Голос!  взмолилась она. Глухой охранник! 
Глаза закрылись.
Чтобы сохранить самообладание, Поль использовал дыхательные упражнения, успокаивающие разум и концентрирующие внимание. Глухой охранник — это серьезная проблема, но Поль не терял присутствия духа. Дыхательная система Бен-Джессерита, усвоенная им от матери, помогала удерживать равновесие и копить энергию для решительных действий.
Поль еще раз посмотрел на лицо матери, слегка приоткрыв веки. Похоже, что с ней все в порядке. Правда, во рту кляп.
Он пытался понять, кто и как смог ее поймать. С ним самим все было достаточно ясно — он принял предписанное Юхом снотворное и очнулся уже на этих носилках со связанными руками и ногами. Похоже, с ней случилось нечто подобное. Логика подсказывала, что предателем был Юх, но Поль не спешил принимать окончательное решение. Это казалось абсолютно невероятным: Императорский врач — предатель!
Когда люди Харконнена выносили их через узкую дверь во двор, носилки слегка накренились. Ночное небо было усыпано звездами. Поплавковый шарнир проскрежетал, зацепившись за металлический косяк. Потом заскрипели по песку ноги солдат. Над головой нависло заслонившее звезды крыло махолета. Носилки опустились.
Глаза Поля приспособились к тусклому свету. Он разглядел лицо глухого охранника, когда тот открыл дверцу кабины и наклонился к приборной доске со светящимися индикаторами.
— Это, что ли, корыто для нас приготовили? — спросил он и повернулся, чтобы видеть губы своего напарника.
— Предатель говорил, что этот махолет специально для пустыни.
Глухой кивнул.
— Но, по-моему, это обычный разведчик. Места здесь не больше чем на двоих.
— А больше и не надо, — отозвался тот, что помогал нести носилки, и подошел поближе, чтобы свет падал на его губы. — Теперь мы и сами справимся, Кайнет.
— Барон приказал мне, чтобы я собственными глазами увидел все, что с ними произойдет, — возразил глухой.
— Чего ты нервничаешь? — подал голос второй охранник, стоявший сзади.
— Так ведь это же бен-джессеритская ведьма. Они знаешь что могут?
— А-а-а-а… — первый солдат покрутил головой. — Значит, из этих… Тогда понятно.
— Все равно скоро ее червяк слопает, — фыркнул второй. — Я так думаю, чему бы их там в Бен-Джессерите ни учили, песчаного червя даже им не заколдовать. Что скажешь, Зига?
— Угу, — тот, что стоял ближе, повернулся к носилкам и взял Джессику за плечи. — Ладно, Кайнет, лети со мной, если тебе так приспичило.
— Ну спасибо, Зига, разрешаешь, — ответил глухой.
Джессика почувствовала, что их поднимают. Она больше не видела звезд — их заслонило крыло. Ее затолкали в задний отсек, проверили кримскельные жгуты и усадили в кресло. Поля швырнули рядом, тоже предварительно убедившись, что он надежно связан. Она заметила, что руки Поля стянуты обычными веревками.
Глухой, которого солдаты звали Кайнетом, уселся впереди. Тот, что помогал нести носилки, — Зига — обошел махолет и тоже сел впереди.
Кайнет захлопнул дверцу и склонился над панелью управления. Махолет круто взмыл вверх и направился к южному краю Большого Щита. Зига похлопал товарища по плечу и сказал:
— Ты бы лучше повернулся и присматривал за ними.
Кайнет крутанулся на вращающемся сиденье. Джессика увидела отблеск звездного света на дуле лежащего у него на коленях бластера. Белые стенки кабины создавали впечатление, что внутри не так уж темно, но как следует разглядеть обожженное лицо охранника было невозможно. Джессика попробовала ремень, которым она была пристегнута, — не так уж туго. Она почувствовала, что жгут на левой руке слишком натянулся. Это означало, что узел съехал и от резкого рывка мог развязаться.
Откуда взялся этот махолет? Почему он подготовлен специально для нее? Кто за этим стоит?  Она медленно вытащила свои связанные ноги из-под ног Поля.
— Слушай, а ведь глупо бросаться такими красотками! У тебя когда-нибудь были благородные? — Кайнет оглянулся на пилота.
— В Бен-Джессерите не все благородные.
— Но смотрятся они все здорово!
Ему хорошо меня видно,  подумала Джессика. Она подтянула ноги на кресло, свернулась в клубочек и принялась в упор рассматривать Кайнета.
— Точно говорю, красотка, — Кайнет облизнул верхнюю губу. — Грех не попользоваться, — он опять посмотрел на Зигу.
— А рожа у тебя ничего, не треснет? — спросил пилот.
— А кто узнает? Ведь потом все равно… — он пожал плечами. — У меня так никогда не было благородных. Такой случай может только раз в жизни выпадает.
— Ты осмелился прикоснуться к моей матери… — прошипел Поль, уставившись глухому охраннику прямо в глаза.
— Ну! — засмеялся пилот. — Щенок затявкал! Смотри, чтоб не укусил.
Джессика испугалась: Поль выбрал слишком высокий тембр. Хотя, может быть, и получится. 
Они снова летели молча.
Безмозглые бараны,  размышляла Джессика, анализируя поведение солдат и приказы барона. Их прикончат, как только они доложат, что задание выполнено. Барону не нужны свидетели. 
Они пересекли южную кромку Большого Щита. Потянулись залитые луной бескрайние пески.
— Хватит, пожалуй, — сказал пилот. — Предатель сказал, что их можно выбросить хоть сразу за скалами.
Он накренил машину и, описывая широкий круг, повел ее вниз, прямо на дюны.
Джессика увидела, что Поль начал делать ритмичные вдохи — успокаивающее упражнение. Он закрыл глаза, потом снова открыл. Она смотрела на него, но была не в силах помочь. Он еще не овладел работой с Голосом. Если у него не получится… 
Махолет мягко прошелестел по песку, и Джессика оглянулась на север, в сторону Большого Щита. Над ним мелькнула тень приближающихся крыльев.
Нас кто-то преследует! Кто?  Потом еще одна мысль: Барон послал наблюдателей, чтобы проследить за этими двумя. А за наблюдателями будут следить еще наблюдатели. 
Зига заглушил приводы крыльев. В кабине воцарилась тишина.
Джессика повернула голову. В окне, позади Кайнета, она увидела неясный отблеск поднимавшейся над горизонтом луны, покрытые инеем вершины скал маячили в глубине пустыни. Ураганы и смерчи разрисовали их склоны песчаными полосами.
Поль тихонько откашлялся.
— Ну, Кайнет? — прервал молчание пилот.
— Зига, как-то не знаю…
— Чего там знать. Смотри… — Зига развернулся вместе с креслом и потянулся к юбке Джессики.
— Вынь кляп, — приказал Поль.
Джессика оценила качество пробуравивших воздух слов. Тембр, интонация — превосходные, повелительные, в самую точку. На четверть тона пониже было бы еще лучше, но с этими скотами нюансы не существенны.
Зига потянулся к ленте, державшей кляп, и начал развязывать узел.
— Не сметь! — заорал Кайнет.
— А, да заткнись ты. У нее все равно руки связаны, — он дернул за ленту, и она упала. От близости женщины его глаза заблестели.
Кайнет положил руку ему на плечо.
— Слушай, Зига, давай не…
Джессика мотнула головой и вытолкнула языком кляп. Голос она понизила до бархатных, интимных ноток:
— Господа! Вам нет никакой нужды драться  из-за меня. — Говоря это, она гибко изогнулась, чтобы оказаться ближе к Кайнету.
Она увидела, как они напряглись, впервые осознав, что им предстоит драться из-за нее. Больше не требовалось искать повод, чтобы натравить их друг на друга. Мысленно они уже дрались  из-за нее.
Лицо она повернула так, чтобы оно освещалось приборами пульта управления. Убедившись, что Кайнет видит ее губы, она продолжала: — Зачем вам ссориться?
Оба солдата слегка отодвинулись и начали беспокойно посматривать друг на друга.
— Разве есть на свете женщина, из-за которой стоит драться?
Но спрашивая это, она всем своим видом показывала, что как раз из-за нее драться стоит.
Поль изо всех сил сжал губы, заставляя себя молчать. Он уже использовал свой шанс добиться успеха с помощью Голоса. Теперь все зависело от матери, а ее опыт далеко превосходил его собственный.
— Угу, — сказал Кайнет. — Зачем же драть…
Его рука взметнулась над шеей пилота. Но навстречу удару сверкнул металл, отбил его руку и, завершая дело, вонзился Кайнету в грудь.
Тот застонал и мешком свалился к дверце кабины.
— За дурачка меня держал, думал, не знаю я этих фокусов, — ухмыльнулся Зига. Он опустил все еще сжимающую нож руку. На лезвии сверкал отблеск лунного света.
— Теперь разберемся со щенком, — и он наклонился к Полю.
— Это лишнее, — промурлыкала Джессика.
Зига замешкался.
— Ты ведь хочешь, чтобы я была послушной? Дай мальчику шанс, — ее губы сложились в мягкую улыбку. — Крохотный шанс — всего лишь постоять на песке. Позволь ему это и… — она томно посмотрела на него, — ты будешь достойно вознагражден.
Зига быстро поглядел налево, потом направо и снова уставился на Джессику.
— Я слыхал про то, что случается с людьми в этой пустыне. Парню будет лучше, если я разок пырну его ножом.
— Разве я так много прошу? — взмолилась Джессика.
— Сдается мне, что ты меня дуришь…
— Я просто не хочу видеть, как умирает мой сын. Что в этом такого?
Зига откинулся назад и локтем надавил на защелку двери. Потом схватил Поля за шиворот, перетащил через сиденье и, поигрывая ножом, подтолкнул к выходу.
— Ну, щенок, что мы будем делать, если я перережу веревки?
— Он немедленно выйдет отсюда и пойдет вон к тем скалам, — тут же отозвалась Джессика.
— Понял, щенок, что мы будем делать?
Голос Поля дрожал как раз в меру:
— Да.
Нож скользнул вниз, разрезая путы на ногах. Поль почувствовал на своей спине руку, выталкивающую его из махолета, качнулся к дверному проему, словно собираясь вывалиться наружу, зацепился плечом за стенку кабины и, резко повернувшись, выбросил правую ногу назад.
Удар был сделан с точностью, выработанной долгими годами тренировки, как будто он всю жизнь тренировался ради этого момента. Каждый мускул его тела послушно подчинился молниеносному движению. Большой палец его ноги прорвал мягкие ткани живота под грудиной, с чудовищной силой прошел над печенью, сокрушил диафрагму и ударил прямо в сердце.
Пилот пронзительно взвыл и опрокинулся на кресла.
Не в состоянии удержаться в кабине руками, Поль сгруппировался в падении, погасив силу инерции, упал на песок и тотчас вскочил на ноги. Потом нырнул обратно в кабину, нашел нож, взял его в зубы и подставил так, чтобы его мать могла перепилить свои путы. Освободившись, она перерезала веревки на его руках.
— Я бы сама управилась с ним, — сказала она. — Ему все равно пришлось бы меня развязать. К чему этот глупый риск?
— У меня появился шанс, и я решил им воспользоваться, — ответил Поль.
Она услышала в его голосе жесткие нотки и добавила:
— На потолке кабины знак Юха.
Он поднял глаза и увидел затейливый завиток.
— Вылезай, Поль, и давай осмотрим машину. Под сиденьем пилота лежит какой-то пакет. Я чувствовала его ногой.
Поль выпрыгнул наружу, Джессика — за ним. Обернувшись, она достала из-под сиденья вещмешок. Ноги Зиги торчали прямо на уровне ее лица. Вещмешок был влажным. Она догадалась, что это кровь.
Какая бессмысленная трата влаги,  подумала она, сознавая, что эта мысль вполне в духе аракианцев.
Поль осмотрелся по сторонам. Впереди, как отмель из морских волн, над дюнами возвышалось вылизанное ветрами скалистое плато. Он обернулся на мать, стоявшую с вещмешком у махолета и увидел, что она смотрит поверх дюн в сторону Большого Щита. Он проследил за ее взглядом, увидел еще один махолет, планирующий прямо на них, и понял, что они уже не успеют выбросить из кабины трупы и улететь.
— Бежим, Поль, — закричала Джессика. — Это люди Харконнена.

~ ~ ~

Аракис учит жить по закону ножа: обрубай все, что не очень надежно, и при этом приговаривай: «Теперь надежно, потому что здесь и закончится».
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

Офицер в форме Харконненов ворвался в коридор. Увидев Юха, он резко затормозил, проскользил несколько метров по полу и остановился перед доктором. Офицер мельком глянул на труп Мейпс, на распростертого на полу герцога. В правой руке он сжимал лазерный бластер. От его жестокого лица, грубых и резких движений Юха бросило в дрожь.
Сардукар,  подумал он. Похоже, не ниже башара. Наверное, один из тех, кому Император поручил присматривать за происходящим. Форма не имеет значения, сразу видно, что маскарад. 
— Ты — Юх? — отрывисто сказал человек с бластером. Он посмотрел на кольцо школы Сак на голове Юха, перевел взгляд на татуировку на лбу и только после этого встретился глазами с доктором.
— Я — Юх.
— Вольно, Юх. Мы в замке с той минуты, как ты отключил щиты. Теперь здесь все под контролем. Это что, герцог?
— Герцог.
— Мертвый?
— Просто без сознания. Я советую его связать.
— Остальные тоже без сознания? — он бросил взгляд в глубь коридора, где лежала Мейпс.
— К сожалению, нет, — пробормотал Юх.
— К сожалению! — фыркнул сардукар. Он подошел ближе и склонился над Лето. — Вот значит ты какой, великий Красный Герцог!
Если я раньше и сомневался, то теперь все ясно. Только Император называет Атрейдсов Красными Герцогами! 
Сардукар протянул руку и сорвал красный ястребиный хохолок с нагрудного кармана Лето.
— Маленький сувенир, — ухмыльнулся он. — А где герцогский перстень?
— На нем нет никакого перстня.
— Сам вижу! — рявкнул сардукар.
Доктор судорожно сглотнул. Если они начнут на меня давить и приведут Судью Истины, то все раскроется: и перстень, и махолет, который я приготовил, — все! 
— Герцог иногда доверяет свой перстень курьеру, когда хочет подтвердить, что приказ исходит от него лично, — попытался объяснить он.
— Курьеру, говоришь? Надо же, какой доверчивый герцог! — хмыкнул офицер.
— Вы его не свяжете? — отважился спросить Юх.
— Он еще долго будет без сознания?
— Два часа или около того, я не мог сделать столь же точную дозировку, как для миледи и мальчика.
Сардукар пнул герцога сапогом.
— Ничего страшного, даже если проснется. А когда очухаются те двое?
— Минут через десять.
— Так скоро?
— Мне сказали, что барон прибудет сразу же после военных.
— Сказали — значит, прибудет. А ты, Юх, подожди снаружи, — он бросил на доктора свирепый взгляд. — Ну!
Юх посмотрел на Лето.
— А что, если…
— Не волнуйся, когда нужно будет вести герцога к барону, его упакуют что надо, — сардукар снова посмотрел на татуировку Юха. — Про тебя здесь знают. Ступай к выходу и ничего не бойся. Все, предатель, хватит болтать. Слышишь, наши идут.

Предатель,  подумал Юх. Он опустил глаза и протиснулся вдоль стены мимо сардукара. Он понимал, что отныне он войдет в историю как предатель Юх. 
Доктор шел по коридору и вглядывался в валяющиеся повсюду трупы, боясь узнать в одном из них Джессику или Поля. Но все убитые были в форме либо Харконненов, либо дворцовой охраны.
Харконненские солдаты настороженно косились на него. Доктор вышел из дома в пылающую заревом ночь.
Пальмы вдоль дороги подожгли, чтобы осветить здание. Факелы, которыми поджигали деревья, валялись на земле и чадили густым черным дымом.
— Это предатель, — сказал кто-то.
— Эй, предатель, ты скора понадобишься барону! — крикнул другой. — Далеко не уходить.
Нужно добраться до махолета. Я должен спрятать перстень так, чтобы Поль мог его найти.  Внезапно его охватил страх: Если Айдахо меня заподозрил и пошел раньше, чем я ему приказывал, то Джессике и Полю не удастся выбраться из этой мясорубки! Тогда от меня уже ничего не зависит. 
Его толкнул харконненский солдат:
— Не болтайся под ногами. Отвали куда-нибудь в сторону.
Юх понял, что его выбрасывают грубо и безжалостно, что в этом хаосе до него нет никому дела. Айдахо не мог подвести! 
Еще один солдат наскочил на него и тоже облаял:
— Эй ты, пшел с дороги!
Даже те, кому я помог, презирают меня.  Юх выпрямился и, несмотря на то что его отпихнули, отошел в сторону, сохраняя достоинство.
— Жди, пока приедет барон! — крикнул ему офицер.
Доктор кивнул и, сохраняя спокойный вид, пошел вдоль дома, завернув за угол, в тень. Как только горящие пальмы перестали его освещать, он поспешил на задний двор, за оранжерею, туда, где стоял махолет, приготовленный для Поля и его матери.
Задняя дверь была открыта настежь. Возле нее стоял часовой и с любопытством смотрел на ярко освещенный коридор и людей, снующих туда и сюда. До чего же они беспечны!
Прячась в тени, Юх пробрался к махолету и открыл боковую дверцу с другой стороны. Нащупал под передним сиденьем вещмешок, который он туда заранее спрятал, отстегнул клапан кармана и сунул туда герцогский перстень. Он услышал, как зашелестела пряная бумага — записка, написанная им для Поля, и упрятал перстень поглубже. Потом вынул руку и застегнул клапан.
Мягко прикрыв дверцу кабины, Юх тем же путем вернулся к углу дома и вышел на свет, прямо к пылающим деревьям.
Теперь все! 
Он поплотнее закутался в плащ и стал смотреть на оранжевое пламя. Скоро я узнаю. Скоро я увижу барона и узнаю. А барон — ему предстоит встреча с маленьким зубом! 

~ ~ ~

Существует легенда, что в ту минуту, когда умер герцог Лето Атрейдс, над его фамильным замком на Каладане вспыхнул, сгорая, метеор.
Принцесса Ирулан, «Введение в детскую историю Муад-Диба».

Барон Владимир Харконнен стоял у иллюминатора транспортной ракеты, в которой был организован командный пост. Оттуда он видел пылающую ночь над Аракином. Все его внимание было приковано к далекому Большому Щиту. Там делало свое дело его секретное оружие.
Обыкновенная артиллерия.
Пушки били по ущельям, куда герцог отвел свои основные войска. Размеренно вспыхивали разрывы, и в их свете было видно, как обрушивались вниз обломки скал, смешанные с песком, перекрывая выход герцогским солдатам и обрекая их на голодную смерть. Точно звери, пойманные в своих норах!
Сквозь обшивку ракеты до барона доносилась отдаленная канонада: бум… бум… бум. И снова: бум-бум-бум-бум!
Кому придет в голову, что в наш век силовых щитов у кого-нибудь сохранятся обычные пушки!  Барон про себя ухмыльнулся. Но я предвидел, что герцог спрячет своих солдат в эти ущелья! Надеюсь, Император оценит мое благоразумие, предотвратившее ненужные потери в наших объединенных войсках. 
Он подрегулировал один из маленьких поплавков, которые поддерживали его жирное тело, чтобы не дать ему рухнуть под действием силы тяжести. Его рот искривился улыбкой, и тройной подбородок обозначился еще четче.
Какая жалость, что приходится уничтожать таких прекрасных солдат! Какая расточительность!  Он улыбнулся еще шире и расхохотался в душе. Какая жалость, что приходится быть жестоким!  Барон кивнул своим мыслям. Терпеть поражение — расточительно по определению! Перед человеком, который умеет принимать правильные решения, распахнута вся Вселенная! А глупых, беспечных кроликов следует загонять в норы. Так и управлять ими легче, и породу можно вывести ту, какая требуется.  Ему представилось, что его солдаты — это пчелы, жужжащие вокруг бестолковых кроликов. И он подумал: Как приятно слушать жужжание пчел, если знаешь, что они работают на тебя! 
За спиной открылась дверь. Прежде чем обернуться, барон посмотрел, кто отразится в темном иллюминаторе.
В каюту вошел Питтер де Вриз, а следом за ним Умман Куду, начальник личной охраны барона. За их спинами мелькнули люди, оставшиеся за дверью. Какие же бараньи морды у моих телохранителей! Зато в моем присутствии все стараются выглядеть невинными ягнятами. 
Барон обернулся.
Питтер вместо приветствия насмешливо прикоснулся двумя пальцами ко лбу.
— Хорошие новости, милорд. Сардукары привели нам герцога.
— Попробовали бы не привести, — пророкотал Харконнен.
Барон всматривался в маску рабской преданности на женственном лице Питтера. А эти глаза — прищуренные синие щелочки и никаких белков!
Скоро придется от него избавиться. Ментат слишком зажился: пользы от него уже почти никакой, зато он скоро станет для меня предельно опасным. Но сначала пусть заставит жителей Аракиса возненавидеть его. А потом они будут воспринимать моего дорогого Фейд-Роту как избавителя. 
Он перевел взгляд на начальника охраны Уммана Куду — острые, словно вырезанные из жести скулы, подбородок, похожий на носок солдатского сапога. Таким человеком можно вертеть как угодно, если знаешь все его преступления.
— Прежде всего, где предатель, который выдал герцога? — спросил барон. — Я хочу воздать ему по заслугам.
Питтер повернулся на носках и дал знак оставшимся снаружи солдатам.
В темноте за дверью послышался шум, и сквозь ряды охранников прошел Юх. Он держался скованно и напряженно. Над лиловыми губами нависли длинные усы. Но старческие глаза горели огнем. Доктор сделал три шага и остановился, подчиняясь знаку Питтера. Взглядом он измерил расстояние между собой и бароном.
— А-а, доктор Юх!
— Милорд Харконнен.
— Я слышал, вы выдали нам герцога?
— Я выполнил свое обещание, милорд.
Барон посмотрел на Питтера.
Питтер кивнул.
Барон снова перевел взгляд на Юха.
— Обещание, ах да, обещание… А я… — казалось, он не говорил, а плевался словами. — А что же я обещал взамен?
— Я полагаю, вы не забыли, милорд Харконнен.
Юх постарался сосредоточиться. В его мозгу неслышимый для остальных застучал метроном. Он заметил легкую фальшь в поведении барона. Сомнений быть не могло — Вана мертва, теперь им до нее не добраться. В противном случае Харконнены продолжали бы держать доктора железной хваткой. Но барон вел себя спокойно, значит, все было кончено.
— Вы полагаете?
— Вы обещали мне прекратить мучения Ваны. 
Барон кивнул:
— Ах, да. Припоминаю. Действительно обещал. Теперь я вспомнил, почему вы решились нарушить Императорскую Клятву. Вы не могли вынести, как ваша бен-джессеритка мучилась в усилителях боли Питтера. Что ж, барон Владимир Харконнен всегда держит свое слово. Я сказал, что избавлю ее от мучений и позволю вам соединиться. Пусть будет так.
С этими словами он махнул рукой Питтеру. Синие глаза ментата сверкнули. Он резко метнулся к Юху с кошачьей гибкостью. Нож, словно коготь, блеснул в его руке и вонзился в спину доктора.
Старик замер, не спуская глаз с барона.
— Отправляйся к своей ведьме, — выплюнул тот. Юх закачался, продолжая стоять. Его губы медленно, но отчетливо зашевелились, а голос со странной размеренностью произнес:
— Ты… думаешь… ты… меня… победил. Ты… думаешь… я не… знал… что… я… купил… для… моей… Ва… ны…
И он рухнул. Не обмяк, не согнулся — упал, как срубленное дерево.
— Отправляйся, — повторил барон, но его слова прозвучали лишь слабым отзвуком слов доктора.
Случившееся вызвало у него тоскливое ощущение. Он впился взглядом в Питтера, обтиравшего платком лезвие. Синие глаза ментата маслянисто блестели, в них светилось удовлетворение.
Значит, вот как он умеет убивать,  подумал барон. Полезно посмотреть. 
— Он в самом деле выдал нам герцога?
— Конечно, милорд, — ответил Питтер.
— Тогда давайте его сюда!
Питтер взглянул на начальника охраны, и тот бросился выполнять.
Харконнен снова посмотрел на Юха. Тот рухнул так, что могло показаться, будто тело его давно одеревенело.
— Все равно я не смог бы доверять предателю, — произнес барон. — Даже такому, которого создал собственными руками.
Он оглянулся на темный иллюминатор. Черным покрывалом на ночь была наброшена тишина. Он знал, что его артиллерия перестала громить ущелья Большого Щита — герцогские солдаты были надежно заперты там. Барону вдруг подумалось, что не бывает ничего прекраснее этого безмолвного черного цвета. Хотя нет, белое на черном — еще совершеннее. Большие белые круги на черной бархатной скатерти. Белый столовый фарфор.
Но сомнение по-прежнему не отпускало его.
Что имел в виду этот старый осел, доктор? Конечно, он мог бы и догадываться, что его ждет. Но что он лопотал о своей победе? «Вы думаете, что вы победили меня»? 
Что он имел в виду?
В дверь вошел герцог Лето Атрейдс. Руки закованы в цепи, орлиное лицо измазано грязью. Нагрудный карман полуоторван — видно, кто-то с мясом вырвал эмблему. На талии мундир тоже разорван — силовой пояс срывали с него, не отстегивая. Глаза сверкают каким-то безумным огнем.
— Та-а-ак, — протянул барон, но тут же запнулся и сделал глубокий вдох. Он понял, что заговорил слишком громко. Момент, который он тысячи раз проигрывал в мечтах, получился скомканным.
Чертов доктор, будь ты проклят на веки вечные! 
— Похоже, наш милый герцог накачан наркотиками, — сказал Питтер. — Именно поэтому доктору Юху и удалось его захватить.
Питтер повернулся к герцогу:
— Вы чувствуете действие наркотика, милейший герцог?
Голос доносился словно издалека. Лето ощущал боль в мышцах, цепи на руках, разбитые губы и пылающие щеки. Мучала жажда, словно в горле прошлись теркой. Звуки доносились глухо, будто через толстое одеяло, И сквозь это одеяло маячили смутные тени.
— Где мальчишка и женщина, Питтер? — спросил Харконнен. — До сих пор никаких известий?
Питтер облизнул губы.
— Ты что, оглох? — взревел барон. — Ну?
Питтер посмотрел на начальника стражи, опять на барона.
— Люди, которым поручено это задание, милорд, они… гм… да… обнаружены.
— Ну, и они сообщили наконец что-нибудь вразумительное?
— Они мертвы, милорд.
— Я понимаю, что они мертвы! Я спрашиваю…
— Они обнаружены мертвыми, милорд.
Казалось, все лицо Харконнена — брови, щеки, подбородок — пришло в движение
— А где мальчишка и женщина?
— Никаких следов, милорд. Но там побывал червь. Как раз во время осмотра места происшествия. Возможно, все случилось так, как мы и хотели, — несчастный случай. Вполне возможно…
— Меня не интересуют возможности! А что с пропавшим махолетом? Хоть по этому поводу ты, ментат, можешь что-нибудь рассказать?
— Очевидно, на нем сбежал один из людей герцога, милорд. Убил нашего пилота и сбежал.
— Кто именно из людей герцога?
— Пилота убили чисто, без шума. Так что, возможно, Хайват. Или Халлек. Может быть, и Айдахо или кто-нибудь из старших офицеров.
— Сколько возможностей, — процедил сквозь зубы барон. Он посмотрел на герцога, который покачивался из стороны в сторону.
— Ситуация контролируется, милорд.
— Нет, не контролируется! Где этот чертов планетолог? Где Каинз, я спрашиваю?
— У нас есть информация, где он находится. За ним уже послали, милорд.
— Как представитель Императора он мог бы поактивнее помогать нам, — пробурчал Харконнен.
Слова глухо ударялись в толстое одеяло, но некоторым из них удавалось проникнуть в сознание Лето. Мальчишка и женщина — никаких следов. Полю и Джессике удалось бежать. О судьбе Хайвата, Халлека и Айдахо тоже ничего не известно. Значит, надежда есть. 
— Где герцогский перстень? У него на пальце ничего нет!
— Захвативший его сардукар утверждает, что перстня не было, милорд, — ответил начальник стражи.
— Ты поторопился убить доктора, Питтер. Это ошибка. Тебе следовало предупредить меня. Ты много суетишься, а это может повредить нашему делу, — барон нахмурился. — Возможности!
В мозгу Лето змеилась мысль: Полю и Джессике удалось бежать!  Потом в памяти всплыло еще одно: он что-то обещал. Но что? 
Зуб! 
Теперь он вспомнил: в фальшивый зуб вставлена капсула с ядовитым газом! 
Кто-то велел ему помнить про зуб. Зуб был у него во рту. Он мог потрогать его языком. Нужно только покрепче прикусить его.
Не сейчас! 
Кто-то велел ему подождать, пока он не подойдет поближе к барону. Кто? Он не помнил.
— Сколько он еще будет в таком состоянии? — спросил барон.
— Возможно, более часа, милорд.
— Возможно… — Харконнен отвернулся к темному окну. — Я проголодался.
Значит, это барон. Вот эта огромная серая туша,  подумал Лето. Туша раскачивалась вперед и назад, словно приплясывала, а вместе с ней раскачивалась и комната. Вдруг комната начала расширяться и снова сжиматься. В ней стало очень светло и снова стемнело. Свет становился все более и более тусклым и наконец погас.
Время волнами накатывало на Лето. Ему казалось, что он плавает во времени. Я должен ждать. 
Вот из темноты появился стол. Герцог увидел его очень отчетливо. На противоположном конце стола — жирное, лоснящееся лицо. На черной скатерти—остатки пищи. Лето почувствовал, что сидит на стуле напротив этого жирного человека. На руках у него цепи, сам он веревками привязан к стулу. Он понял, что прошло какое-то время, но сколько?
— Похоже, он приходит в себя, барон.
Какой бархатный голос! Это Питтер. 
— Вижу.
Рокочущий бас — барон. 
Окружающие предметы стали проявляться более отчетливо. Стул под ним сделался жестче, веревки — туже.
Теперь он ясно видел барона. Лето стал наблюдать за его руками — они судорожно бегали по столу, хватаясь то за край тарелки, то за черенок ложки, а то вдруг начинали поглаживать округлые стенки кувшина.
Лето зачарованно следил за руками.
— Вы слышите меня, герцог Лето? — спросил барон. — Я знаю, вы меня слышите. Мы требуем, чтобы вы признались, куда спрятали свою наложницу и ребенка, которого она от вас прижила.
Лето настороженно следил за бароном, но эти слова пролили бальзам на его сердце. Значит, все верно — они не добрались до Поля и Джессики. 
— Мы с вами не собираемся в игры играть! — взревел барон. — Надеюсь, вы это понимаете.
Он наклонился к герцогу, изучая его лицо. Барон был раздосадован тем, что они не могут разговаривать с глазу на глаз. Ему не хотелось создавать дурной прецедент — чтобы посторонние видели лицо императорской крови в столь жалком положении.
Лето почувствовал, что к нему возвращаются силы. Теперь воспоминание об искусственном зубе стояло в его мозгу, точно одинокое деревце в поле. Зуб с заполненным ядовитым газом волоском-нервом. Он вспомнил, кто установил смертоносное оружие в его рот.
Доктор Юх.
Наркотический туман понемногу рассеивался. Он вновь увидел перед глазами трупы, на которые наткнулся по пути в генераторную. Теперь он был уверен — Юх.
— Вы слышите шум, герцог Лето? — спросил Харконнен.
Прислушавшись, герцог услышал шлепающие звуки, в которые время от времени вплетался чей-то дикий вой.
— Мы поймали одного из ваших, переодетого вольнаибом. Разгадать маскарад было нетрудно — глаза, сами понимаете. Он утверждает, будто его направили шпионить за вольнаибами. Но мне уже приходилось жить на этой планете, дорогой кузен. Я знаю, что за этим пустынным отродьем шпионить невозможно. Признайтесь, вы подкупили их? Свою сожительницу и сына вы отправили тоже к ним?
Лето почувствовал, как его грудь стеснил страх. Если Юх спрятал их в пустыне, то барон будет искать, искать и наконец найдет. 
— Живей, живей — торопил его барон — Времени у нас мало, придется поторопить вас. Пожалуйста, не принуждайте нас прибегать к пытке, дорогой герцог, — он взглянул на Питтера, стоящего позади Лето. — Питтер не прихватил с собой все инструменты, но я думаю, он сможет что-нибудь симпровизровать.
— Импровизация порой оказывается эффективнее, барон.
Какой бархатистый, вкрадчивый голос!  Он звучал у самого уха герцога.
— У вас ведь был план отступления, милый Лето, — продолжал барон. — Куда вы отослали женщину и мальчишку? — он посмотрел на руку герцога. — Ваше кольцо пропало. Оно у мальчика?
Харконнен смотрел ему прямо в глаза.
— Вы не желаете отвечать. И заставляете меня прибегнуть к тому, чего бы мне так не хотелось. Питтер ведь будет действовать самыми примитивными средствами. Согласен, что иногда они в самом деле оказываются наиболее эффективными. Но мне очень не хочется подвергать этому вас. 
— Расплавленный жир на спину или лучше на веки, — подхватил Питтер. — Можно и на другие части тела. Особенно хорошо действует, когда клиент не знает, куда упадет следующая капля. Отличный метод. Даже изысканный, если пузыри будут вздуваться на коже в определенном порядке, верно, барон?
— Весьма изысканный, — кисло согласился барон.
А пальцы все бегают и бегают!  Лето следил за усыпанными драгоценностями, по-детски пухлыми руками барона, которые продолжали метаться по столу.
Из-за двери по-прежнему доносились крики жертвы. Это мучило герцога. Кого же они схватили?  ломал он голову. Неужели Айдахо? 
— Поверьте мне, дорогой кузен. Я очень не хочу к этому прибегать.
— Подумайте о нервных окончаниях, по которым бегут сигналы о помощи. А помощь не приходит! — гнул свое Питтер. — Согласитесь, для этого нужен особый артистизм!
— Ты превосходный артист. Только изволь пока помолчать.
Лето вдруг вспомнил, что говорил ему Халлек, описывая барона: «И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя… на головах его имена богохульные».
— Мы теряем время, барон, — сказал Питтер.
— Возможно, — кивнул барон. — Знаете, дорогой Лето, в конце концов вы все равно скажете нам, где они. Существует такой предел боли, на котором все ломаются.
Вполне вероятно, что он прав,  думал Лето. Если бы не зуб… к тому же я в самом деле не знаю, где они. 
Барон наколол на вилку кусочек мяса, сунул его в рот, медленно прожевал и проглотил.
— Опиши-ка, Питтер, эту процедуру человеку, который воображает, будто ничего не боится, — проговорил он. — Опиши, Питтер.
Да,  размышлял барон, сейчас мы полюбуемся на того, кто мнит, что не продаст себя. Посмотрим, как он превратится в грязь, как будет торговаться за каждую секунду своей жизни! Стоит только как следует его потрясти, и он затарахтит, как пустая погремушка. Все они пустые внутри! Все продаются! Какая мне разница, как именно он сдохнет?! 
Шлепающие звуки снизу прекратились.
В дверях показался начальник охраны Умман Куду и покачал головой. Барон понял, что ему не удалось выбить необходимую информацию. Еще одна неудача. Все! Хватит валять дурака с этим идиотом герцогом. Мягкотелый олух, не понимает, что он сейчас на волосок от ада, и еще какого ада! 
Эта мысль успокоила барона, она пересилила в нем нежелание подвергать пыткам особу императорской крови. Он почувствовал себя хирургом, который готовится надрезать скальпелем податливую плоть. Сорвать с дураков их пошлые маски, пусть увидят, что такое ад!
Все они глупые кролики, все до единого! 
А как увидят перед собой волка — сразу струсят!
Лето смотрел на барона. Почему я медлю?  думал он. Нажать на зуб — и все будет кончено. Однако, если вспомнить, в жизни было столько хорошего!  Он поймал себя на том, что вспоминает, как плясал в синем небе Каладана радиоуправляемый воздушный змей и как, глядя на него, заливался радостным смехом Поль. Он вспомнил восход солнца — здесь, на Аракисе: тяжелые скалы Большого Щита сквозь золотистую дымку.
— Очень плохо, — пробормотал барон. Он отодвинулся от стола, легко поднялся на своих поплавках и вдруг остановился. Он увидел, что лицо герцога изменилось: Лето глубоко вдохнул, стиснул челюсти, его подбородок напрягся, губы сжались.
А, боится!  подумал Харконнен.
Внезапно испугавшись, что барон может от него ускользнуть, герцог с силой прикусил капсулу-зуб и почувствовал, как тот треснул. Потом широко раскрыл рот и выдохнул едкий газ — вкус он еще ощущал. Барон стал быстро уменьшаться, словно уносился в глубокий туннель. Лето услышал бормотание у себя над ухом — бархатистый голос, Питтер.
Я его тоже достал! 
— Питтер! Что-то случилось?
Рокочущий бас доносился откуда-то издалека.
В голове Лето завертелись обрывки воспоминаний — бессвязные, точно бормотание беззубых старух. Пространство вокруг него начало сжиматься и рушиться — комната, стол, барон, пара насмерть перепуганных глаз, совершенно синих, без белков.
Вот падает огромный человек с подбородком, похожим на солдатский сапог. Падает, как марионетка, которую перестали дергать за веревочки. У человека-марионетки — перебитый, свернутый влево нос, словно стрелка метронома: качнулась в одну сторону, но завод кончился, она там и осталась. Лето услышал звон бьющейся посуды — сначала далекий и вдруг обвалом загрохотавший в ушах. Его мозг превратился в бездонную яму, куда сыпалось все подряд. Все, что только было вокруг: каждый крик, каждый шорох, каждое мгновение тишины.
В голове осталась только одна мысль. Лето видел ее, как светлый лучик в сплошной темноте: День, который лепит плоть, и плоть, которая лепит день.  Эта мысль поразила его своей глубиной, хотя он понимал, что никогда уже не сможет ее объяснить.
Тишина.

Барон стоял, упираясь в дверь своего кабинета, где оказался, когда под ним опрокинулся потайной люк. Спасительная нора находилась как раз позади стола. Уже проваливаясь туда, он видел, что в каюте остались одни мертвецы. Он все еще не мог прийти в себя, не замечал снующих вокруг него слуг. Успел ли я вдохнуть эту дрянь? Чем бы это ни было, зацепило меня или нет? 
Но вот он стал разбирать звуки, понемногу прояснилось сознание. Он услышал, как кто-то подает команды: «Противогазы!.. держать дверь закрытой… включить вытяжку…»
Остальные сразу упали, а я еще стою. И дышу. О, милостивый ад, пронесло! 
Теперь он уже был в состоянии рассуждать: его щит был включен. Правда, не на всю мощность, но достаточно, чтобы задержать проникновение молекул сквозь силовой барьер. К тому же он как раз отодвинулся от стола… да еще Питтер испугался и что-то забормотал, а начальник охраны, кретин, на свою погибель бросился между ними.
Случайность и предостережение умирающего ментата — вот что спасло ему жизнь!
Барон не испытывал благодарности к Питтеру. Глупец, он мог бы избежать смерти. А этот болван, начальник охраны! Еще говорил, будто все проверил сам и пленных можно допустить к барону. Все-таки, как же герцогу удалось?.. Никаких следов. Даже ядолов над столом сработал, когда было уже поздно. Как?
Ладно, теперь это не имеет значения,  барон понемногу успокаивался. Новый начальник охраны начнет с того, что найдет ответы на эти вопросы. 
Он начал присматриваться к тому, что происходит вокруг. Наконец отошел от двери и вышел в коридор. Вокруг него столпились лакеи. Барон вглядывался в их лица — напряженные, не сводящие с него глаз. Все молча ждали, как он себя поведет.
Разгневан ли милорд Харконнен?
Он наконец понял, что с момента его бегства из комнаты смерти прошло всего несколько секунд.
Некоторые из охранников стояли, наведя бластеры на дверь. Другие со свирепым видом бегали по пустому коридору, заглядывая во все углы.
Навстречу барону вышел человек, на шее которого болтался противогаз. Он внимательно всматривался в ядоловы, установленные на потолке по всему коридору. Он был рыжий, зеленоглазый, с плоским лицом. От губастого рта расходились жесткие складки. Он походил на большую, жабу, которая очутилась почему-то среди цыплят.
Наблюдая за его приближением, Харконнен вспоминал, как его имя. Нефуд. Иакин Нефуд. Капрал охраны. Имеет пристрастие к семуте — наркотику, который действует на сознание в сочетании с особой музыкой. Полезная информация, может пригодиться.
Капрал остановился перед бароном и отдал ему честь.
— Коридор чист, милорд. Я как раз находился снаружи и все видел. Похоже на ядовитый газ. Вентиляторы в вашей каюте были сразу же включены на вытяжку, — он посмотрел на ядолов над головой барона. — Газа больше нет. Помещение полностью очищено. Ваши приказания?
Барон узнал голос — это он орал, отдавая команды. Бойкий капрал,  подумал он.
— Мертвецы еще там?
— Да, милорд.
Так, теперь расставим все на свои места. 
— Прежде всего, — начал барон, — прими мои поздравления, Нефуд. Ты назначаешься начальником моей охраны. Надеюсь, ты сделаешь надлежащие выводы из судьбы своего предшественника.
Барон с интересом наблюдал, как смысл его слов постепенно доходил до капрала. Нефуд понял, что теперь он никогда больше не останется без своей семуты.
Вновь произведенный начальник кивнул.
— Милорд знает, что я отдам жизнь, чтобы обеспечить безопасность милорда.
— Да. Теперь к делу. Я подозреваю, что у герцога было что-то во рту. Ты разберешься, что именно, как этим пользуются и кто помог герцогу засунуть это туда. Особое внимание обрати…
Он запнулся. Ход его мыслей нарушил шум в коридоре за его спиной. У дверей лифта, только что поднявшегося из нижнего отсека ракеты, толпились охранники. Они пытались не пропустить к барону высокого полковника-башара.
Барон силился вспомнить полковника, но не мог: узкий рот, словно прорезь в сыромятной коже, две черные точки вместо глаз.
— Руки прочь, падаль! — ревел офицер, отшвыривая телохранителей.
А-а-а, это один из сардукаров,  понял барон.
Полковник-башар направился прямиком к Харконнену, без того узкие глазки которого превратились в щелочки. Сардукары внушали ему беспокойство. Все они держались так, словно были родственниками герцога… покойного герцога. А как они обращались с бароном!
Башар подошел вплотную к барону и упер руки в бока. Охранники в растерянности толпились за его спиной.
Барон увидел отвращение на лице сардукара, отметил, что тот не отдал ему честь, и еще больше встревожился. Правда, их было всего десять бригад — один легион, рассредоточенный среди харконненских солдат, но барон не строил себе иллюзий по этому поводу. Если этот легион решит обрушиться на его войска, то от них ничего не останется.
— Скажите своим людям, чтобы они не мешали мне, когда я пожелаю вас видеть, — прорычал сардукар. — Мои ребята доставили вам герцога Атрейдса прежде, чем я успел обсудить с вами его судьбу. Этим я и хочу заняться.
Я должен не уронить себя перед своими солдатами,  подумал барон.
— Да? — он произнес это короткое слово с точно рассчитанной холодностью и остался очень доволен собой.
— Император приказал мне, чтобы его благородный кузен умер легко и без боли.
— Я получил от Императора точно такие же распоряжения, — солгал барон. — Вы полагаете, я мог их нарушить?
— Я обязан докладывать Императору то, что я увижу собственными глазами.
— Герцог уже мертв, — отрывисто произнес Харконнен и небрежно махнул рукой, показывая, что разговор закончен.
Полковник-башар продолжал стоять, сверля барона глазами. Лицо его оставалось неподвижным, он явно не желал понимать, что с ним не намерены больше разговаривать.
— Ну! — рявкнул он наконец.
Ого!  подумал Харконнен. Это уже слишком! 
— От собственной руки, если вам угодно знать, — сказал он. — Принял яд.
— Я хочу немедленно осмотреть тело.
Барон в притворном негодовании поднял взгляд к потолку. Мысли его разбегались. Проклятие! Этот глазастый сардукар увидит каюту до того, как мы успеем навести там порядок! 
— Немедленно! — рявкнул полковник. — Я хочу видеть все собственными глазами.
Барон понял, что помешать не удастся. Сардукар все увидит. Увидит, что герцог убил его людей, что ему самому удалось спастись только чудом. Свидетельство тому — остатки еды на столе и мертвый герцог среди учиненного им побоища.
А помешать ему не удастся.
— Я не позволю отодвигать меня в сторону, — свирепо сказал полковник.
— Вас никто не отодвигает, — пожал плечами барон, глядя в черные глаза сардукара. — Мне нечего скрывать от моего Императора, — он кивнул Нефуду. — Господин полковник должен увидеть все сию же минуту. Проводи его через эту дверь, Нефуд.
— Есть, через эту дверь, милорд.
Медленно и недоверчиво сардукар обошел барона, раздвигая плечами телохранителей.
Ужасно,  думал барон. Теперь Императору станет известно, как я опростоволосился. Он сочтет это признаком слабости. 
Мучительно было думать, что и Император, и сардукар относятся к слабости с одинаковым презрением. Барон пожевал нижнюю губу и успокоил себя тем, что Император, по крайней мере, ничего не знает о дерзком набеге Атрейдсов на Гиду Приму и о разгроме харконненских складов с пряностями здесь, на Аракисе.
До чего же скользкий тип был этот герцог! 
Барон смотрел на удаляющиеся спины — длинного высокомерного сардукара и коренастого бойкого Нефуда.
Мы расставим все по своим местам. Придется снова отдать эту проклятую планету Раббану. Но ограничивать его я больше не буду. Придется пожертвовать кровью Харконненов, чтобы подготовить почву для Фейд-Роты. Проклятый Питтер! Позволил убить себя раньше, чем я успел его использовать. 
Барон вздохнул.
Нужно немедленно запросить Тлайлекс, пусть пришлют нового ментата. Наверняка у них уже кто-нибудь есть для меня наготове. 
Рядом с ним осторожно кашлянул один из телохранителей.
Барон повернулся к нему.
— Я голоден.
— Да, милорд.
— А еще я хочу развлечься, пока вы расчищаете комнату и выясняете, что произошло.
Телохранитель опустил глаза.
— Какое развлечение выберет милорд?
— Я буду в своих спальных покоях. Приведите туда молоденького мальчика, которого мы купили на Гамонте. Того, с красивыми глазками. Да накачайте его хорошенько наркотиками, чтобы не очень сопротивлялся. Сегодня мне не хочется устраивать большую возню.
— Да, милорд.
Барон повернулся, покачиваясь на поплавках, и направился подпрыгивающей походкой в спальню. Да,  думал он. Того, с красивыми глазками, который так похож на молодого Поля Атрейдса. 

~ ~ ~

О, моря Каладана, о, отважные люди, служившие герцогу Лето,
Пал наш герцог, подпилены сваи у дома Атрейдсов.
Принцесса Ирулан, «Песни Муад-Диба».

Поль чувствовал, как все его прошлое, все, что он пережил до этой ночи, обращается в песок, ссыпающийся в песочных часах. Поджав колени, он сидел рядом с матерью в крохотной палатке-влаготенте. Ее вместе с вольнаибскими влагоджари, надетыми сейчас на них, они обнаружили в вещмешке под сиденьем махолета.
У Поля не было ни малейших сомнений относительно того, кто сунул туда мешок и кто задал курс махолету, уносившему их в пустыню.
Юх.
Доктор-предатель направил их прямо в руки Дункана Айдахо.
Поль смотрел сквозь прозрачный край влаготента на залитые луной скалы, среди которых их спрятал Айдахо,
Спрятал меня, словно маленького ребенка,  думал Поль. А ведь я теперь — герцог. 
Он досадовал на унизительность своего положения, хотя понимал, что Дункан принял мудрое и единственно правильное решение.
Этой ночью с ним что-то случилось: каждое происшествие, каждую мелочь он воспринимал с обостренной ясностью. Он видел, что неспособен остановить переполняющий его поток все новых и новых впечатлений или повлиять на холодную точность, с которой он регистрировал каждое новое событие. Его мозг превратился в своеобразный центр накопления и обработки данных. Это был уровень ментата, и даже выше.
Мысли Поля вернулись к тому мигу бессильной ярости, когда из черной ночи на них вынырнул неизвестный махолет. Точно гигантский ястреб, распластал он над ними раздуваемые ветром крылья. Именно тогда и произошел переворот в сознании Поля. Махолет накренился над дюнами и ринулся вниз к бегущим фигурам — такими ему представлялись он сам и его мать. Поль вспомнил, как пахнуло горелой серой от гибких полозьев, заскрежетавших по песку.
Он догадывался, что мать, обернувшись, ожидала увидеть бластеры в руках харконненских палачей и узнала Дункана только тогда, когда он свесился из кабины и заорал: «Скорее! С юга приближается гребень червя!»
Но Поль и до этого знал, кто управляет махолетом. Манера вести машину, то, как она заходила на посадку, — детали слишком мелкие даже для наблюдательного взгляда его матери — однозначно  говорили ему, кто сидит за штурвалом.
Джессика шевельнулась и сказала:
— Есть только одно объяснение. Жена Юха в руках Харконненов. Как он их ненавидит! Я это точно знаю. Ты читал его записку. Но почему же он вытащил нас из этой мясорубки?
Она только сейчас поняла. До чего тяжеловесны ее рассуждения!  Эта мысль потрясла Поля. Ему все стало ясно уже тогда, когда он читал записку, сопровождавшую герцогский перстень.
«Не старайтесь меня оправдать, — писал Юх. — Я не нуждаюсь в ваших оправданиях. Моя ноша и так слишком тяжела. Когда я делал свое дело, во мне не было ни коварного умысла, ни надежды на чье-либо понимание. Это мой собственный тахадди аль-бурхан, последнее испытание. Посылаю вам герцогский перстень Атрейдсов в знак того, что я пишу правду. Сейчас, когда вы читаете это письмо, герцог Лето уже мертв. Попытайтесь утешиться моим уверением, что он погиб не один. С ним умер тот, кого мы все ненавидим больше всех на свете».
В письме не был указан адресат, не было и подписи. Но знакомые завитушки не оставляли сомнений — Юх.
Вспоминая письмо, Поль снова ощутил тяжесть того момента, странное и острое чувство, будто все это случилось за пределами его нового восприятия, восприятия ментата. Он прочитал, что его отец мертв, знал, что эти слова — правда, но относился к ним как к очередному факту, который следовало внести в мозг ив дальнейшем использовать.
Я любил моего отца,  думал Поль. Искренне любил. Я должен его оплакивать. Я должен хоть что-то чувствовать. 
Но он не чувствовал ничего, кроме: это факт исключительной важности. 
Всего лишь один факт среди прочих.
А тем временем его мозг впитывал новые впечатления, анализировал, вычислял.
Полю припомнились слова Халлека: «Настроение нужно, чтобы свиней пасти и любовью заниматься. Дерутся тогда, когда возникает необходимость, при чем тут настроение!»
Возможно, он прав,  думал Поль. Я поплачу об отце позже… когда будет время. 
Он не чувствовал никакой передышки в потоке холодных умозаключений, ставшем его новой сущностью. Он понимал, что это только начало, что дальше процесс пойдет еще интенсивнее. Мысль о своем ужасном предназначении, которая впервые посетила его при встрече с Преподобной Матерью Еленой Моиам Гай, опять возникла в его сознании. Правая рука — рука, не забывшая боль, — вновь воспаленно заныла.
Может, это и значит быть их Квизац Хадераком? 
— Какое-то время мне казалось, что это Хайват снова недоглядел, — продолжала размышлять Джессика. — Потом я думала, что, наверное, Юх только притворялся, будто он из школы Сак.
— Юх был всем тем, за кого мы его принимали, и даже больше, — ответил Поль. Почему такие простые вещи так медленно до нее доходят,  удивился он про себя. А вслух сказал: — Если Айдахо не доберется до Каинза, то мы…
— Он не единственная наша надежда!
— Я так не думаю, — холодно возразил Поль.
Она услышала металл в его голосе, в нем звучали повелительные интонации. Джессика внимательно всмотрелась в Поля, скрытого в полумраке влаготента. Мальчик темным силуэтом выделялся на фоне залитых луной скал, которые просвечивали сквозь прозрачный полог.
— Наверняка удалось спастись кому-то еще. Мы должны собрать наших людей, отыскать…
Поль не дал ей договорить:
— Мы должны полагаться только на себя. Сейчас главное — позаботиться о фамильном ядерном оружии. Необходимо опередить Харконненов, не позволить им до него добраться,
— Вряд ли они до него доберутся. Оно засекречено.
— Такие вопросы нельзя пускать на самотек.
Ядерный шантаж, вот что у него на уме,  решила Джессика. Пригрозить уничтожением всей планеты вместе с ее пряностями. Но после этого его может ждать лишь изгнание. 
Но Поль думал о другом: как истинный герцог, он горевал о людях, которые погибли сегодняшней ночью. Люди — вот в чем подлинная сила Великого Дома,  и он вспомнил слова Хайвата: «Грустят, когда теряют друзей, а стены — это всего лишь стены».
— Им помогли сардукары. Нужно дождаться, пока сардукары отправятся обратно в свои казармы.
— Они рассчитывают зажать нас между пустыней и сардукарами, — сказал Поль. — Хотят, чтобы ни одного Атрейдса не осталось в живых. Их цель — полное уничтожение. Не стоит надеяться, что кому-то из наших удалось бежать.
— Они не станут так рисковать. Побоятся, что в нашем разгроме увидят руку Императора.
— Не станут?
— Не может быть, чтобы никому не удалось спастись!
— Не может?
Джессика отвернулась. Ее испугала горькая убежденность в голосе сына, убежденность, основанная — Джессика слышала это! — на холодном анализе. Она чувствовала, что его способности уже превзошли ее собственные, что теперь он видит то, что ей недоступно. Она сама помогала ему достигнуть этого, но теперь ей стало страшно. Она снова вернулась к мыслям о своей утраченной любви — герцоге Лето, и ее глаза наполнились слезами.
Все так, как и должно было случиться, Лето. «Время любить и время предаваться печали».  Она положила руку на живот и сосредоточилась на будущем ребенке. Здесь живет наследница Атрейдсов, которую мне приказано произвести на свет. Но Преподобная Мать ошиблась — дочь уже не сможет спасти моего Лето. Этот ребенок — единственный росток жизни, протянувшийся в будущее сквозь сплошную пелену смерти. Я решила родить ее, повинуясь собственному чутью, а вовсе не следуя чужим указаниям. 
— Попробуй включить приемник еще раз, — сказал Поль.
А мысли все крутятся, крутятся, никак их не остановишь,  думала Джессика.
Она нащупала крошечный приемник, который им оставил Айдахо, и щелкнула выключателем. На панели зажегся зеленый огонек, и из динамика послышался треск. Джессика убавила громкость и покрутила ручку настройки. В палатке раздался голос, говорящий на военном языке Атрейдсов.
«…ступать и перегруппироваться на гребне. Федор докладывает: из Картага не вырвался никто. Разграблен банк Гильдии».
Картаг! Бывшее логово Харконненов,  сообразила она.
«Сардукары! — продолжал голос. — Внимание, сардукары, переодетые в форму Атрейдсов! Будьте бдительны! Они…»
Из динамика раздался грохот, и все смолкло.
— Попробуй другие частоты.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросила Поля Джессика.
— Я этого ожидал. Они хотят, чтобы Гильдия обвинила нас в нападении на банк. Если им удастся восстановить против нас Гильдию, то считай, что мы заперты на Аракисе. Попробуй другие частоты.
«Я этого ожидал». Ого! Что с ним случилось?  Джессика начала медленно крутить ручку, переходя с одной частоты на другую. Из приемника на разные голоса звучал их военный язык: «…все назад… попробуй перебраться… заперты в ущелье…»
С других частот неслась какая-то тарабарщина — переговаривались харконненские подразделения. Отрывистые команды, короткие донесения с поля боя. Их было недостаточно, чтобы проанализировать и расшифровать язык, но бодрые и победные интонации говорили сами за себя.
Харконнены победили.
Поль встряхнул лежавший рядом с ним вещмешок и услышал, как булькнули две фляги-литровки. В них была вода. Он глубоко вздохнул и поднял глаза на отроги скал. Сквозь прозрачный полог они отчетливо выделялись на усыпанном звездами небе. Он прикоснулся левой рукой к герметику, заполнявшему швы влаготента.
— Скоро рассвет. Будем ждать Айдахо только еще один день, но не ночь. В пустыне следует путешествовать по ночам, а днем отдыхать в тени…
В мозгу Джессики всплыла древняя заповедь: «Если человек находится днем в пустыне без влагоджари, то даже если он сидит в тени, ему потребуется пять литров воды, только чтобы восстановить силы». Она всей кожей ощутила мягкое прикосновение защитного костюма и подумала, насколько же их жизнь зависит от этого необычного одеяния!
— Если мы отсюда уйдем, Айдахо нас не найдет, — сказала она.
— Есть способы заставить говорить даже самого крепкого человека. Если Айдахо не вернется к рассвету, придется допустить возможность, что он попал в плен. А как ты думаешь, сколько он сможет продержаться?
Она ничего не ответила, и так все понятно.
Поль приподнял герметичный клапан вещмешка и вынул крошечное микроописание с подсветкой и увеличительным стеклом. Зеленые и желтые буквы запрыгали перед ним на страницах: «фляги-литровки, влаготент, энергетические капсулы, рекаты, сноркеры, фильтры для ноздрей, паракомпас, крюки управления, масляный бинокль, запасные части к защитному костюму, барадный пистолет, карта впадин, огненный столб, пружинное било…»
Сколько вещей нужно, чтобы выжить в пустыне!
Наконец он отложил описание в сторону.
— Куда же нам идти? — спросила Джессика.
— Мой отец говорил про силу пустыни.  Харконнены не понимали этого и не смогли управлять Аракисом. Они не справились с планетой. И никогда не справятся. Даже если у них будут тысячи сардукарских легионов.
— Поль, не хочешь ли ты сказать…
— Доказательства перед нами. Они очевидны. Прямо здесь, в палатке: сам влаготент, вещмешок и его содержимое, эти влагоджари. Нам известно, что Гильдия заламывает немыслимую сумму за метеоспутник. Мы знаем, что…
— При чем здесь метеоспутник? Скорее всего, они просто не могли…
Поль чувствовал, как сверхчувствительное восприятие его мозга считывало и обрабатывало все смысловые оттенки слов матери.
— Сейчас объясню. Спутники могут наблюдать за всей поверхностью планеты. А в глубине пустыни есть вещи, которые следует скрывать от постороннего глаза.
— Ты полагаешь, что Аракисом управляет сама Гильдия?
Как медленно она рассуждает! 
— Нет! Вольнаибы! Они платят Гильдии за то, чтобы их оставили в покое. Платят валютой, которая есть у каждого знакомого с «силой пустыни» — пряностями. Для этого не нужно решать уравнения второго порядка, это обычная логическая цепочка. Поверь мне.
— Поль, — спросила Джессика, — но ведь ты еще не ментат. Откуда ты…
— Я никогда не буду ментатом, — ответил он. — Я — кое-что другое. Я —…выродок.
— Поль! Как ты мог сказать такое?! Ты…
— Оставь меня!
Он отвернулся от нее и уставился в темноту. Почему я не плачу?  не мог он понять. Каждой клеточкой своего тела он чувствовал, что ему сразу стало бы легче. Как хотел бы он выплакаться! Но теперь ему было в этом навсегда отказано.
Джессике никогда прежде не приходилось слышать в голосе сына подобной горечи. Прижать бы его к себе, успокоить, помочь — но… бесполезно. Он должен разобраться в себе сам.
Ее внимание привлекла включенная подсветка микроописания. Она подняла его и прочитала заглавие: «Руководство к комплекту „Дружелюбная пустыня — земля живых“. Здесь айят и бурхан жизни. Верь, и аль-Лат никогда не опалит тебя».
Похоже на книгу Ацхара,  подумала она, на лекцию по Великим Тайнам. Неужели распределитель религий побывал и на Аракисе? 
Поль достал из мешка паракомпас, подержал его и положил на место.
— Посмотри на эти вольнаибские приспособления. Посмотри, насколько все продумано. Согласись, что культура, создавшая нечто подобное, таит в себе такие глубины, о которых никто и не подозревает.
Чуть погодя, Джессика вернулась к книге, все еще обеспокоенная жестким тоном сына. Она принялась рассматривать карту звездного неба Аракиса: созвездие Муад-Диб (Мышь) — и отметила, что хвостик Мыши указывает на север.
Поль вгляделся в глубину влаготента, где горел огонек подсветки, и увидел, что мать шевельнулась. Пора передать ей слова отца. Сейчас у нее есть время предаваться печали. В дороге будет некогда этим заниматься.  Его самого покоробило от своего бесстрастия.
— Мама.
— Да?
Она услышала новые интонации в его голосе и почувствовала, как внутри у нее все похолодело — никогда его голос не звучал так сурово.
— Мой отец мертв.
Она поймала себя на том, что по бен-джессеритской привычке анализировала возникающие в ней чувства до тех пор, пока не нашла нужное — чувство мучительной утраты.
Джессика кивнула, не в силах ответить ни слова.
— Мой отец однажды наказывал мне, что бы с ним ни случилось, передать тебе его просьбу. Он боялся, что ты поверишь, будто он тебе не доверяет.
Вот оно, это глупое подозрение!  подумала Джессика.
— Он хотел, чтобы ты знала, что он тебя никогда не подозревал, — Поль остановился и решил объяснить поподробнее. — Он хотел, чтобы ты знала — он всегда полностью доверял тебе, всегда любил тебя и оберегал. Он сказал, что скорее готов не доверять самому себе и что жалеет лишь об одном — что так и не сделал тебя своей герцогиней.
Она смахнула со щек слезы и подумала: Какая бессмысленная трата влаги!  Но Джессика понимала: эта мысль — простая уловка, попытка спрятать под напускным негодованием горе. Лето, Лето! Как ужасно мы поступаем с теми, кого любим.  И она яростно нажала на выключатель маленькой книжки.
Ее душили рыдания.
Поль слышал, что мать плачет, и чувствовал внутри себя пустоту. Мне никого не жалко,  думал он. Почему, почему? Свою  неспособность к сочувствию он воспринимал как чудовищную ущербность.
«Время искать и время терять»,  мелькали в голове Джессики обрывки из Оранжевой Книги. «Время собирать и время разбрасывать, время любить и время ненавидеть, время войны и время мира». 
Между тем мозг Поля продолжал работать с убийственной точностью. Он видел, какие пути открываются перед ним на этой враждебной планете. Его пророческое восприятие больше не пряталось под маской сна. Он просчитывал наиболее вероятные варианты, но это был не просто расчет — его разум таинственным образом окунался в стоящие вне времени структуры и внимательно разглядывал все закоулки будущего.
Вдруг, словно подобрав нужный ключик, сознание Поля перескочило на новую ступень. Он почувствовал, что дотянулся до какого-то нового уровня, зацепился на нем и начал осматриваться. Он словно очутился внутри шара, из которого во все стороны лучами разбегались самые разные пути… хотя на самом деле ощущение было еще полнее.
Он вспомнил, как однажды видел развевающийся на ветру шелковый вымпел. Вот таким и было его видение будущего: ветер рвет и комкает шелк, а он словно бы скользит по трепещущей, летящей волнами поверхности вымпела.
И видит людей.
И угадывает бессчетное количество возможностей, чувствует их «горячо» или «холодно».
Он знает имена и названия, испытывает самые разные ощущения, впитывает новые знания — без числа, все это разбегается перед ним, как трещинки на стене.
Это будущее, с которым он может сделать все что угодно — изучать, рассматривать, пробовать на цвет и на вкус; не может только одного — влиять на него.
Он видел все — от самого далекого прошлого до самого далекого будущего, от наиболее вероятного до наиболее невероятного. Он видел свою смерть, сотни вариантов своей смерти. Он видел новые планеты, новые культуры.
Он видел людей.
Людей.
Видел такие несметные толпы, что различить лица не представлялось возможным, но его мозг фиксировал каждого из них.
Даже членов Гильдии.
Он подумал: Гильдия — вот один из наших шансов. Мои способности — для них знакомое явление, правда, у меня уровень гораздо выше. К тому же они смогли бы обеспечить нас пряностями. А пряности теперь для нас жизненно необходимы. 
Но его вовсе не привлекала перспектива посвятить жизнь стремительным космолетам, использовать свое всеобъемлющее видение будущего для управления космическими гигантами. Хотя — это тоже вариант.  Но сталкиваясь в различных вариантах будущего с членами Гильдии, Поль понимал, что он не такой, как они.
Я вижу мир по-другому. И я вижу другой мир — сверкающий спектр возможностей! 
Новое восприятие давало ему уверенность в себе и одновременно внушало тревогу: в том, другом мире было столько потайных мест, недоступных его взору!
Вдруг ощущение шара исчезло. Оно ускользнуло так же внезапно, как появилось. Поль отметил, что длилось оно не более одного удара пульса.
Но восприятие действительности стало теперь совершенно иным. Все вокруг осветилось незнакомым жутковатым светом. Поль огляделся.
Ночь по-прежнему окутывала спрятанный среди скал влаготент. В темноте продолжала всхлипывать мать.
Поля все так же угнетала его неспособность плакать — пустота, которая, казалось, была где-то вне его мозга, занятого своим делом: приемом и обработкой данных, оценкой, вычислениями, распределением ответов — как и полагается мозгу ментата.
Поль понял, что располагает таким огромным объемом информации, что, пожалуй, очень немногие могли бы соперничать с ним. Но от этого ему стало не легче — пустота по-прежнему мучала его. Он чувствовал — вот-вот что-то произойдет, рухнет, взорвется. Внутри него словно тикала бомба с часовым механизмом. И хотел того Поль или нет — механизм продолжал работать. Регистрировались все, даже малейшие, изменения: незначительное уменьшение влажности, легкое повышение температуры, движение букашки по крыше влаготента, торжественное приближение рассвета, о котором можно было судить по клочку звездного неба, видного через прозрачный полог.
Пустота сделалась невыносимой. Поль знал, как работает часовой механизм в его голове, но что толку? Он мог вернуться в прошлое и увидеть, с чего все началось: первые уроки, когда его способности только оттачивались, тонкое воздействие сложных дисциплин, в критический момент — влияние Оранжевой Книги и наконец последний, мощный толчок — пряности! Еще можно заглянуть вперед — самое страшное направление! — и увидеть, к чему все это приведет.
Я — чудовище,  думал Поль. Выродок! 
— Нет, — произнес он вслух. — Нет! Нет! Нет!
Он поймал себя на том, что стучит кулаками по полу палатки. Бесстрастная часть его «я» отметила это интересное проявление эмоций и отправила-в обработку.
— Поль!
Мать была рядом, держала его за руки, ее лицо серым пятном маячило перед ним,
— Поль, в чем дело?
— В тебе!
— Со мной все в порядке, Поль. Я здесь, с тобой.
— Что ты со мной сделала? — раздраженно спросил он.
Внезапно прозрев, она поняла, откуда взялся этот вопрос.
— Я тебя родила!
Опыт, чутье и глубочайшие знания помогли ей найти единственно верный ответ, который мог его успокоить. Поль почувствовал руки матери на своих плечах и пристальнее всмотрелся в неясный контур ее лица. (Его неутомимый мозг увидел в давно знакомых очертаниях определенные наследственные признаки, добавил новые данные к уже имеющимся, и несомненный, однозначный вывод был готов!)
— Отпусти меня.
Джессика снова услышала металлические нотки и повиновалась.
— Ты объяснишь мне, что случилось?
— Понимала ли ты, что делаешь, когда учила меня?
В его голосе больше нет ничего мальчишеского,  подумала мать. И сказала:
— Я, как и все родители, надеялась, что ты вырастешь самым лучшим, особенным…
— Особенным?
Она уловила в его голосе горечь.
— Поль, я…
— Тебе не нужен был сын! — перебил он. — Тебе нужен был Квизац Хадерак! Мужчина, прошедший школу Бен-Джессерита!
Джессика отшатнулась.
— Но, Поль…
— А ты спросила, разрешения у моего отца?
Ее рана была еще такой свежей, что она даже не повысила на сына голоса:
— Кем бы ты ни был, Поль, моих генов в тебе столько же, сколько отцовских.
— Я говорю о выучке.  О том, что… пробуждает от сна.
— Пробуждает от сна?
— Вот здесь, — он прикоснулся рукой сначала к голове, а потом к груди. — Во мне. Оно проснулось и работает, работает, работает…
— Поль!
Она понимала, что он на грани истерики.
— Выслушай меня. Ты ведь хотела, чтобы Преподобная Мать узнала о моих снах? Теперь узнай о них и ты. Я только что видел сон. Наяву! И знаешь почему?
— Прежде всего тебе нужно успокоиться. Если, ты…
— Это — пряности, — Поль не дал ей договорить. — Они здесь повсюду — в воздухе, в пище, в земле. Чудесные, целебные пряности! Возбудители истины для Императорских Судей. Это — яд!
Джессика замерла.
Поль немного успокоился и повторил:
— Да, яд. Он действует тонко, почти неуловимо, но от него нет противоядий. Этот яд не убивает, если только ты не перестанешь его принимать. Теперь мы больше не сможем оставить Аракис, не взяв часть Аракиса с собой.
Страшное знание  звучало в его голосе. Возражать было бессмысленно.
— Ты и пряности, — продолжал Поль. — Пряности изменяют любого, кто принимает их слишком много. Но благодаря тебе я осознал эти изменения. Я уже не могу держать их в подсознании и не думать об этом. Теперь Я вижу. 
— Поль, ты…
— Я вижу!
В его голосе звучало безумие, и она не знала, что делать.
Но когда Поль заговорил снова, к нему вернулось железное самообладание:
— Мы попали в ловушку.
— Да, мы попали в ловушку, — согласилась Джессика.
Она вынуждена была согласиться. Ни уроки Бен-Джессерита, ни хитрость, ни политические уловки не помогут им обрести независимость от Аракиса — к пряностям привыкают! Ее тело уже почувствовало то, до чего разум не успел додуматься.
Мы обречены находиться здесь до самой смерти,  думала она, в этом аду. Нам никуда отсюда не деться, даже если удастся спастись от Харконненов. Теперь мне ясен смысл моей жизни: я — всего лишь породистая кобыла, родившая чистокровного жеребца для Бен-Джесссерита. 
— Я расскажу тебе свой сон наяву, — в голосе ее сына клокотал гнев. — А чтобы ты поверила мне, для начала скажу тебе кое-что: я знаю, что здесь, на Аракисе, ты родишь дочь, мою сестру.
Джессика уперлась руками в пол влаготента и прислонилась спиной к упругой ткани. Ее охватил страх. Она знала, что ее беременность еще не заметна. Только благодаря бен-джессеритской выучке, Джессика смогла распознать первые слабые сигналы своего тела и догадаться об эмбрионе, которому было всего несколько недель.
— «Только служить», — прошептала она, словно старалась зацепиться за спасительный девиз. — «Мы существуем только для того, чтобы служить».
— Мы найдем убежище среди вольнаибов, там, где его приготовила ваша Миссия Безопасности.
Они позаботились о нас даже в этой пустыне! Но откуда ему известно про Миссию Безопасности?  Джессике стоило все большего труда подавлять ужас перед ошеломляющими способностями Поля.
Он всматривался в смутный силуэт матери и в каждом ее движении и жесте видел страх, который она испытывала перед ним, видел так отчетливо, будто она сидела на ярком свету. В нем начало пробуждаться сострадание.
— Я пока не могу тебе рассказать обо всем, что произойдет здесь. Пока я не могу рассказать об этом даже самому себе. Я не знаю, как управлять своим чувством будущего.  Все происходит само по себе. Ближайшее будущее, скажем, через год, представляется мне как дорога, широкая дорога, похожая на нашу Главную Аллею на Каладане. Некоторые места я не могу разглядеть… они словно в тени… или скрыты за холмиком, — и он снова подумал о бьющемся на ветру вымпеле, — а иногда попадаются развилки…
Джессика нашарила кнопку освещения влаготента и включила ее.
Тусклый зеленоватый свет разогнал тени, и ей стало не так страшно. Она посмотрела в лицо Полю, увидела его обращенный внутрь себя взгляд. Джессика вспомнила, где видела подобное выражение лица: в иллюстрациях по теме «Несчастья и стихийные бедствия» — так выглядели дети, страдающие от голода или пережившие ужасное потрясение. Глаза — как две впадины, щеки ввалились, губы вытянуты в прямую тонкую линию.
Такой взгляд бывает после страшного прозрения,  думала она. Когда человек узнает, что он — смертен. 
Без всякого сомнения, Поль уже больше не ребенок.
Смысл его слов понемногу начал доходить до нее, отодвигая в сторону все остальное. Поль видел будущее, видел путь к спасению.
— Значит, есть способ перехитрить Харконненов? — спросила она.
— Харконненов! Эти люди не стоят, чтобы о них думали! — усмехнулся Поль. Он пристально смотрел на мать, изучая выражение ее лица при тусклом освещении. Лицо выдавало ее!
— Не называй людьми тех, кто…
— Не торопись проводить границу между людьми и не людьми, — оборвал ее Поль. — На каждого из нас давит груз его прошлого. Милая мама, кой о чем ты пока не знаешь, хотя тебе следует знать это: мы тоже Харконнены. 
Мозг Джессики повел себя весьма коварно — он просто отключился, перестал принимать какие бы ни было ощущения. Но голос Поля продолжал, как на буксире, притягивать ее к себе.
— Когда ты окажешься перед зеркалом, посмотри на себя как следует. Погляди не предвзято, и ты все увидишь сама. А пока посмотри на мои руки, на мою фигуру. Если это тебя тоже не убедит, поверь мне на слово. Я был в будущем, видел досье, знаю факты. Мы — Харконнены.
— Какая-нибудь… побочная ветвь? Один из дальних родственников, который…
— Ты — родная дочь барона, — сказал Поль, глядя, как мать испуганно прижала руки ко рту. — Барон в молодости любил удовольствия и однажды позволил себе увлечься. Но и его увлечение служило все тем же генетическим целям, вашим  целям.
Это «вашим»  хлестнуло ее, как бичом. От неожиданности ее мозг снова заработал, но она ничего не смогла возразить сыну. Обрывки сведений, которые она знала о своем прошлом, теперь обрели смысл и соединились в единое целое. Она была ребенком, столь нужным Бен-Джессериту. А задача Бен-Джессерита — вовсе не прекращение войны между Харконненами и Атрейдсами, а выделение и закрепление некоего наследственного кода, свойственного обеим линиям. Какого?  Она мучительно искала ответ и не находила его.
Поль, словно читая ее мысли, произнес:
— Они думали, что наконец вывели, что хотели, — меня. Но я не то, чего они ожидали. Я опередил свое время. А они  этого не знают!
Джессика продолжала прижимать пальцы к губам.
Преподобная Матерь! Он — Квизац Хадерак! 
Она чувствовала себя перед ним беспомощной и совершенно беззащитной, понимая, что он смотрит на нее глазами, от которых ничего не укроется. Вот в чем была причина ее страха!
— Ты думаешь, что я — Квизац Хадерак. Забудь об этом. Я — нечто иное, неожиданное для них.
Нужно связаться с кем-нибудь из школы,  мелькнуло у нее в голове. Пусть посмотрят индекс соответствия и скажут, что случилось. 
— Они ничего не узнают обо мне, пока не будет уже поздно, — сказал в ответ ее мыслям Поль.
Она попыталась отвлечь его. Опустила руки и сказала:
— Значит, мы сможем ужиться с вольнаибами?
— У вольнаибов есть пословица, которой они выражают свое отношение к Шай-Хулуду, Великому Отцу Вечности. В ней говорится: «Будь готов оценить по достоинству то, что тебя ждет».
И подумал: Да, мама, среди вольнаибов. Твои глаза станут синими, а под изящным носом появится мозоль от дыхательных трубок влагоджари… И ты родишь мою сестру, святую Алю-Нож:. 
— Если ты не Квизац Хадерак, то…
— Тебе этого не понять. Ты не сможешь поверить, пока не увидишь сама.
Я всего лишь семечко,  подумал Поль.
И тут он понял, сколь плодородна почва, в которую он попал. Одновременно с этим чувство ужасного предназначения вновь завладело им и заполнило наконец мучительную пустоту. Полю показалось, что он вот-вот задохнется от горя.
На пути, ведущем вперед, он увидел два главных ответвления. На одном из них он стоял перед старым бароном и приветствовал его словами: «Здравствуй, дедушка!» От мысли об этом пути и обо всем, что с ним связано, ему чуть не сделалось дурно.
Другой путь был почти сокрыт серым туманом, в котором иногда мелькали вспышки ярости и насилия. Там он видел религиозные войны, пожар, охвативший всю Вселенную, черно-зеленое знамя Атрейдсов впереди легионов фанатиков, опьяненных пряными настойками. Среди них был Джерни Халлек и еще кое-кто из людей его отца — так мало! — и у всех на груди хохолок ястреба, такой же, как на мавзолее, где покоился череп герцога Лето.
— Я не могу пойти по этому пути, — шептал он. — Старые ведьмы из вашей школы только того и дожидаются!
— Не понимаю тебя, Поль, — отозвалась мать.
Он молчал. Он в самом деле ощущал себя семечком, в котором сосредоточилось будущее человечества. Впервые он осознал свое ужасное предназначение. Поль понимал, что больше не может ненавидеть ни Бен-Джессерит, ни Императора, ни даже Харконненов. Все они бились в сетях необходимости, подчиняясь идее обновления человеческого рода. Идее, ради которой Дома и Ветви пересекались, смешивались, исчезали и возникали, образуя все новые и новые генетические комбинации. И человечество знало только один путь, ведущий к достижению цели, древний, многократно проверенный и надежный путь: джихад. Все, что мешало джихаду, уничтожалось.
Я ни за что не пойду этим путем,  подумал Поль.
Но он снова увидел внутренним взором мавзолей с черепом своего отца, насилие, кровь и над всем этим — черно-зеленое знамя.
Джессика кашлянула, обеспокоенная его молчанием.
— Так вольнаибы… будут почитать нас как святых?
Он поднял глаза, всматриваясь в зеленоватом свете в благородные, царственные черты ее лица.
— Да. В одном из вариантов, — Поль кивнул. — Меня они будут звать… Муад-Диб, «Тот, кто указывает путь». Да… меня будут звать именно так.
Он закрыл глаза: Теперь, отец, я могу оплакать тебя.  И он почувствовал, как по его щекам потекли слезы.

КНИГА II. МУАД-ДИБ

~ ~ ~

Когда мой отец, Падишах-Император, услышал о смерти герцога Лето и об обстоятельствах, при которых это случилось, он впал в ярость. Никогда прежде мы не видели его в таком гневе, Он обвинял мою мать, кричал о заговоре, вынудившем его посадить на трон бен-джессеритку. Он обвинял Гильдию и старого злодея-барона. Он обвинял всех, кто попадался ему на глаза, даже меня, говоря, что я ведьма и ничуть не лучше всех остальных. Когда я попробовала успокоить его, сказав, что случившееся вполне закономерно и объясняется обычным инстинктом самосохранения, которым руководствуются все правители, начиная с глубокой древности, он рассмеялся мне в лицо и спросил, не считаю ли я его беспомощным трусом. Я видела, что его смятение вызвано не столько смертью герцога, сколько самим фактом убийства особы королевской крови. Сегодня, оглядываясь назад, я думаю, что моего отца тревожило некое предчувствие: ведь его род и род Муад-Диба происходил от одних предков.
Принцесса Ирулан, «В доме моего отца».

— Теперь Харконнену придется убить Харконнена, — прошептал Поль.
Он проснулся незадолго до наступления ночи и сидел на полу темного, герметично закрытого влаготента. Бормоча себе под нос, он слышал, как шевельнулась в своем углу мать, спавшая у противоположной стенки.
Поль мельком бросил взгляд на индикатор — табло с показаниями подсвечивалось фосфорными трубками.
— Похоже, дело к ночи, — сказала Джессика. — Может, поднимешь шторки?
Поль уже отметил, что в последние несколько минут ее дыхание изменилось — значит, она просто молча лежала в темноте, пока не убедилась, что он проснулся.
— Это ничего не даст, — ответил он. — Прошла буря, и тент засыпало песком. Сейчас я начну нас откапывать.
— От Дункана по-прежнему никаких известий?
— Никаких.
Поль рассеянно потер герцогский перстень на большом пальце и вдруг ощутил такую ненависть к планете, на которой Харконнены убили его отца, что его всего передернуло.
— Я слышала, когда началась буря.
Это небрежно брошенное замечание почему-то его успокоило. Мозг сосредоточился на буре, начало которой он видел через прозрачный полог влаготента: как слюни изо рта дебила потекли по равнине песчаные ручейки, небо избороздили вихри… Скала с острой вершиной на его глазах превратилась в пологий бурый холм. Песок заполнял низину, небо словно заляпали холодной жидкой кашей, и влаготент погрузился во тьму.
Скрипнули под давлением песчаной массы распорки, и наступила тишина, изредка нарушаемая похрипыванием сноркера, засасывающего с поверхности воздух.
— Попробуй включить приемник, — сказала Джессика.
— Без толку, — ответил он.
Нащупав около шеи трубку влагоуловителя, он втянул в рот теплую жидкость. При этом Поль подумал, что стал настоящим аракианцем — перешел на «восстановленную воду», выработанную из его собственных выделений. Она была пресной и безвкусной, но хорошо освежала горло.
Джессика услышала, что Поль пьет, и всей кожей почувствовала мягкий, облегающий влагоджари. Но она отогнала от себя мысль, что надо бы тоже утолить жажду. Принять эту мысль — значит смириться с Аракисом, смириться с ужасной необходимостью экономить все, что содержит хоть каплю влаги. Во влагоприемные карманы тента, прошелестев, стекли несколько капелек — в воздухе, который они выдыхали, тоже был водяной пар.
Если бы она могла снова заснуть!
Но в сегодняшнем дневном сне был эпизод, при воспоминании о котором она вздрогнула. Она сидит, склонившись над песчаной рекой, и видит написанное кем-то имя — «Герцог Лето Атрейдс». Слова расплываются в текучем песке, она пробует их восстановить, но не успевает она дописать последнюю букву, как первая опять исчезает…
Кажется, что песок никогда не остановится.
Сон переходит в рыдания — она плачет все громче и громче. Нет, это не ее рыдания — каким-то уголком сознания она понимает, что это скорее плач ребенка. И даже не ребенка — новорожденного младенца. Некая женщина, лица которой ее память не сохранила, медленно уходит прочь.
Моя мама,  думает Джессика. Моя неизвестная мама. Бен-джессеритка, которая родила меня и отдала Сестрам, так ей было приказано. Была ли она рада избавиться от харконненского ребенка? 
— Вот на что мы поставим — на пряности. Вот их уязвимое место! — сказал Поль.
Как он может сейчас думать о нападении?  удивилась Джессика. Планета полна пряностей. Как они могут быть уязвимым местом?
Из своего угла она слышала, как возится в глубине палатки Поль, как он тащит вещмешок к выходу.
— На Каладане главным было наше господство на море и в воздухе, — отозвался Поль. — Здесь — господство в пустыне. Вольнаибы — вот в кого все упирается.
Голос доносился от входной диафрагмы. Бен-джессиритская выучка помогла ей заметить в его тоне обращенный к ней горький упрек.
Всю жизнь в нем возбуждали ненависть к Харконненам,  думала она. А теперь оказалось, что он сам Харконнен  … из-за меня. Как же мало он знает обо мне! Я была для герцога единственной женщиной. Все, что было для него дорого, стало дорогим и для меня. Его жизнь стала моей жизнью. Ради него я пренебрегла даже приказами Бен-Джессерита! 
Под рукой Поля вспыхнула лампочка. Палатка осветилась зеленоватым светом. Поль на четвереньках подполз к выходу. Его влагоджари был отрегулирован для работы в открытой пустыне: лоб плотно закрыт капюшоном, во рту и ноздрях — фильтры. Только темные глаза оставались незащищенными — узкая полоска лица, которое на мгновение обернулось к ней.
— Подготовься к выходу, — указал Поль. Из-за фильтра его голос звучал глуховато.
Джессика натянула маску и начало подгонять капюшон, наблюдая, как Поль вскрывает выходной герметик.
Он разорвал диафрагму. Заскрипел песок, и прежде чем Поль успел включить статический уплотнитель, налипшие на стенку песчинки струйкой просыпались в палатку. В песчаной стене появилось отверстие, расширявшееся по мере того, как уплотнитель раздвигал песок в стороны. Поль скользнул в отверстие, и она услышала, как он протискивается наверх.
Интересно, что нас там ждет,  размышляла Джессика. Харконненские солдаты и сардукары — эта опасность нам известна. А другие опасности, о которых мы даже не подозреваем? 
Она подумала об уплотнителе и о других странных приспособлениях, оказавшихся в вещмешке. Каждое из них представилось ей теперь знаком этих неведомых опасностей.
Она почувствовала, как горячий воздух, проникший снаружи, с раскаленной песчаной поверхности, коснулся ее незащищенных респиратором щек.
— Подай мне мешок, — негромко сказал Поль. В его голосе слышалась тревога.
Она послушно потянулась к мешку и подтащила его за лямки к выходу, слушая, как булькает вода во флягах-литровках. Потом выпрямилась и увидела на фоне звезд лицо Поля.
— Есть, — Поль нагнулся и вытянул мешок на поверхность.
Теперь она видела только черное, все в звездах, круглое пятно. Звезды были нацелены на нее, словно светящиеся острия копий. Вдруг черный круг прочертили яркие полосы — поток метеоритов. Небо сразу сделалось похожим на тигровую шкуру. Она решила, что это дурное предзнаменование, ей казалось, будто они прожигают ее насквозь, оставляя в теле дымящиеся раны. Джессика содрогнулась при мысли о том, что за их головы уже назначено вознаграждение.
— Скорее, — торопил ее Поль. — Я сейчас начну демонтировать влаготент.
Песчаный дождик посыпался на ее левую руку. Интересно, сколько нужно песка, чтобы рука сломалась,  мелькнуло у нее в голове.
— Тебе помочь?
— Не надо.
Джессика смочила слюной пересохшее горло и скользнула в отверстие. Сжатый статическим зарядом песок заскрипел под руками. Поль нагнулся и подал ей руку. Она встала рядом с ним на ровном песке освещенной звездами пустыни и огляделась вокруг. Песок заполнил низину почти до краев, черные отвесные склоны плато казались теперь пологими. Она напрягла свое натренированное внимание, обшаривая и ощупывая взглядом горизонт.
Возня каких-то мелких зверюшек.
Птицы.
Обвал песчаного козырька и слабый писк засыпанного тушканчика.
Поль демонтировал влаготент и вытянул его через отверстие наружу.
В обманчивом свете звезд казалось, что каждая тень таит опасность. Джессика вгляделась в темноту.
Темнота пробуждает первобытные воспоминания,  думала она. Ты слышишь, как заливаются псы, как кричит охотник, науськивающий их на твоих далеких предков, таких далеких, что об этом помнят только самые примитивные клетки твоего тела. В темноте видят уши. Видят ноздри. 
Подошел Поль.
— Дункан сказал, что если он попадется, то сможет продержаться только… примерно до этого времени.
Он взвалил на спину вещмешок, направился к скалам и вскарабкался на уступ, чтобы осмотреть расстилавшуюся перед ним пустыню.
Джессика машинально последовала за ним, мысленно отметив, что теперь будет жить интересами своего сына.
Отныне скорбь моя сделалась тяжелее, чем все пески мира. Мир для меня опустел, в нем не осталось ничего, кроме единственного, самого древнего желания — прожить завтрашний день. Теперь я живу только ради юного герцога и его сестры, которая еще не появилась на свет. 
Она полезла на скалу, где стоял Поль, чувствуя, как проседает под ногами песок.
Поль смотрел в сторону северного склона плато, изучая дальние утесы.
Контур далекой скалы походил в свете звезд на старинный крейсер или линкор. Вытянутые обводы поднимались на невидимой волне, чуть выше угадывалась параболическая антенна, наклоненные немного назад трубы и широкая корма.
Чуть выше черного силуэта взорвалось оранжевое пламя, а снизу, по направлению к вспышке, темноту прорезал лиловый сверкающий луч.
А вот еще один лиловый луч!
И еще одна оранжевая вспышка!
Зрелище было завораживающим, оно напоминало старинное морское сражение с трассирующими пулями и снарядами.
— Огненный столб, — прошептал Поль.
Над дальними скалами, словно чьи-то глаза, загорелись красные кольца. Лиловые лучи пропарывали небо вдоль и поперек.
— Лазерные орудия и реактивные гранаты, — сказала Джессика.
Слева от них поднялась над горизонтом пыльно-красная первая луна, и вдалеке они увидели удаляющуюся бурю— песчаные смерчи, змеясь, убегали в глубь пустыни.
— Уверен, что это харконненские махолеты. Охотятся за нами, — отозвался Поль. — Они выжигают все так, словно… словно делают дезинфекцию… словно хотят уничтожить клопиное гнездо.
— Вернее, гнездо Атрейдсов, — поправила Джессика.
— Нужно поискать укрытие. Мы пойдем на юг и попытаемся спрятаться среди скал. Если они настигнут нас на открытом месте… — он отвернулся и подтянул лямки. — Они уничтожают все, что движется.
Он ступил на карниз и в то же мгновение услышал низкое гудение заходящей на посадку воздушной машины и увидел темные силуэты махолетов над своей головой.

~ ~ ~

Отец однажды сказал мне, что отношение к истине — это пробный камень, по которому можно судить почти обо всех моральных качествах человека. «Нечто не появляется из ничего», — сказал он. Эта мысль покажется вам очень глубокой, если только вы понимаете, сколь условно само понятие «истина».
Принцесса Ирулан, «Беседы с Муад-Дибом».

— Я всегда гордился способностью видеть во всех вещах то, чем они в действительности являются, — говорил Суфир Хайват. — Проклятое свойство ментата — без конца анализировать данные.
В предрассветном сумраке его по-стариковски сморщенное лицо казалось умиротворенным. Малиновые от сока сафо губы вытянулись в тонкую линию, от которой по обеим сторонам рта разбегались морщинки.
Перед ним сидел, скрестив ноги, человек, закутанный в длинную накидку. Он сидел молча, и казалось, что его ничуть не интересовали слова Хайвата.
Оба пристроились под козырьком скалы, нависавшей над большой широкой низиной. Рассвет уже тронул розовым цветом вершины зубчатых скал. Под козырьком было холодно — сухой и пронизывающий холод остался здесь с ночи. Несколько часов назад подул было теплый ветер, но ненадолго. Хайват слышал, как трясутся от озноба его люди — жалкая горстка, оставшаяся от всего подразделения.
Сидевший напротив Хайвата был вольнаибом. Он пришел в низину с первыми, еще обманчивыми проблесками рассвета. Он приближался быстро, но казался почти неподвижным, словно скользил над песком, то появляясь, то исчезая за дюнами.
Вольнаиб опустил руку на полоску песка между ними и начертил пальцем рисунок: нечто вроде чаши, из которой торчит стрела.
— У Харконненов много патрулей, — сказал он, подняв палец и указав им на скалы, с которых спустился Хайват со своими людьми.
Хайват кивнул: Много патрулей. Да. 
Он все еще не понимал, чего хочет вольнаиб, и это его беспокоило. Ему, ментату, полагалось знать причины любых поступков.
Прошедшая ночь была самой тяжкой в жизни Хайвата. Когда начали поступать первые сообщения о высадке Харконненов, он находился в Симпо — деревушке с небольшим гарнизоном, закрывавшей подступы к бывшей столице — Картагу. Сначала он подумал: Обычная вылазка. Харконнены прощупывают почву. 
Но вот посыпались новые донесения — одно за другим.
Два легиона приземлились в Картаге.
Пять легионов — пятьдесят бригад! — ударили по основным силам герцога в Аракине.
Легион в Арсанте.
Два крупных десанта в районе Расколотой Скалы.
Потом донесения стали более подробными: среди нападавших замечены императорские сардукары, около двух легионов. Стало ясно, что врагу было точно известно, куда и какие силы направлять. Точно! Шпионаж налицо.
Ярость Хайвата нарастала. Наконец он почувствовал, что это может отразиться на его способностях ментата. Мысль о масштабах нападения вызывала в его мозгу чисто физическую боль.
Теперь, спрятавшись под одинокой скалой в пустыне, он сидел, кивал собственным мыслям, оправлял и разглаживал рваный мундир, словно пытаясь стряхнуть с него холодные тени.
Масштабы нападения! 
Он всегда полагал, что противник заплатит Гильдии за какой-нибудь попутный транспорт и сделает несколько пробных вылазок. Это была бы одна из стандартных комбинаций, которые разыгрываются в войнах между Домами, На Аракис постоянно приземлялись грузовые ракеты и забирали принадлежавшие Атрейдсам пряности. Хайват принял все меры предосторожности против набегов с подобных лжепряновозов. Он ожидал, что противник высадит самое большее десять бригад.
Но по последним сведениям на Аракис приземлилось не менее двух сотен кораблей. Причем не только обычный транспорт, но и фрегаты, крейсеры, броненосцы, заградители…
Больше ста бригад — десять легионов!
Чтобы оплатить такую операцию, потребуется весь доход с Аракиса за пятьдесят лет.
А может, за шестьдесят.
Никогда не думал, что барон готов пойти на такие расходы! 
Я подвел герцога! 
Кроме того, следовало еще расквитаться с предателем.
Я постараюсь дожить до того дня, когда сумею добраться до нее, Я собственноручно придушу эту бен-джессеритскую ведьму, где бы она ни находилась!  У него не было никаких сомнений в том, кто их предал — леди Джессика. Она по всем статьям подходила на роль предателя.
— Ваш человек Джерни Халлек с частью своих людей находится у наших друзей-контрабандистов, — сказал вольнаиб.
— Хорошо.
Значит, Джерни удалось вырваться. А скольким придется остаться на этой чертовой планете навсегда?! 
Хайват оглянулся на своих людей. Еще этим вечером у него было триста человек — самых отборных. Из них осталось не более двадцати, причем половина ранены; Большинство сейчас спали: кто стоя, кто прислонившись к скале, кто растянувшись на песке. Свой последний махолет, который уже не мог летать и с трудом катился по песку, они использовали для перевозки раненых. Перед рассветом он сломался окончательно. Они разрезали его бластерами на части и спрятали. Потом спустились в низину, чтобы затаиться в укромном месте под скалой.
Хайват очень смутно представлял, где они находятся — где-то километрах в двухстах от Аракина. Караванные пути, соединяющие сичи вольнаибов с Большим Щитом, должны быть к югу от них.
Вольнаиб откинул капюшон и стянул с головы когуль своего влагоджари, открыв светло-рыжие волосы и такого же цвета бороду. У него было узкое лицо с высоким лбом. Волосы гладко зачесаны назад. Как у всех, кто употребляет много пряностей, синие глаза без белков, в которых невозможно ничего прочесть. Борода и усы с одной стороны рта примяты от постоянного давления трубки, идущей от носовых фильтров.
Вольнаиб вынул фильтры и подрегулировал их. Потом потер шрам на правой щеке.
— Если вы пойдете этой ночью через низину, — наконец сказал он, — пользоваться силовыми щитами нельзя. Дальше в гряде есть пролом, — он повернулся и показал на юг, — а потом — открытые пески до самого эрга. Щиты привлекут… — он замешкался, — червя. Они сюда не часто заползают, но щиты их всегда привлекают.
Он сказал «червя»,  подумал Хайват, а хотел сказать что-то другое. Что? И чего ему от нас надо? 
Хайват вздохнул.
Он не мог припомнить, чтобы когда-либо так уставал. Мышцы ослабли настолько, что никакие возбуждающие таблетки больше не помогали.
Проклятые сардукары!
Как обвинение самому себе снова возвращалась мысль о солдатах-фанатиках и об императорской измене, которую они олицетворяли. Будучи ментатом, он уже обработал всю имеющуюся у него информацию и понимал, сколь мало у него шансов предъявить обвинение в этой измене на Совете Ассамблеи, единственном месте, где могла быть восстановлена справедливость.
— Хотел бы ты добраться до контрабандистов? — спросил вольнаиб.
— А это возможно?
— Путь будет трудным.
«Вольнаибы не любят говорить „нет“»,  сказал однажды Айдахо.
— Ты так и не сказал мне, помогут ли ваши люди моим раненым? — заметил Хайват.
— Твои люди ранены.
Каждый раз все тот же проклятый ответ! 
— Мы знаем, что они ранены, — огрызнулся ментат. — Но кому какое…
— Не горячись, — спокойно оборвал его вольнаиб. — А что скажут сами раненые? Неужели среди них нет ни единого человека, кого бы волновала вода его рода?
— При чем здесь вода? Мы говорили совсем о дру…
— Я все понимаю. Тебе трудно решиться — они твои друзья, твои соплеменники. А сколько у вас воды?
— Не слишком много.
Вольнаиб показал пальцем на дыру в мундире Хай-вата, сквозь которую виднелось голое тело.
— Вы далеко от своего сича. У вас нет влагоджари. Вам нужно очень серьезно решить вопрос воды.
— Чем мы можем заплатить вам за помощь?
Вольнаиб пожал плечами:
— У вас нет воды. — Он посмотрел на людей за спиной Хайвата. — Сколькими ранеными могли бы вы пожертвовать?
Хайват замолчал, в упор уставясь на незнакомца. Он видел, что они разговаривают на разных языках: слова, ответы и вопросы скользили мимо, не цепляясь друг за друга, как это бывает в нормальном разговоре.
— Я — Суфир Хайват, — снова начал он. — Я имею право говорить от имени моего герцога. Я имею право гарантировать тебе вознаграждение за помощь. Мне нужно не очень много — только всего лишь обеспечить безопасность моих людей на то время, пока мы будем мстить за предательство. Предательница считает, что она в безопасности.
— Ты хочешь, чтобы в вендетте мы были на твоей стороне?
— С вендеттой я разберусь сам. Я хочу освободиться от ответственности за раненых, пока я буду ею заниматься.
— Как ты можешь отвечать за раненых? — ухмыльнулся вольнаиб. — Они сами за себя отвечают. А мы, Суфир Хайват, обсуждаем вопрос воды. Мне кажется, ты хочешь, чтобы я заставил тебя принять решение.
Он положил руку на рукоять ятагана, спрятанного под накидкой.
Хайват сразу напрягся: Измена? 
— Чего ты боишься? — снова спросил вольнаиб.
Эти люди сбивают с толку своей прямотой!  Хайват осторожно заговорил:
— За мою голову объявлено вознаграждение…
— А-а-а… — вольнаиб убрал руку с рукояти. — Ты считаешь нас продажными, как константинопольские купцы? Ты плохо нас знаешь. У Харконненов не хватит воды, чтобы купить у нас даже новорожденного ребенка.
Однако у них нашлось чем заплатить Гильдии больше чем за две тысячи боевых кораблей,  подумал Хайват и поежился, представив себе, сколько это может стоить.
— Харконнены — наши общие враги. Разве не следует нам вместе делить все тяготы войны?
— Мы и так делим, — ответил вольнаиб. — Я видел, как ты сражался с Харконненами. Ты умеешь сражаться. Возможно, придет время, когда твое умение нам пригодится.
— Если тебе нужна моя помощь, только скажи.
— Поживем — увидим. Харконненских молодчиков везде хватает. Но ты до сих пор не решил вопроса с водой и не дал своим раненым права решать его.
Нужно быть очень начеку,  подумал Хайват. Между нами определенно существует какое-то недопонимание. 
Вслух он сказал:
— Ты хочешь научить меня жить по-аракиански!
— Ты рассуждаешь как чужеземец, — в голосе вольнаиба прозвучала насмешка. Он указал рукой в сторону скалы, на северо-запад. — Мы наблюдали за вами, когда вы пересекали пески этой ночью, — он опустил руку. — Ты вел своих людей по пологим склонам дюн. Это плохо. У вас нет влагоджари, нет воды. Долго вы не протянете.
— Непросто жить по-аракиански, — ответил Хайват.
— Верно. Но мы тоже умеем убивать Харконненов.
— А что вы делаете со своими ранеными? — напрямую спросил Суфир.
— Разве сам человек не знает, когда ему стоит спасать жизнь, а когда — нет? — спросил вольнаиб. — Твои раненые знают, что у тебя нет воды, — он склонил голову набок и снова посмотрел на Хайвата. — Всем ясно, что пришло время решать вопрос воды. И раненые, и остальные обязаны подумать о будущем своего рода.
О будущем рода,  подумал Хайват. Рода Атрейдсов. Пожалуй, в этом есть смысл.  Он заставил себя сосредоточиться на вопросе, которого до сих пор избегал.
— У вас есть сведения о судьбе герцога и его сына?
Ничего невозможно прочитать в этих синих глазах, уставившихся на Хайвата в упор!
— Сведения?
— Ну, что с ними случилось?
— С каждым человеком случается в конце концов одно и то же. С твоим герцогом, насколько нам известно, больше ничего случиться не может. А Лизан аль-Гаиб, его сын, в руках Лита. Лит еще не сказал своего слова.
Так я и знал. Можно было и не спрашивать. 
Он обернулся и поглядел на своих солдат. Они уже проснулись и теперь прислушивались к их разговору. Они смотрели в глубь песков, и по выражению их лиц было понятно, что все думают об одном и том же: Каладана им больше не увидеть, и Аракис тоже никогда не станет их домом — он потерян навсегда.
Хайват снова обернулся к вольнаибу.
— А что слышно о Дункане Айдахо?
— Он был в Большом Сиче герцога, когда отключили щиты. Это все, что я о нем знаю.
Она отключила генераторы и впустила Харконненов. Я оказался тем человеком, который сидел спиной к двери! Но как она могла решиться на такое? Ведь это погубит ее собственного сына! Хотя… кто знает, о чем думают бен-джессеритские ведьмы… если только это называется «думать». 
Он попытался смочить слюной пересохшее горло.
— Когда ты смог бы узнать, что случилось с мальчиком?
— На Аракисе столько всего происходит… — вольнаиб пожал плечами. — Обо всем не узнаешь,
— Но у вас есть какие-то способы выяснить?
— Возможно, — вольнаиб снова потер свой шрам. — Скажи мне, Суфир Хайват, тебе ничего не известно об оружии, из которого стреляли Харконнены?
Артиллерия!  горько усмехнулся Хайват. Кто бы мог подумать, что в век силовых щитов они воспользуются обычными пушками? 
— Ты имеешь в виду артиллерию? Они обстреляли горы из артиллерийских орудий и заперли наших солдат в пещерах, — сказал он. — Я теоретически представляю, как они действуют.
— Любой человек, отступивший в пещеру, из которой только один выход, сам обрек себя на гибель, — сказал вольнаиб.
— Почему ты спрашиваешь об их оружии?
— Это нужно Литу.
Может, он из-за этого сюда и пришел?  подумал Хайват и спросил:
— Ты пришел сюда специально, чтобы разузнать о больших пушках?
— Лит хотел бы посмотреть на одну из них.
— Взяли бы и отбили у Харконненов, — усмехнулся Хайват.
— Угу, — кивнул вольнаиб. — Мы отбили. И спрятали, чтобы Стилгар мог ее изучить и доложить Литу, если Лит пожелает осмотреть сам. Но я сомневаюсь, что он захочет попусту тратить время: очень неудачная конструкция, не для Аракиса.
— Вы… отбили орудие?
— Да, драка была что надо. Мы потеряли только двоих, зато выпустили воду больше чем из сотни их людей.
Каждое орудие охранялось сардукарами. А это придурковатое дитя пустыни запросто говорит, будто они потеряли двоих против сардукаров! 
— Мы бы обошлись без потерь, если бы не те, другие, что были за Харконненов. Некоторые из них умеют неплохо сражаться.
Один из хайватовских парней вышел вперед, поглядел сверху вниз на сидящего перед ним вольнаиба и спросил:
— Ты о ком говоришь? О сардукарах?
— Он говорит о сардукарах, — ответил за него Хайват.
— Сардукары?! — по тону вольнаиба чувствовалось, что он очень доволен. — А, так вот кто это такие! Ночка и в самом деле была славная. Сардукары. А какой легион?
— Понятия не… нет, не знаю.
— Сардукары… — задумчиво повторил вольнаиб. — Но на них была форма Харконненов. Разве это не странно?
— Император не хочет, чтобы его выступление против Великого Дома получило огласку.
— Но ведь ты знаешь, что они сардукары?
— Кто я такой? — горько усмехнулся Хайват.
— Ты — Суфир Хайват, — с простодушной прямотой ответил его собеседник. — Ладно, со временем разберемся, в чем тут дело. Люди Лита допросят тех троих, что мы взяли в плен…
Лейтенант из хайватовского подразделения прервал его. Медленно, словно не доверяя собственным словам, он спросил:
— Вы взяли в плен сардукаров?
— Только трех. Они отлично сражались.
Если бы у нас было время завязать прочные отношения с вольнаибами,  думал Суфир Хайват. Ему вдруг захотелось завыть от отчаяния. Если бы мы их подучили и дали оружие. Великая Матерь, какие солдаты могли бы из них получиться! 
— Тебя еще что-то смущает? Может, ты беспокоишься за Лизан аль-Гаиба? — спросил вольнаиб. — Если он на самом деле Лизан аль-Гаиб, то ничто не может ему повредить. Не ломай попусту голову, время покажет.
— Я — слуга… Лизан аль-Гаиба, — ответил Хайват, — и должен знать, где он и что с ним. Я отвечаю за него головой.
— Ты отвечаешь за его воду?
Хайват обернулся на лейтенанта, который по-прежнему не сводил с вольнаиба глаз, и снова обратился к сидящему на песке человеку:
— Да. За его воду.
— Ты хочешь вернуться в Аракин, туда, где его вода?
— Я хочу вернуться в… туда, где его вода.
— Почему же ты сразу мне не сказал, что речь идет о воде? — вольнаиб встал и плотно вставил в ноздри фильтры.
Хайват кивнул лейтенанту — звать сюда остальных. Тот, сутулясь от усталости, отошел. Хайват услышал, как солдаты начали тихонько переговариваться между собой.
— Всегда можно найти выход, если речь идет о воде, — произнес вольнаиб.
Хайват услышал, как за его спиной кто-то выругался.
— Суфир! Только что умер Акий! — крикнул лейтенант.
Вольнаиб сжал кулак и поднес его к своему уху:
— Узы воды! Это знак свыше, здесь неподалеку место принятия воды. Ну что, я зову своих людей?
К Хайвату подошел лейтенант:
— Суфир, кое у кого из наших в Аракине остались жены. Ребята… ну, ты сам понимаешь, о чем они могут думать в такое время.
Вольнаиб продолжал держать кулак возле уха:
— Так значит, узы воды, Суфир Хайват?
Мозг Хайвата готов был взорваться от напряжения. Он начинал понимать, куда клонит загадочный гость. Но не взбунтуются ли его ребята, когда разберутся, в чем дело?
— Узы воды, — подтвердил Суфир.
— Пусть наш род и ваш род соединятся в один, — сказал вольнаиб и опустил кулак.
Тут же, словно по сигналу, четыре человека выскользнули из-за скалы и спустились к ним. Они забрались под козырек, завернули умершего в принесенную с собой бурку, подняли на плечи и с мертвецом на плечах побежали направо, вдоль отвесной стены. Замелькали подошвы, из-под которых поднимались маленькие облачка пыли.
Все произошло так быстро, что усталые солдаты не успели ничего сообразить. Вольнаибы уносили их товарища на плечах, сверток болтался из стороны в сторону. Мгновение — и они скрылись за поворотом.
— Что они собираются делать с Акием? Он был… — заорал один из солдат.
— Они взяли его, чтобы… похоронить, — запнулся Хайват.
— Вольнаибы не хоронят своих мертвецов, — взвился спрашивавший. — Нечего пудрить нам мозги, Суфир. Мы знаем, что они с ними делают. Акий — наш…
— Всем известно, что человек, который умер за Лизан аль-Гаиба, идет прямо в рай, — вмешался вольнаиб. — Если вы служите Лизан аль-Гаибу, как говорите, к чему погребальный плач? Любой, кто умрет за него, навсегда останется жить в памяти соплеменников.
Но солдаты уже разбушевались. Лица их помрачнели. Один потянулся за бластером и уже хотел было достать его из кобуры.
— А ну, не двигаться! — рявкнул Хайват. Усилием воли он поборол болезненную усталость, сковавшую мышцы. — Эти люди отнесутся к нашему погибшему товарищу с надлежащим уважением. Обычаи могут быть разными, но суть их остается одна.
— Они собираются выжать Акия, как лимон, чтобы заполучить его воду, — прошипел человек с бластером.
— Твои люди желают присутствовать при церемонии? — спросил вольнаиб.
Он даже не понимает, в чем дело,  подумал Хайват. Наивность вольнаиба просто пугала его.
— Они хотят, чтобы их другу были оказаны все почести.
— К нему отнесутся с таким же почтением, как к любому из наших соплеменников. Узы воды священны. Мы чтим закон: плоть человека принадлежит ему самому, а вода — его роду.
Хайват быстро заговорил, видя, что парень с бластером сделал еще один шаг:
— Теперь вы поможете нашим раненым?
— Зачем задавать пустые вопросы, когда мы уже связаны священными узами? Мы сделаем для вас все, что сделали бы для себя. Прежде всего мы позаботимся, чтобы вы были одеты как следует и получили все необходимое.
Солдат с бластером смутился:
— Мы что, покупаем их помощь за… воду Акия?
— Не покупаем, — ответил Хайват. — Мы соединяемся с ними.
— Обычаи могут быть разными, — прошептал кто-то за его спиной.
Хайват почувствовал, что можно расслабиться.
— И они помогут нам добраться до Аракина?
— Мы будем вместе убивать Харконненов, — сказал вольнаиб и улыбнулся, — и сардукаров.
Он слегка отступил от Хайвата, приложил к ушам сложенные чашечкой ладони, отклонил голову назад и прислушался. Потом опустил руки и сказал:
— Что-то приближается по воздуху. Спрячьтесь сюда под скалу и стойте тихо.
Хайват подал знак. Солдаты молча повиновались.
Вольнаиб положил руку на плечо Хайвата и подтолкнул его к остальным.
— Мы еще будем сражаться, когда придет время, — сказал он, вытащил из-под накидки маленькую клетку и достал оттуда странное существо. Присмотревшись повнимательнее, Хайват узнал крохотную летучую мышь. Она завертела головкой, и Хайват увидел ее глаза — сплошной синий цвет.
Вольнаиб погладил мышь, успокаивая ее, и забормотал что-то ласковое. Потом наклонился к ней и уронил с языка капельку слюны прямо в раскрытый рот висевшего вверх ногами зверька. Мышь расправила крылья, но не улетела. Вольнаиб достал тоненькую трубочку, поднес ее к голове мыши и прошептал в трубочку несколько слов. Наконец поднял руку высоко вверх и подкинул мышь в воздух.
Она сделала круг над скалой и пропала из виду.
Вольнаиб сложил клетку и убрал ее под накидку. И снова он наклонил голову, вслушиваясь.
— Они прочесывают горные районы. Интересно, кого они ищут?
— Им известно, что мы скрылись в этом направлении, — ответил Хайват.
— Никогда не следует думать, что, кроме тебя, не за кем больше охотиться. Посмотри на ту сторону низины. Увидишь кое-что интересное.
Прошло некоторое время.
Солдаты зашевелились и начали перешептываться.
— Замрите, — прошипел вольнаиб.
Хайват разглядел, что вдалеке, у скал с противоположной стороны, произошло какое-то движение — желтое на желтом.
— Мой крылатый дружок доставил все по назначению, — улыбнулся вольнаиб. — Это надежный посыльный и днем и ночью, один из лучших. Мне было бы жаль остаться без него.
Движение у дальних скал прекратилось. Над четырех или пятикилометровым пространством песка царила полная неподвижность, если не считать колыхания воздушных столбов — начинавшаяся жара словно выдавливала воздух кверху.
— Сейчас самое главное — ни звука, — прошептал вольнаиб.
От утеса напротив отделились несколько фигур и направились прямо через низину. Хайвату показалось, что это вольнаибы, но какие-то странные — неуклюжие, что ли. Он насчитал шесть человек, неловко ковыляющих через дюны.
Высоко справа над ними послышалось «чвок-чвок» крыльев махолета. Вскоре он вынырнул из-за горной гряды прямо у них над головами — махолет Атрейдсов с наспех намалеванными боевыми цветами Харконненов. Машина мягко планировала прямо на людей, бредущих через низину.
Они замерли на гребне дюны и замахали руками.
Махолет сделал над ними небольшой круг и пошел на посадку. Он сел прямо перед вольнаибами, подняв тучу пыли. С борта спрыгнули пять человек, и Хайват увидел, как поблескивают сквозь пыль щиты. По четким движениям, сосредоточенности и согласованности он узнал сардукаров.
— Ай-я! У них опять эти глупые щиты! — прицокнул языком вольнаиб и перевел взгляд на южную гряду окружавших низину скал.
— Это сардукары! — прошептал Хайват.
— И хорошо.
Сардукары полукругом приближались к поджидавшим их вольнаибам. На клинках их мечей сверкало солнце. Вольнаибы с безучастным видом стояли тесной группой.
Внезапно полоска песка между ними превратилась в сплошную завесу. Вольнаибы исчезли. Вдруг они появились у махолета, а потом — внутри него. Над гребнем дюны, где встретились противники, висело облако пыли, в котором что-то мелькало и крутилось.
Наконец пыль улеглась. На дюне стояли только вольнаибы.
— Нам повезло — они оставили в махолете только троих, — сказал вольнаиб рядом с Хайватом. — А то я боялся, что, пока мы будем захватывать махолет, они там все переломают.
За спиной Хайвата раздался шепот:
— Это были сардукары!
— Конечно. Заметил, как хорошо они дрались? — спросил вольнаиб.
Хайват глубоко вздохнул. Ноздри почувствовали запах раскаленной пыли. Жара, сушь. Осипшим, как раз под стать этой всеобщей суши голосом он произнес:
— Да. Они дрались хорошо.
Захлопали крылья захваченного махолета. Он поднялся в воздух и по крутой кривой ушел в сторону юга.
Ого! Вольнаибы умеют обращаться с махолетами!  подумал Хайват.
Один из стоящих на далекой дюне вольнаибов взмахнул зеленой тряпкой… потом еще раз.
— Подкрепление… — пробормотал спутник Хайвата. — Внимание! Будьте готовы. А я-то надеялся, что больше заморочек не будет…
Заморочек!  усмехнулся про себя Хайват.
Он увидел, как с запада подходят на большой высоте два махолета. Они круто спикировали вниз, но там, где только что шел бой, не было уже ни одного вольнаиба. Только восемь синих пятен на желтом фоне — трупы сардукаров в харконненских мундирах.
Прямо над ними проплыл еще один махолет. У Хайвата перехватило дыхание, когда он его увидел: огромный военный транспорт. С полным грузом на борту, он летел медленно и тяжело, раскинув широкие крылья, как гигантский стервятник, который с добычей возвращается в гнездо.
Вдалеке, с одной из нырнувших вниз машин, лиловым лезвием сверкнул лазерный луч. Полоснул по песку и поднял тонкий пыльный шлейф.
— Трусы! — прошипел вольнаиб над плечом Хайвата. Транспорт направился к месту, где синели тела в синих мундирах. Он раздвинул крылья на всю ширину и сложил их чашечками, чтобы быстрее погасить скорость.
Внимание Хайвата привлекла неожиданная вспышка слева — сверкнул на солнце металл и серебристо-серое небо прочертил золотой след пламени из сопла круто нырнувшего вниз махолета. Его сложенные крылья были прижаты к бортам. Как стрела он несся прямо на неприкрытый щитом транспорт — при использовании лазерного оружия силовые поля отключались. Не выходя из пике, махолет обрушился на врага.
Взрыв сотряс низину. Со скалистых, отвесных склонов посыпались камни. Там, где они только что видели транспорт и махолеты сопровождения, поднялся к небу красно-оранжевый фонтан песка. Все было охвачено пламенем.
Это вольнаибы, которые улетели на захваченном махолете. Они пожертвовали собой, чтобы уничтожить транспорт. Великая Матерь! Что за народ! 
— Достойный обмен, — сказал спутник Хайвата. — Их там было не меньше трех сотен. Теперь пора подумать об их воде и решить, где раздобыть другой махолет.
Он собрался было выйти наружу из укрытия под скалой.
С отвесной стены, возвышавшейся прямо перед ними, дождем посыпались синие мундиры. Они приземлялись мягко — срабатывали поплавковые генераторы. Хайвату хватило мгновения, чтобы понять, что перед ним сардукары, разглядеть их возбужденные свирепые лица, заметить, что они без щитов и у каждого в одной руке кинжал, в другой глушак.
В горло вольнаибу вонзился нож, и тот с перекошенным лицом опрокинулся навзничь. Хайват успел выхватить кинжал, но тут тяжелый удар прикладом глушака погрузил его во мрак.

~ ~ ~

…Конечно, Муад-Диб мог видеть будущее, но следует понимать, что подобные способности ограничены. Что такое зрение? У вас есть глаза, но без света вы не увидите ничего. Если вы стоите в долине, со всех сторон окруженной горами, то не увидите дальше этой долины. Точно так же и Муад-Диб не всегда мог проникнуть взором к загадочным горизонтам. Муад-Диб говорит нам, что одно неверно понятое пророчество, даже одно неточно выбранное слово способно полностью изменить будущее. Он говорит: «Время представляется нам широкими-широкими воротами, но когда вы через них проходите, оказывается, что это всего лишь узкая дверь». Он всегда боролся с соблазном избрать просторный, безопасный путь и предупреждал: «Такой путь всегда приводит к застою».
Принцесса Ирулан, «Аракис проснулся».

Когда махолеты выскользнули прямо на них из темноты, Поль схватил мать за руку и отрывисто бросил:
— Стой на месте!
Потом вгляделся в головную машину, увидел, как резко она сложила крылья перед приземлением, и узнал уверенные движения рук на рычагах управления.
— Айдахо, — беззвучно выдохнул он.
Первый махолет, а за ним остальные приземлились в низине. Они напоминали возвратившихся в родное гнездо птиц. Еще не успела осесть пыль, как Айдахо уже выбрался из своего махолета и побежал к ним. За Айдахо следовали две фигуры в длинных вольнаибских джуббах. Одного из них, высокого, с песочного цвета бородой, Поль узнал — Каинз.
— Сюда, — крикнул Каинз и свернул влево.
За его спиной копошились еще вольнаибы — набрасывали маскировку на махолеты. Машины превратились в гряду невысоких дюн.
Айдахо резко затормозил перед Полем и отдал ему честь:
— Милорд, у вольнаибов поблизости есть временное убежище. Мы могли бы…
— Что происходит там, сзади? — Поль показал на отдаленный утес — там сверкало пламя из реактивных двигателей и полосовали пустыню лиловые лазерные лучи бластеров.
На круглом бесстрастном лице Айдахо мелькнула легкая улыбка:
— Милорд… мой повелитель, я приготовил им там небольшой сюрприз…
Ослепительно-белый, яркий, как солнце, свет залил вдруг всю пустыню. Их тени контрастно отпечатались на каменной стене. Айдахо прыгнул вперед, одной рукой схватив за руку Поля, другой — за плечо Джессику, и столкнул их вниз с карниза. Все они упали на песок как раз в то мгновение, когда над ними прогрохотал чудовищный взрыв. Взрывной волной смело камни с карниза, на котором они только что стояли.
Айдахо сел и принялся стряхивать с себя песок.
— Это не наше ядерное оружие! — воскликнула Джессика. — Может…
— Ты установил там силовой щит? — спросил Поль.
— Очень большой щит. И включил его на полную мощность, — : ответил Айдахо. — Они задели его лазерным лучом, и… — Он пожал плечами.
— Квазиатомный взрыв, — нахмурилась Джессика. — Это опасное оружие.
— Не оружие, миледи, а средство защиты. Эти подонки теперь семь раз подумают, прежде чем снова использовать лазеры.
Вольнаибы, которые закончили укрывать махолеты, подошли к ним. Один из них тихо произнес:
— Нам пора в укрытие, друзья.
Поль встал на ноги, Айдахо помог подняться Джессике.
— Этот взрыв отвлечет их надолго, мой повелитель, — сказал Айдахо.
Повелитель,  подумал Поль.
Как странно звучало это слово, обращенное к нему. Повелителем всегда был его отец.
Он почувствовал, как в нем на мгновение вспыхнул дар предвидения, и снова увидел себя втянутым в безумную скачку, обращающую в кровавый хаос всю Вселенную. Видение потрясло его, и он позволил Айдахо увести себя через кромку низины к ближайшим скалам. Там стояли вольнаибы и статическими уплотнителями пробивали шахту в песке.
— Позвольте мне взять ваш мешок, повелитель? — спросил Айдахо.
— Мне не тяжело, Дункан.
— У вас нет щита. Не желаете ли надеть мой? — Айдахо посмотрел на далекие скалы. — Не похоже, что они снова используют бластеры.
— Оставь его себе, Дункан. Твоя правая рука для меня вполне надежный щит.
Джессика заметила, что похвала подействовала — Айдахо выпрямился и придвинулся ближе к Полю. Как мой сын хорошо научился обращаться с людьми! 
Вольнаибы вытащили каменную заглушку. Открылся тщательно замаскированный лаз в каменное нутро пустыни.
— Сюда, — сказал один из вольнаибов и по каменным ступенькам повел их в темноту.
За ними задвинулась маскировочная заслонка. Лунный свет погас. Вместо него тускло замерцало зеленоватое сияние, освещая ступени, каменные стены, поворот влево. Со всех сторон их окружали вольнаибы в длинных бурках и джуббах, которые тоже спускались вниз. Они завернули за угол. Следующий коридор с наклонным полом вел в грубо выбитую в скале пещеру.
Перед ними стоял:-Каинз. Капюшон его джуббы был откинут назад. На горловине защитного влагоджари отражались зеленые блики. Борода и длинные волосы спутаны. Синие глаза без белков казались под тяжелыми бровями почти черными.
Во время встречи в пустыне Каинз недоуменно спрашивал сам себя: Почему я помогаю этим людям? В жизни я не решался на более рискованный шаг. Они могут меня погубить. 
Позже, внимательно разглядывая Поля, он увидел мальчика, забывшего про свое детство и ставшего взрослым. Мальчика, который ничем не выдавал своего горя, подавил в себе все чувства, кроме одного — он теперь герцог. И в то же мгновение Каинз понял, что род Атрейдсов не погиб, он существует и держится на этом вот юноше. Это был факт, с которым нельзя не считаться.
Джессика окинула взглядом пещеру, все подмечая острым бен-джессеритским глазом: лаборатория, построенная давно, на старинный манер, в гражданских целях.
— Это одна из императорских опытных биостанций, которые так хотел заполучить мой отец, — сказал Поль.
Хотел заполучить его отец,  повторил про себя Каинз.
Он снова удивился самому себе. Не глупо ли я поступаю, помогая им? Зачем мне это надо? Куда проще было бы выдать их сейчас Харконненам, чтобы меня никто ни в чем не заподозрил. 
Следуя примеру матери, Поль изучал комнату. С одной стороны — пульт управления, остальные стены гладкие, простая скала. На пульте приборы: поблескивают панели, мигают индикаторы, переливаются световоды. В воздухе явственно чувствуется запах озона.
Несколько вольнаибов прошли в дальний угол пещеры, и оттуда послышались новые звуки: зачихал двигатель, заскрипели передаточные ремни и приводы.
Оглядевшись, Поль увидел у одной из стен составленные штабелем клетки с маленькими зверьками.
— Ты правильно угадал, — заговорил Каинз. — Для чего ты стал бы использовать такую базу, Поль Атрейдс?
— Чтобы сделать эту планету местом, пригодным для жизни, — ответил Поль.
Возможно, как раз поэтому я им и помогаю,  подумал Каинз.
Шум двигателя резко оборвался. Стало очень тихо. Внезапно в одной из клеток кто-то тоненько пискнул. И тут же, словно смутившись, смолк.
Поль снова обернулся к клеткам, стараясь разглядеть зверьков — летучие мыши, маленькие, с бурыми крыльями. Вдоль стены тянулись шланги и, разветвляясь, подходили к каждой клетке — система питания.
Из темного угла пещеры появился вольнаиб и обратился к Каинзу:
— Лит, генератор поля вышел из строя. Я больше не могу обеспечивать защиту от обнаружителей.
— Ты сможешь его починить?
— Не слишком быстро. Запчасти… — он пожал плечами.
— Да, — кивнул Каинз. — Что ж, обойдемся без генератора. Подготовь ручной насос, будем закачивать воздух с поверхности вручную.
— Сию минуту, — и вольнаиб снова скрылся в темноте.
Кайнз опять обернулся к Полю:
— Ты хорошо ответил.
Джессика отметила новые, рокочущие интонации в голосе планетолога. Это был царственный голос, голос человека, привыкшего повелевать. Не ускользнуло от нее и то, как к нему обратились: Лит. Лит — это другое, вольнаибское лицо, второе «я» Императорского планетолога.
— Мы весьма обязаны вам за помощь, доктор Каинз, — сказала она.
— М-м-м, ладно, потом, — буркнул тот и кивнул одному из своих спутников: — Пряный кофе в мои покои, Шамир.
— Сию минуту, Лит.
Каинз указал рукой в сводчатый проход в боковой стене пещеры:
— Прошу.
Джессика с достоинством кивнула, перед тем как шагнуть туда. Она заметила, как Поль подал знак Айдахо, приказывая ему остаться на страже.
Короткий проход, длиной не более двух шагов, упирался в тяжелую дверь, за которой находилось залитое золотистым светом помещение. Проходя мимо двери, Джессика прикоснулась к ней рукой и к своему величайшему изумлению обнаружила, что это сталистый пластик.
Поль вошел следом и сбросил вещмешок на пол. Он услышал, как за ним закрылась дверь, и принялся осматривать помещение — примерно восемь на восемь метров, вместо стен — голая скала чуть красноватого оттенка. Справа — металлические шкафы, забитые папками, посреди комнаты — круглый стол с белой стеклянной столешницей, в которую вкраплены желтые пузырьки. Вокруг стола — четыре поплавковых стула.
Каинз прошел за спиной Поля и придвинул Джессике стул. Она села, наблюдая за тем, как сын осматривает комнату.
Поль мешкал, продолжая стоять. Легкая неравномерность в движении воздуха подсказывала ему, что где-то справа, за шкафами, должен быть потайной выход.
— Может, присядешь, Поль Атрейдс? — спросил Каинз.
Как тщательно он избегает называть меня герцогом,  подумал Поль. Тем не менее он сел и, не проронив ни слова, наблюдал, как усаживается Каинз.
— Значит, ты чувствуешь, что Аракис мог бы стать раем, — начал планетолог. — Однако Империя присылает сюда только хорошо обученных головорезов, охотников за пряностями!
Поль поднял большой палец с герцогским перстнем.
— Вы видите это кольцо?
— Да.
— Вы знаете, что оно означает?
Джессика резко обернулась к сыну.
— Поскольку труп твоего отца погребен под руинами Аракина, — ответил Каинз, — формально ты герцог.
— Я — солдат Империи, — уточнил Поль. — Формально — я один из головорезов.
Каинз помрачнел:
— Даже сейчас, когда над телом твоего отца стоят императорские сардукары?
— Сардукары — это одно, официальный источник моей власти — другое.
— На Аракисе по другим признакам решают, кто здесь облечен властью, — возразил Каинз.
Джессика перевела на него взгляд: В голосе этого человека слышен металл. Его не так-то легко переспорить… А металл нам сейчас очень нужен. Поль затеял опасное дело. 
— Появление на Аракисе сардукаров говорит только о том, что наш возлюбленный Император боялся моего отца, — продолжал Поль. — Теперь я постараюсь сделать так, чтобы Падишах-Император боялся…
— Мальчик, — оборвал его планетолог, — есть вещи, в которые тебе…
— Обращаясь ко мне, полагается говорить «повелитель» или «милорд», — сказал Поль.
Помягче!  подумала Джессика.
— …повелитель, — добавил Каинз.
— Я — живой упрек Императору. Я — живой упрек всем, кто видит в Аракисе только свалку для отходов производства пряностей. Пока я жив, я останусь таким упреком, я застряну у них в глотках, пока они не задохнутся и не подохнут.
— Красивые слова! — возразил планетолог.
Поль в упор уставился на него. Наконец он сказал:
— Здесь у вас существует легенда про Лизан аль-Гаиба, Голос из Внешнего Мира, того, кто поведет вольнаибов в рай. Ваши люди…
— Предрассудки.
— Возможно, — согласился Поль. — А может быть, и нет. Иногда предрассудки имеют странные корни. И странные последствия.
— У тебя есть план? — снова не дал ему договорить Каинз. — Говори прямо, куда ты клонишь… повелитель.
— Могли бы ваши вольнаибы обеспечить меня надежными доказательствами того, что здесь побывали сардукары, переодетые в форму Харконненов?
— Допустим.
— Император снова передает власть на Аракисе Харконненам. Возможно, даже Зверю-Раббану. Ну и пусть. Раз уж он позволил себя втянуть в подобные грязные дела, он не сможет отрицать свою вину. Так пусть узнает, что ему грозит разбирательство на Совете Ассамблеи за нарушение Великой Конвенции.
— Поль! — воскликнула Джессика.
— Ну, допустим, Ассамблея рассмотрит твой запрос, — сказал Каинз. — Что из этого последует? Только одно: чудовищная война между Империей и Великими Домами.
— Хаос, — добавила Джессика.
— Но я передам свой запрос на рассмотрение Императору, — продолжал Поль, — и предложу ему способ избежать хаоса.
— Шантаж? — сухо спросила Джессика.
— Как средство управления государством, — подхватил Поль. — Твои слова, мама.
Джессика уловила в его голосе горечь.
— У Императора нет сыновей, только дочери, — продолжал он.
— Ты метишь на трон? — спросила Джессика.
— Император не рискнет сотрясти основы Империи всеобщей войной. Планеты начнут рваться на части, воцарится всеобщая смута… — нет, на это он не пойдет.
— Ты затеваешь рискованную игру, — сказал Каинз.
— Чего Великие Дома Ассамблеи боятся больше всего на свете? — спросил Поль. — Того, что происходит сейчас на Аракисе: что сардукары посворачивают им шеи одному за другим. Вот ради чего они объединились в Ассамблею. Вот в чем суть Великой Конвенции. Только объединившись, они смогут противостоять войскам Императора.
— Но они…
— Они боятся именно этого, — продолжал Поль. — Само слово «Аракис» будет звучать для них тревожным набатом. Каждый из них представит себя на месте моего отца — отрезанным от остальных и убитым.
— Из его плана что-нибудь получится? — обратился к Джессике Каинз.
— Я не ментат, — ответила она.
— Но вы — бен-джессеритка.
Джессика бросила на него испытующий взгляд и сказала:
— В его плане есть сильные стороны, а есть слабые… как в любом плане на этом этапе. План важно не только хорошо задумать, но и хорошо исполнить.
— «Закон — вот высшая мудрость», — процитировал Поль. — Так написано над дверью в тронный зал. Я собираюсь показать Императору, что такое закон.
— Я не вполне уверен, что мог бы довериться человеку, у которого в голове рождаются подобные планы, — сказал Каинз. — У Аракиса есть собственный план, как…
— Когда я буду на троне, — оборвал его Поль, — я по мановению руки смогу превратить Аракис в рай. Вот та монета, которой я собираюсь расплатиться за ваши услуги.
Каинз сразу напрягся:
— Я не торгую своей верностью, повелитель. 
Пристально рассматривая его через стол, Поль встретился с холодным сиянием синих глаз, внимательно вгляделся в повелительное выражение окаймленного бородой лица, Кривая улыбка мелькнула на его губах, и он произнес:
— Хорошо сказано. Приношу свои извинения.
Каинз выдержал взгляд Поля и ответил:
— Никто из Харконненов никогда не признавал своих ошибок. Возможно, вы, Атрейдсы, и не похожи на них.
— Это большой пробел в их образовании. Вы сказали, что не торгуете собой, но мне кажется, я знаю, от какой монеты вы все-таки не откажетесь. За вашу верность я предлагаю свою верность… всегда и во всем.
Мой сын обладает искренностью Атрейдсов,  подумала Джессика. Безграничной, порой до чудовищного наивной искренностью, но какая могучая сила в ней сокрыта! 
Она видела, что Каинза потрясли слова Поля.
— Что за вздор, — сказал планетолог. — Ты всего лишь мальчишка и…
— Я — герцог, — ответил ему Поль. — И я Атрейдс. Ни один Атрейдс никогда не нарушал подобной клятвы.
Каинз сглотнул слюну в пересохшем горле.
— Когда я говорю «всегда и во всем», — продолжал Поль, — я не оставляю для себя никаких лазеек. Я просто имею в виду, что готов отдать за вас жизнь.
— Повелитель! — воскликнул Каинз. Слово вырвалось из него словно нечаянно, и Джессика увидела, что он смотрит на ее сына не как на пятнадцатилетнего мальчика, но как на мужчину, как на человека, стоящего выше его. На сей раз Каинз в самом деле имел в виду то, что говорил.
В это мгновение он сам готов пожертвовать жизнью за Поля,  думала она. Как Атрейдсы умеют добиваться такого отношения к себе, причем добиваются легко и быстро? 
— Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказал планетолог. — Но Харконнены…
Дверь за спиной Поля начала медленно открываться. Он круто обернулся — за дверью шла настоящая бойня.
В коридоре мелькали перекошенные лица, раздавались крики, звенела сталь.
Одновременно с матерью Поль прыгнул к двери и увидел загородившего проход Айдахо. Воздух за его щитом дрожал, как марево, но сквозь него можно было разглядеть налитые кровью глаза и стиснутые зубы. Стальные молнии старались прорубить щит. Из пасти огнемета вылетела и отлетела отброшенная силовым полем огненная вспышка. Казалось, все небольшое пространство коридора заполнено мельканием клинков в руках Айдахо. Клинков, с которых капала кровь.
Каинз подскочил к Полю, и они вместе навалились на дверь. Поль в последний раз увидел еще стоявшего на ногах Айдахо, на которого со всех сторон наседали люди в харконненских мундирах. Он уже шатался, на его курчавых черных волосах алел кровавый венец смерти. Дверь захлопнулась. Раздался клацающий звук — Каинз задвинул засов.
— Пожалуй, я готов согласиться, — сказал Каинз.
— Кто-то засек ваши генераторы еще до того, как они отключились, — отозвался Поль. Он оттолкнул мать от двери и увидел в ее глазах отчаяние.
— Мне следовало бы заподозрить неладное, когда кофе не подали вовремя, — пробормотал планетолог.
— У вас есть здесь запасной выход. Вы позволите нам им воспользоваться?
Каинз глубоко вздохнул перед тем, как ответить:
— Как бы они ни старались, им не взломать дверь быстрее, чем за двадцать минут. Если, конечно, они не будут использовать лазерное оружие.
— Из бластеров они стрелять побоятся — у нас могут быть щиты, — сказал Поль.
— Это были сардукары в харконненской форме, — прошептала Джессика.
На дверь обрушились тяжелые ритмичные удары.
Каинз указал на шкаф у правой стены:
— Сюда.
Он подошел к нему, открыл дверцу и повернул спрятанную там ручку. Вся стена со шкафами отъехала в сторону. Перед ними разверзлась черная пасть тоннеля.
— Эта дверь тоже из сталистого пластика, — пояснил планетолог.
— Вы хорошо подготовились, — заметила Джессика.
— Мы восемьдесят лет жили под Харконненами.
Каинз шагнул в темноту. Они покорно двинулись следом. Планетолог закрыл за ними дверь.
В наступившем мраке Джессика увидела впереди на полу светящуюся стрелку.
За ее спиной раздался голос Каинза:
— Здесь мы расстанемся. Эта стена прочнее. Она выдержит около часа. Идите по стрелкам, вроде той, что здесь перед вами. Когда вы будете их проходить, они будут гаснуть. Стрелки проведут вас через лабиринт к другому выходу, там я спрятал махолет. Этой ночью через пустыню проносится песчаная буря. У вас есть только один шанс — догнать ее, войти в вихрь, вынырнуть на самую его вершину и постараться оседлать. Мои люди делают так, когда похищают махолеты. Если вам удастся удержаться наверху, вы останетесь в живых.
— А вы? — спросил Поль.
— Я постараюсь уйти другим способом. Если я попадусь… что ж, я по-прежнему Императорский планетолог. Я могу сказать, что вы взяли меня в заложники.
Бежим, как трусы,  подумал Поль. Но как иначе выжить, чтобы отомстить за отца?  Он оглянулся на дверь.
Джессика услышала, что он пошевелился, и сказала:
— Дункан мертв, Поль. Ты сам видел его рану. Ты ничем не мог бы ему помочь.
— Придет день, и я отплачу им за все, — сказал Поль,
— Только если вы сейчас поторопитесь, — вмешался Каинз.
Поль почувствовал его руку на своем плече.
— Я пошлю вольнаибов искать вас. Направление бури известно. А теперь поспешите, и пусть Великая Матерь пошлет вам быстроту и удачу.
Они услышали его удаляющиеся шаги — легкий шорох в темноте.
Джессика нащупала руку Поля и мягко притянула его к себе.
— Мы должны быть вместе, — сказала она.
— Да.
Он повел мать мимо первой стрелки, которая погасла сразу, как они коснулись ее. Впереди тускло замерцала вторая.
Они миновали и ее, увидели, как гаснет и она. В темноте показалась следующая.
Теперь они пустились бегом.
Планы внутри планов внутри планов,  думала Джессика. Частью чьего плана мы стали сейчас? 
Стрелки заставляли их огибать повороты, по сторонам иногда тускло светились боковые ходы. Начался небольшой уклон, потом — пологий подъем до самого конца. Наконец под ногами оказались ступеньки, они обогнули угол и с разбегу наткнулись на мерцающую во мраке стену с темной ручкой на уровне глаз.
Поль нажал на ручку.
Стена плавно распахнулась внутрь, как легкая дверь на хорошо смазанных петлях. Перед ними была залитая светом пещера, выбитая в скале. Посередине стоял приземистый махолет. За ним — серая стена, а на ней нарисован контур двери.
— Интересно, куда направился Каинз? — спросила Джессика.
— Он поступил, как опытный командир партизанского отряда. Разделил нас на две группы и устроил все так, чтобы не знать, где мы находимся, на случай, если он попадет в плен. Он ведь и в самом деле не будет этого знать.
Поль потянул мать за собой и обратил внимание на пыль, которая поднялась у них из-под ног.
— Здесь давно уже никто не бывал, — заметил он.
— Мне показалось, он уверен, что вольнаибы нас найдут, — сказала она.
— Я разделяю эту уверенность.
Поль отпустил ее руку, подошел к махолету, открыл левую дверцу и сунул вещмешок за сиденье.
— Хорошо оборудованная машина, — заметил он. — Есть даже дистанционное управление дверью и освещением. Восемьдесят лет под Харконненами приучили их ничего не упускать из вида.
Джессика подошла к махолету с другой стороны и облокотилась на него, чтобы отдышаться.
— Харконнены просто-напросто перекроют весь этот район, — сказала она. — Они не дураки.
Она сосредоточилась и подключила свое восприятие расстояния:
— Буря, которая нам нужна, вон там, — она показала направо.
Поль кивнул. Он изо всех сил старался подавить внезапно возникшее желание расслабиться. Он знал, чем оно вызвано, но от этого ему было не легче. В какой-то момент этой ночи он провалился из состояния решимости и всезнания в полную неопределенность. Он знал все о бескрайнем времени-пространстве вокруг него, но точка «здесь—сейчас» оставалась для него тайной. Как будто Поль Атрейдс, на которого он смотрел со стороны, вдруг пропал за поворотом в широкой аллее. От аллеи отходило бессчетное множество дорожек, на некоторых из них он мог появиться снова, но на других — и их было гораздо больше — не мог.
— Чем дольше мы выжидаем, тем лучше они успеют приготовиться, — продолжала Джессика.
— Залезай внутрь и пристегни ремень, — ответил Поль.
Он влез с другой стороны, все еще борясь с ощущением, что находится в той самой мертвой зоне — недоступной его дару предвидения. Он вдруг понял, и это понимание потрясло его, что уже привык полагаться на свою проницающую прошлое и будущее память и стал из-за этого уязвимее перед лицом реальной опасности.
«У того, кто доверяет только глазам, остальные чувства слабеют». Это было одним из основных правил Бен-Джессерита. Поль понял, что это как раз его случай, и дал зарок никогда больше не попадаться в подобные ловушки… если, конечно, сумеет выбраться из этой.
Он защелкнул на себе ремень безопасности, увидел, что мать уже пристегнулась, и осмотрел машину. Крылья были установлены на полный размах, на тонких металлизированных перепонках ни единой складки. Он прикоснулся к клавише втягивания, проследил, насколько укоротились крылья — подготовка к реактивному старту, как его учил Джерни Халлек. Стартер плавно подался под ногой. Выключились двигатели и загорелись панели приборов на пульте управления. Тихонько зашипели турбины.
— Ты готова? — спросил он мать.
— Да.
Он нажал кнопку дистанционного управления освещением.
Их поглотила темнота.
В слабом мерцании приборов его скользнувшие над пультом пальцы показались тенью. Он включил дистанционное управление дверью. Впереди послышался скрежещущий звук. Потом — шуршание оползшего песка, и все стихло. Пыльный ветер коснулся щек Поля. Он захлопнул дверцу кабины и ощутил упругое сопротивление воздуха.
Там, где была стена-дверь, показался четкий прямоугольник усыпанного звездами неба. В свете звезд казалось, что они стоят над темным морем, по которому разбегаются песчаные волны.
Поль нажал подсвеченный зеленым огоньком тумблер автоматического старта. Крылья резко ушли назад и вниз, и махолет приподнялся. Крылья дернулись еще раз и застыли в поднятом положении. Включилась реактивная тяга.
Пальцы Джессики незаметно пробежали по ручкам пульта управления, и она почувствовала облегчение от уверенных действий сына. Ей было страшно, но радостно. Теперь вся наша надежда на выучку Поля,  подумала она. На его ловкость и молодость. 
Поль увеличил реактивную тягу. Махолет дернулся, их вдавило в кресла, и, миновав черный прямоугольник стены, они поднялись к звездам. Поль выдвинул крылья и прибавил скорость. Несколько взмахов — и они взмыли над скалами, их острые гребни и уступы отливали серебром в свете звезд. Справа над горизонтом показалась пыльно-красная вторая луна, осветив высокий перекрученный жгут песчаной бури.
Руки Поля плясали над приборной доской. Крылья втянулись, как у заходящего на посадку майского жука, Махолет входил в глубокий вираж, и сила тяжести все больше вдавливала их в кресла.
— Позади нас огни. Это шлейфы реактивных двигателей, — сказала Джессика.
— Вижу.
Поль двинул вперед рукоять тяги.
Махолет подпрыгнул, как испуганный зверь, и взял курс на юго-запад, в сторону бури, туда, где простиралась бескрайняя пустыня. Поль увидел внизу редкие тени, говорившие о том, что скалы оставались позади и что впереди дюны. Вытянутые, как женские пальчики, тени сплетали пятнистый узор — дюны плавно переходили одна в другую.
Высоко над горизонтом поднималась, заслоняя звезды, отвесная стена — буря.
Что-то ударило в борт махолета.
— Ядро! — воскликнула Джессика. — Нашли чем стрелять!
Она увидела, как злорадно осклабился Поль:
— Ага! Боятся применять лазеры!
— Но ведь у нас нет щитов!
— А им откуда знать?
Еще один удар сотряс махолет.
Поль крутнулся на сиденье, оглядываясь назад:
— Похоже, только у одного из них хватает скорости не отставать от нас.
Он снова повернулся вперед и стал всматриваться в высокую стену бури, которая вырастала прямо перед ними. Она казалась угрожающе плотной, точно каменной.
— Снаряды, мины, ракеты — все древние виды оружия мы дадим в руки вольнаибов, — шептал Поль.
— Буря, — сказала Джессика. — Может, нам лучше свернуть?
— Что с махолетом, который у нас на хвосте?
— Не отстает.
— Ну, держись!
Поль прижал крылья к бортам и круто взял влево. Перед ним с обманчивой медлительностью закипела песчаная стена. Чувствуя, как его щеки втягиваются от возросшего ускорения, он вошел в бурю.
Им показалось, что они плавно скользнули в большое и медленное облако пыли. Оно становилось все гуще и гуще, пока не заслонило собой и луну, и пустыню. Махолет превратился в длинный, шуршащий о песок сгусток темноты, внутри которого мерцали зеленоватые огоньки приборов на пульте управления.
В голове Джессики молнией пронеслось все, что она слышала о таких бурях: что они режут металл, как масло; разъедают человеческую плоть до костей, а потом стирают в порошок сами кости. Она чувствовала, как бьют в стальную обшивку пыльные вихри. Руки Поля метались над пультом управления, но машину продолжало швырять из стороны в сторону. Она увидела, как он отключил двигатели, и махолет резко задрал нос. Металл скрипел и дрожал мелкой дрожью. Раздался громкий скрежет.
— Песок! — закричала Джессика.
В свете приборов она увидела, как Поль отрицательно покачал головой:
— На этой высоте не может быть много песка.
Но Джессика чувствовала, что их все глубже затягивает в главный вихрь.
Поль до предела раскрыл крылья махолета и услышал, как они застонали от напряжения. Не отводя глаз от приборов, он управлял машиной почти инстинктивно. Самое главное — высота!
Скрежет стал тише.
Махолет начал заваливаться влево. Поль впился взглядом в светящийся шарик, внутри которого самописец вычерчивал кривую высоты, и изо всех сил старался выровнять машину.
Джессике, точно в бреду, представилось, будто они стоят на месте, а все вокруг движется. За окнами проплывали клочья бурой пыли, скрежетала обшивка — с какими могучими силами приходится им бороться!
Скорость ветра — семьсот или восемьсот километров в час,  думала она. Присутствие едкого адреналина в крови ощущалось почти физически. Я не должна бояться,  Джессика, беззвучно шевеля губами, начала проговаривать бен-джессеритское заклинание: «Страх — убийца разума». 
Постепенно многолетняя выучка начинала брать свое.
Вернулось спокойствие.
— На хвосте у нас сидит стая волков, — шептал Поль. — Спуститься мы не можем, сесть — не можем… и выше подняться тоже не получается. Как-то надо выкарабкаться…
Спокойствие ушло, как вода в песок. Джессика почувствовала, как начали стучать зубы, и изо всех сил стиснула челюсти. Потом услышала, что Поль тихим и ровным голосом повторяет заклинание:
— «Страх — убийца разума. Страх — это малая смерть. Страх несет с собой разрушение личности. Я не отворачиваюсь от моего страха. Я разрешаю ему пройти надо мной и сквозь меня. А когда он пройдет насквозь, я оглянусь и посмотрю на путь, по которому он ушел. Там, где был страх, теперь ничего нет. Остаюсь только я».

~ ~ ~

Скажи мне, кого ты презираешь, и я скажу тебе, кто ты.
Принцесса Ирулан, «Знакомство с Муад-Дибом».

— Они погибли, барон, — сказал Иакин Нефуд, начальник охраны. — Наверняка погибли — и мальчишка, и женщина.
Барон Владимир Харконнен сидел на поплавковой кровати в своих личных покоях. Эти покои и окружавшие их со всех сторон помещения, как матрешки, были вложены одно в другое и помещены в просторный космический фрегат, на котором барон приземлился на Аракис. Однако в его комнатах грубый металл скрывали гобелены, бархатные портьеры и дорогие произведения искусства.
— Погибли, — повторил начальник охраны. — Наверняка.
Барон поудобнее устроил свою громоздкую тушу на поплавках и принялся рассматривать эбалиновую статую играющего мальчика в нише напротив. Сон слетел с него. Он поправил маленький поплавок, спрятанный в жирных складках шеи, и посмотрел в сторону двери. Там, за единственной на всю спальню лампой-шаром, отделенный от него пентащитом, стоял капитан гвардии Иакин Нефуд.
— Они наверняка погибли, барон, — снова произнес он.
По тупо устремленным на него глазам барон сразу догадался о семуте. Очевидно, что, когда принесли донесение, капитан был под действием изрядной дозы своего любимого наркотика, а отрезвляющую таблетку, помогающую стряхнуть одурь, проглотил совсем недавно — может быть, как раз перед тем, как ворваться к нему.
— У меня есть подробные донесения.
Ткнуть бы его мордой в грязь,  подумал барон. Штыки, на которых держится государство, всегда должны быть как следует наточены. Сила и страх. И никаких поблажек. 
— Ты видел их трупы? — проревел барон.
Нефуд замялся.
— Ну?
— Милорд… видели, как их занесло в песчаную бурю… скорость восемьсот километров в час. Из такой бури никому не удавалось выйти живым. Никому, милорд. Одного из наших разнесло в щепки, когда он попробовал погнаться за ними.
Барон не сводил с Нефуда глаз, наблюдая, как у того начали подрагивать желваки и дернулся подбородок, когда капитан нервно сглотнул слюну.
— Ты видел трупы?
— Милорд…
— Тогда зачем ты ввалился ко мне? Греметь железом? — заорал барон. — Хочешь убедить меня в том, чего сам толком не знаешь? Или надеешься, что я похвалю тебя за тупость и дам очередное повышение?
Лицо капитана побелело, как обглоданная собакой кость.
Полюбуйтесь на этого ощипанного цыпленка,  подумал барон. Кто меня окружает? Сплошные бездари и бездельники. Если я сейчас рассыплю перед ним песок и скажу, что это зерно, он тут же начнет клевать. 
— Кто вас на них навел? Этот атрейдсовский Айдахо?
— Да, милорд.
Чуть в штаны не наделал со страха,  подумал барон и спросил:
— Они пытались бежать к вольнаибам, так?
— Да, милорд.
— Это все твое донесение, или ты можешь еще что-то добавить?
— В это дело оказался вовлечен Каинз, Императорский планетолог, милорд. Он присоединился к Айдахо при таинственных обстоятельствах, Я бы даже сказал — подозрительных  обстоятельствах.
— Так?
— Они… в общем, они вместе удрали в пустыню. Ясное дело, туда, где прятались мальчишка с мамашей. Мы слишком увлеклись погоней и потеряли несколько наших поисковых групп… видите ли, лазерно-щитовой взрыв…
— Сколько конкретно?
— Я… мы еще не выяснили, милорд.
Лжет. Видно, потери серьезные. 
— Этот императорский лакей, Каинз, он что, ведет двойную игру?
— Точно, милорд! Готов поклясться честью!
Нашел чем клясться! 
— Убрать, — приказал барон.
— Милорд! Каинз — Императорский планетолог.  Только Его Величество…
— Значит, устроить несчастный случай,
— Милорд, когда мы накрывали это вольнаибское гнездо, там вместе с нашими были и сардукары. Они-то и захватили Каинза и держат его сейчас у себя.
— Выцарапай его оттуда. Скажи, что я хочу его допросить.
— А если они упрутся?
— Не упрутся, если будешь правильно действовать.
Нефуд нервно сглотнул.
— Да, милорд.
— Он должен умереть, — рявкнул барон. — Этот человек помогал моим врагам.
Нефуд переступил с одной ноги на другую.
— Ну?
— Милорд, у сардукаров под арестом еще кое-кто… Я подумал, вам может быть интересно… Они взяли в плен командира герцогских штурмовиков.
— Хайвата? Суфира Хайвата?
— Хайвата, милорд. Я собственными глазами видел.
— Не верю. Это невозможно!
— Они сказали, что оглушили его прикладом. В пустыне, когда он был без щита. На вид он цел. Если бы мы его тоже смогли выцарапать, то я бы ему устроил…
— Что ты мелешь, кретин! Это же ментат! Ментатами не разбрасываются… Он уже заговорил? Как он объясняет свое поражение? Знает ли он… хотя, нет.
— Он говорит только одно — обвиняет леди Джессику в том, что она их предала.
— Ага…
Барон снова опустился на подушки и задумался. Потом спросил:
— Ты уверен? Может, кого-то еще?
— Он сказал это при мне, милорд.
— Тогда пусть думает, что она еще жива.
— Но милорд…
— Помолчи. Приказываю — с Хайватом обходиться мягко. Запрещаю что-либо говорить ему о настоящем предателе, покойном докторе Юхе. Пускай думает, что Юх погиб, защищая герцога. К тому же это в самом деле почти так. Мы, в свою очередь, постараемся укрепить его подозрения в адрес леди Джессики.
— Милорд, я не…
— Знаешь, как управляют ментатом, Нефуд? С помощью информации. Ложная информация — ложные результаты.
— Да, милорд, но…
— Как он себя чувствует? Есть, пить не хочет?
— Милорд, Хайват пока еще в руках сардукаров!
— Да. В самом деле. Но сардукары не меньше моего хотят получить от него информацию. Я кое-что понял о наших союзниках, Нефуд. Они не слишком сильны в политике. И сдается мне, что это неспроста. Так надо Императору. Да. Императору. Напомни-ка командиру сардукаров о моей способности выколачивать нужные сведения даже из самых молчаливых пленников.
Вид у Нефуда был очень несчастный.
— Да, милорд.
— Скажешь командиру сардукаров, что я хочу устроить Каинзу и Хайвату очную ставку и натравить их друг на друга. Мне кажется, он должен на это клюнуть.
— Да, милорд.
— А когда они будут в наших руках… — барон потер руки.
— Милорд, но сардукары потребуют, чтобы при допросе присутствовал их наблюдатель.
— Уверен, Нефуд, что мы в силах устроить несчастный случай для любого нежелательного наблюдателя.
— Понял, милорд. Как раз тот несчастный случай, который мы собирались устроить для Каинза.
— Для всех: для Каинза и для Хайвата. Но в действительности несчастным он окажется только для Каинза. А Хайват мне нужен. Да, нужен.
Нефуд поморгал и проглотил слюну. Казалось, он хотел задать вопрос, но никак не мог решиться.
— Хайвату давать есть и пить, — продолжал барон. — Обращаться мягко, участливо. В воду ему подмешаешь замедленный яд — тот, что изготовил покойный Питтер де Вриз. И проследишь, чтобы с этого момента в пищу ему регулярно добавлялось противоядие… пока я не дам других распоряжений.
— Противоядие, хорошо, — Нефуд покачал головой. — Но…
— Не будь олухом, Нефуд. Герцог чуть не прикончил меня газом из своего фальшивого зуба. В итоге я лишился своего самого ценного ментата — Питтера. Мне нужна замена.
— Хайват?
— Хайват.
— Но…
— Ты хочешь сказать, что Хайват душой и телом предан Атрейдсам. Правильно, но Атрейдсы мертвы. Теперь мы должны покорить его сердце. Нужно убедить его, что он не виновен в гибели герцога. Что все это происки ведьмы из Бен-Джессерита. Господин Хайват был замечательным человеком, но, к сожалению, страсти затуманили его разум. Ментаты, Нефуд, получают подлинное наслаждение только от бесстрастных рассуждений. Он будет наш, Нефуд. Мы завоюем грозного Суфира Хайвата.
— Завоюем Хайвата. Да, милорд.
— Хайвату просто не повезло: из-за глупости его господина ему не предоставляли возможности воспарить к вершинам утонченных логических рассуждений. А это — неотъемлемое право ментата. Он — ментат и увидит в наших доводах зерно истины. Герцогу было просто не по карману содержать шпионов высокого класса, чтобы они поставляли ему требуемую информацию, — барон выпучил глаза на капитана охраны. — Давай не будем обманывать себя, Нефуд. Правда иногда бывает очень мощным оружием. Мы знаем, почему мы переиграли Атрейдсов. И Хайват тоже знает. Просто мы богаче.
— Богаче. Да, милорд.
— Мы переманим к себе Хайвата. Мы спрячем его от сардукаров. А в запасе у нас всегда будет… противоядие, которого мы можем лишить его в любую минуту. Другого средства против замедленного яда нет. А главное, Нефуд, Хайват ни о чем не будет подозревать. Противоядие не обнаружить ничем, даже ядоловом. Он может проверять свою пищу сколько ему вздумается, но не найдет никаких следов яда.
Глаза Нефуда расширились — он начал понимать.
— Отсутствие чего-либо, — пояснил барон, — может оказаться таким же смертельным, как и присутствие. Отсутствие воздуха, а? Отсутствие воды? Отсутствие чего угодно, к чему ты привык. Соображаешь?
Нефуд снова проглотил слюну,
— Да, милорд.
— Тогда займись делом. Разыщи командира сардукаров, и пускай все закрутится, как мы решили.
— Сию минуту, милорд. — Нефуд поклонился, развернулся и выбежал вон,
Хайват на моей стороне!  думал барон. Сардукары мне его отдадут. Если они что-то и заподозрят, так только то, что я хочу его уничтожить. А я сделаю так, чтобы их подозрения подтвердились. Кретины! Один из самых опасных ментатов во всей истории человечества — ментат, специально обученный убивать. А они швырнут его мне, как старую куклу, с которой можно поиграть и выбросить. Они еще увидят, на что способна такая кукла! 
Барон потянулся к пологу поплавковой постели и нажал кнопку звонка, вызывая своего старшего племянника, Раббана. Потом уселся поудобнее и улыбнулся.
Атрейдсы погибли! 
Олух-капитан прав, сомнений быть не может. Всем известно, что там, где прошла аракианская песчаная буря, не остается ничего живого. Махолет и тех, кто в нем был, искать бесполезно. И женщина, и мальчишка уже мертвы. Взятки, сунутые кому надо, космический десант немыслимых масштабов, доставивший на планету чудовищное количество военной техники… скромные донесения, тщательно составленные специально для ушей Императора, — и идеально продуманный заговор принес наконец впечатляющий результат! 
Сила и страх, страх и сила! 
Барон ясно видел, что случится потом. Придет день, и один из Харконненов станет Императором. Пусть не он сам, пусть не его собственный отпрыск. Но Харконнен. Конечно же, не Раббан, который сейчас сюда явится. Но младший брат Раббана. Молодой Фейд-Рота. В мальчике была черточка, которая восхищала барона: изощренная жестокость.
Смышленый малыш,  думал барон. Еще годик-другой — ему исполнится семнадцать, и я буду знать точно, тот ли это человек, с помощью которого Дом Харконненов сможет заполучить трон. 
— Милорд барон.
Перед дверным пентащитом спальни барона стоял невысокий человек, с полным лицом, с бычьей шеей и по-харконненски узко посаженными глазами. Достаточно плотного сложения, он с первого взгляда производил впечатление человека, который со временем не сможет нести свой собственный жир и однажды наденет поплавковый пояс.
Гора мяса с мозгами бульдозера,  думал барон. Мой племянничек, уж конечно, не ментат… не Питтер де Вриз. Но, может, сейчас мне это только на руку. Если я предоставлю ему свободу действий, он все здесь сотрет в порошок. Ух, как его возненавидят на Аракисе! 
— Дорогой мой Раббан, — начал барон. Он отключил пентащит, но с подчеркнутой предусмотрительностью включил свой личный щит на полную мощность, так, чтобы в свете лампы-шара было видно напряженное дрожание воздуха вокруг его кровати.
— Вы меня звали? — спросил Раббан. Он вошел в комнату, посмотрел на марево вокруг ложа, поискал глазами стул и не нашел.
— Подойди ближе, чтобы я лучше тебя видел.
Раббан сделал еще шаг и подумал, что проклятый старик наверняка убрал все стулья нарочно, чтобы заставить посетителей стоять.
— Атрейдсы погибли, — сказал барон. — Последние из них. Вот почему я призвал тебя на Аракис. Планета снова твоя.
Раббан прищурился.
— Но ведь вы собирались назначить Питтера де Вриза.
— Питтер тоже погиб.
— Питтер?
— Питтер.
Барон снова включил дверной щит, чтобы ничто не могло проникнуть в комнату.
— Вам надоело его терпеть? — спросил Раббан.
Его голос звучал вяло и невыразительно в перекрытом силовыми полями помещении.
— Это тебя я скоро устану терпеть, понял? — заорал на племянника барон. — Ты что, вообразил, будто я мог уничтожить Питтера, словно поганую безделушку! — он щелкнул жирными пальцами. — Вот так, да? Не считай меня дураком, племянничек. Тебе очень плохо придется, если ты еще хоть раз, словом или делом, намекнешь, что я настолько глуп.
В сощуренных глазках Раббана отразился страх: он знал, как будет действовать барон во внутрисемейных делах. Казнить он, конечно, не казнит, если не будет открытого бунта или подстрекательства к нему. Но наказать может очень жестоко.
— Простите меня, милорд барон, — прошептал он и опустил глаза, чтобы скрыть раздражение и одновременно создать видимость смирения и покорности.
— Нечего играть со мной в кошки-мышки, Раббан!
Раббан, не поднимая глаз, нервно сглотнул.
— У меня есть правило, — продолжал барон, — никогда никого не уничтожать необдуманно. Тем более если это может произойти само собой, естественным путем. Все твои действия всегда должны подчиняться самой главной цели, старайся только как следует уяснить себе — в чем твоя цель!
Раббан не смог подавить раздражения:
— Но предателя-то, Юха, вы ведь убили. Я сам видел труп, когда прилетел сюда прошлой ночью.
Племянник уставился на дядю, вдруг испугавшись собственных слов.
Но барон только улыбнулся.
— С опасным оружием надо обращаться осторожно. Доктор Юх был предателем. Он выдал мне герцога, — в голосе барона зазвучала властная сила. — Я подчинил себе доктора школы Сак! Доктора закрытой школы! Ты понимаешь, что это значит? Но такое оружие может стать неуправляемым. Я убрал его не случайно.
— А Император знает, что доктор из Сака работал на вас?
Провокационный вопрос,  подумал барон. Может, я недооценивал своего племянника? 
— Император еще об этом не знает. Но сардукары наверняка ему доложат. Так вот, прежде чем они это сделают, я направлю свой рапорт по каналам компании АОПТ. Я сообщу ему, что по счастливой случайности  мне удалось разоблачить доктора, который только притворялся, будто принимал Императорскую клятву. Лжедоктора, понимаешь? Всем известно, что клятву школы Сак нарушить нельзя, и в этом никто не должен сомневаться.
— А-а-а, понял, — пробормотал Раббан.
Надеюсь. Надеюсь, что понял, насколько важно, чтобы все оставалось в тайне.  Барона вдруг удивило собственное поведение. Зачем я это сделал? Чего ради я вдруг расхвастался перед моим тупоумным племянником, человеком, которого я собираюсь использовать и выбросить?  Барон рассердился на себя. У него возникло чувство, словно его предали.
— Это должно оставаться в тайне, — сказал Раббан. — Конечно.

Барон вздохнул.
— На этот раз, дорогой племянник, я дам тебе другие инструкции в отношении Аракиса. Раньше, когда ты здесь правил, я держал тебя в строгой узде. Теперь мне нужно от тебя только одно.
— Милорд?
— Доход.
— Доход?
— Как ты думаешь, Раббан, сколько мы истратили на доставку такой прорвы военной техники на Аракис? Ты можешь хотя бы приблизительно представить, сколько содрала с нас Гильдия?
— Наверное, много?
— Много!
Барон ткнул жирной рукой в племянника.
— Если с сегодняшнего дня ты начнешь выжимать из Аракиса все до последнего цента, то через шестьдесят лет мы только-только возместим наши расходы!
Раббан разинул рот, потом закрыл его, не издав ни звука.
— Много, — фыркнул барон. — Проклятая монополия Гильдии на космические перевозки разорила бы нас подчистую, если бы я не начал готовиться еще много лет назад. Тебе полезно будет узнать, Раббан, что мы оплатили все расходы. Даже сардукаров мы перевозили за свой счет.
И уже не в первый раз барон подумал, что, возможно, настанет день, когда ему удастся переиграть Гильдию. Они вели себя с потрясающей наглостью: сначала выматывали клиента так, что он соглашался на все их условия, потом зажимали его в кулак и начинали тянуть — плати за это, плати за то, плати, плати, плати…
А на военные экспедиции они заламывали попросту немыслимые цены. Агенты Гильдии масляно улыбались и говорили одно и то же: «Наценка за риск». И каждый раз, когда удастся внедрить к ним своего человека, они внедряют к тебе двоих.
Кошмар! 
— Значит, доход, — сказал Раббан.
Барон опустил руку, сжал ее в кулак и медленно, выразительно произнес:
— Ты должен вы-жи-мать.
— А пока я буду выжимать,  мне позволено все?
— Все.
— Милорд, вы привезли с собой пушки… Мог бы я…
— Артиллерию я забираю.
— Но ведь…
— Такие игрушки тебе ни к чему. Их смысл был в неожиданности, а теперь они бесполезны. Мы должны экономить металл. Все равно артиллерия против щитов бессильна. Это была просто военная хитрость. Мы рассчитали, что на этой дурацкой планете людям герцога отступать некуда, кроме как в скалы, в ущелья. Там мы их и законопатили.
— У вольнаибов-то нет щитов.
— Если хочешь, оставь себе несколько лазерных орудий.
— Да, милорд. Значит, руки у меня развязаны.
— На то время, пока ты будешь выжимать Аракис.
— Я понял, милорд, — расплылся в улыбке Раббан.
— Все ты не поймешь никогда, — буркнул барон. — Давай-ка расставим все по своим местам. Что ты действительно  понял, так это как  выполнить мой приказ. А известно ли тебе, племянник, что население планеты по меньшей мере пять миллионов человек?
— Разве милорд забыл, что я прежде был здесь его генерал-губернатором? И если милорд простит мне мою дерзость, то его оценка очень занижена. На самом деле очень трудно сосчитать население, разбросанное по степям и горным долинам. А если еще принять во внимание вольнаибов…
— Вольнаибы не стоят того, чтобы их принимали во внимание!
— Простите меня, милорд, но сардукары думают по-другому.
Барон нахмурился и уперся взглядом в племянника:
— Тебе что-то известно?
— Когда я прибыл прошлой ночью, милорд изволил отдыхать. Я… осмелился позволить себе связаться кое с кем из офицеров, которые… ну из старых знакомых. Их посылали с сардукарами вместо проводников. Так они рассказали, что банда вольнаибов устроила засаду. Они окружили отряд сардукаров где-то на юго-востоке и вырезали всех до единого,
— Вырезали сардукаров?
— Да, милорд.
— Это невозможно!
Раббан пожал плечами.
— Вольнаибы побеждают сардукаров! — ухмыльнулся барон.
— Я только повторяю то, что мне рассказали. По моим сведениям, именно эта банда вольнаибов захватила в плен знаменитого герцогского Суфира Хайвата.
— Так-так, — барон кивнул и улыбнулся.
— По-моему, это правда, — настаивал Раббан. — Вы не представляете, милорд, сколько сложностей было всегда с этими вольнаибами.
— Возможно. Но те, про кого рассказывали твои старые знакомые, не вольнаибы. Наверняка это люди Атрейдсов, натасканные Суфиром Хайватом и переодетые в вольнаибов. Иного быть не может.
Раббан снова пожал плечами:
— Не знаю, сардукары считают, что это вольнаибы. Они уже снарядили карательные отряды и собираются устроить хороший погром.
— Отлично!
— Но…
— По крайней мере, сардукарам будет чем заняться. Зато мы скоро заполучим Суфира Хайвата. Я знаю это! Я чувствую! Ах, какой это будет день! Сардукары пусть гоняются по пустыне за горсткой бандитов, а настоящая награда окажется в наших руках!
— Милорд… — Раббан нахмурился и не находил, что сказать. — Мне всегда казалось, что мы недооцениваем вольнаибов — и их численность, и…
— Да плюнь ты на них! Бродяги, Нас должны заботить населенные места: города, деревни, поселки. Там ведь порядочно народу, а?
— Более чем, милорд.
— Они-то меня и беспокоят, Раббан.
— Беспокоят вас?
— Н-да. С девяноста процентами из них все в порядке. Зато среди остальных всегда найдутся… кто-нибудь из Младших Домов и тому подобное, люди с большим самомнением, которые ищут подвигов. Если кому-то из них удастся покинуть Аракис и рассказать о том, что здесь произошло… мне будет очень неприятно. Ты представляешь, насколько неприятно мне будет?
Раббан проглотил слюну.
— Ты должен немедленно принять меры. Из каждого Младшего Дома взять по заложнику. Любому, кто собирается покидать Аракис, накрепко вбить в голову, что здесь произошла обычная битва между Домами. Никакие сардукары в ней не участвовали, понятно? Герцогу, как полагается, предлагалось выбрать планету для жизни в изгнании, но произошел несчастный случай, и он умер, не успев принять предложение. А он уже почти согласился. Это легенда, и от нее ни на шаг в сторону. Любой слух о том, что здесь были сардукары, поднимать на смех.
— Если так угодно Императору, — тихо ответил Раббан.
— Так угодно Императору.
— А как же контрабандисты?
— Никто не верит контрабандистам, Раббан. Их терпят, но им не верят. Во всяком случае, тебе разрешается потратить некоторую сумму на взятки. Кроме того, можешь принять и другие меры. Можно не объяснять какие?
— Конечно, милорд.
— Итак, от тебя на Аракисе требуются две вещи, Раббан: доход и крепкая, безжалостная рука. Я запрещаю любые проявления жалости. Представляй этих мерзавцев теми, кто они есть — подлыми рабами, которые завидуют своим господам и помышляют только о том, чтобы взбунтоваться. С твоей стороны не должно быть никаких проявлений жалости или милосердия.
— А разве теперь уже разрешается поголовное истребление жителей целой планеты? — спросил Раббан.
— Поголовное истребление? — барон резко вскинул голову, выражая свое изумление. — Кто хоть слово сказал о поголовном истреблении?
— Я понял так, что вы собираетесь привезти с какой-нибудь планеты людей и заселить…
— Я сказал выжимать,  племянник, а не истреблять. Нечего попусту разбрасываться людьми, нужно только добиться безропотного послушания. Но для этого тебе придется прослыть кровопийцей, мой дорогой, — барон улыбнулся, и его жирное лицо приняло по-детски блаженное выражение. — Кровопийцей, который ни перед чем не останавливается. И ни к кому не проявляет милосердия. Милосердие — вздор! Легко подавить в себе милосердие, если у тебя в животе бурчит от голода, а горло пересохло от жажды. Ты должен всегда быть голоден, — барон погладил жирные складки под поплавками. — Как я.
— Все ясно, милорд.
Барон посмотрел по сторонам.
— Никаких вопросов, племянник?
— Только один, милорд: планетолог, Каинз.
— Ах, да, Каинз.
— Он служит Императору, милорд. Он может прилетать и улетать когда ему вздумается. К тому же он очень близок к вольнаибам… женат на вольнаибке.
— Завтра ночью Каинз умрет.
— Опасная затея, дядюшка, — убивать слугу Императора.
— А ты как думаешь, я чистыми руками сумел добиться всего, что у меня есть? — злобно буркнул барон и непристойно выругался. — Кроме того, тебе нечего бояться, что Каинз покинет Аракис. Не забывай, что он — прянохолик и без пряностей жить не может.
— Верно!
— Те, кто это понимает, не рискуют подвергать свою жизнь опасности, оставаясь без запаса пряностей. А Каинз наверняка понимает.
— Я об этом забыл, — ответил Раббан.
Они молча смотрели друг на друга. Наконец барон заговорил:
— Если понадобится, можешь на первый случай воспользоваться моими личными запасами. У меня было изрядно накоплено, но этот набег… атрейдсовские солдаты почти все уничтожили. Самоубийцы. Почти все, что мы приготовили на продажу.
— Да, милорд, — кивнул Раббан. Лицо барона просветлело.
— Итак, завтра утром ты собираешь своих старых аппаратчиков — всех, кто остался, и объявляешь: «Наш Несравненный Падишах-Император повелел мне взять во владение эту планету и покончить со всеми раздорами!»
— Я все понял, милорд.
— Ну, теперь, я думаю, ты действительно понял. Подробности обсудим завтра. А теперь ступай, я еще не доспал.
Барон выключил дверной щит и смотрел, как его племянник скрывается из виду.
Мозги, как у бульдозера,  думал он. Гора мяса с мозгами бульдозера. Здесь будет кровавое месиво, когда он возьмется за дело. Когда я пришлю им вместо него Фейд-Роту, его примут с распростертыми объятиями. Избавитель Фейд-Рота! Милостивый повелитель Фейд-Рота! Он спас нас от лютого зверя! Фейд-Рота — человек, за которым можно пойти и за которого не жаль умереть! К тому времени малыш научится, как держать людей в узде, не карая. Я уверен, что из него получится именно тот, кто мне нужен. Получится. А какие у него стройные ножки! Очень милый мальчик! 

~ ~ ~

Ему было всего пятнадцать лет, а он уже научился молчанию.
Принцесса Ирулан, «Детская история Муад-Диба».

Инстинктивно переключая клавиши и тумблеры на пульте управления, Поль начал понимать: он маневрирует между воздушных потоков внутри бури. Его сверх-ментатное сознание анализировало обстановку, учитывая малейшие воздействия: пылевые фонтаны, порывы ветра, сложные завихрения и отдельные вихри.
Затерявшаяся в черных смерчах кабина подсвечивалась изнутри зеленоватым сиянием приборной доски. Снаружи проносились клубы бурой пыли, на вид неотличимые один от другого, но Поль с помощью внутреннего чутья уже начинал видеть  сквозь сплошную пылевую завесу,
Я должен правильно выбрать вихрь,  думал он.
Он уже давно чувствовал, что сила бури пошла на убыль, но их по-прежнему здорово потряхивало. Поль дождался следующего вихря.
Он налетел внезапным порывом, встряхнувшим машину, как детскую погремушку. Поль преодолел страх и резко повел махолет влево.
Джессика угадала его маневр по индикатору курса.
— Поль! — пронзительно закричала она.
Вихрь развернул их, закрутил и начал бросать из стороны в сторону. Махолет вертелся, как щепка в водовороте. Вихрь то отпускал их, то снова затягивал. Над пыльным хаосом, в гуще которого билось маленькое двухкрылое пятнышко, светила красноватая вторая луна.
Поль поглядел вниз и увидел высокий столб смерча, выплюнувшего их из себя, увидел уходящую бурю, след которой извивался по пустыне, как сухая река. Далекие буро-серые полосы становились все меньше и меньше — махолет набирал высоту.
— Выбрались, — прошептала Джессика.
Поль развернул мерно машущую крыльями машину в сторону, противоположную движению бури, и осмотрел ночное небо.
— Пусть теперь ищут, — сказал он.
Джессика чувствовала, как колотится ее сердце. Она заставила себя успокоиться, оглянулась и поискала взглядом исчезнувшую вдалеке бурю. Чувство времени подсказывало ей, что их скачка верхом на вихрях продолжалась почти четыре часа, но в глубине сознания маячил другой ответ — полет длиной в жизнь, Ей казалось, что она родилась заново.
Как в заклинании,  подумала она. Мы не отворачивались от бури и не сопротивлялись. Мы позволили ей пройти над нами и сквозь нас. И вот она ушла, а мы остались. 
— Мне не нравится, как работают крылья, — сказал Поль. — Не тот звук. Должно быть, мы что-то повредили.
Пальцами, лежащими на ручках управления, он чувствовал неровность, надсадность полета. Он выбрался из бури, но еще не избавился от состояния зачарованности своими провидческими видениями. Все-таки им удалось убежать, и душа Поля трепетала от ощущения, что он стоит на пороге нового откровения.
Он почувствовал озноб.
Ощущение было волшебным и страшным. Ему казалось, что он вот-вот найдет ответ на вопрос: откуда появилось в нем его сверхсознание. Он догадывался, что частично это объяснялось перенасыщенным пряностями рационом. Но у него мелькнула мысль, что частично это вызвано и действием заклинания, словно сами слова обладали магическим действием.
Я не должен бояться… 
И это не просто домыслы — он остался в живых, несмотря на неистовство бешеной стихии; он не теряет равновесия, балансирует на острие своего сверхсознания, что было бы невозможно, если бы не магия заклинания.
В глубине памяти зазвенели слова Оранжевой Католической Книги: «Каких органов чувств не достает нам, что мы не видим и не слышим иного мира, окружающего нас?» 
— Кругом одни скалы, — сказала Джессика.
Поль снова сосредоточился на урчании махолета и покачал головой, чтобы отогнать посторонние мысли. Он посмотрел туда, куда показывала мать, и увидел справа и впереди возвышающиеся над песком черные контуры скал. Он почувствовал, что по ногам дует, и услышал шуршание пыли в кабине. Где-то пробоина — после бури можно было ожидать и худшего.
— Лучше бы приземлиться на песок, — предложила Джессика. — Вдруг не удастся резко затормозить.
Он мотнул головой в сторону, где занесенные песком склоны поднимались в лунном свете над дюнами:
— Сядем рядом с теми скалами. Проверь ремень безопасности.
Она подчинилась, размышляя про себя: У нас есть вода и влагоджари. Если нам удастся найти пишу, мы сможем прожить в пустыне достаточно долго. Живут же здесь вольнаибы. Что могут они, сможем и мы. 
— Как только остановимся, сразу беги к скалам, — сказал Поль. — Я возьму вещмешок.
— Бежать… — она помолчала и кивнула. — А черви?
— Черви — наши друзья. Они уничтожат махолет. Никто не узнает, где мы приземлились.
Как здраво он мыслит,  подумала Джессика.
Они скользили, опускаясь все ниже и ниже.
Теперь было видно, как быстро летит махолет — под ними мелькали тени дюн, одиночные скалы, которые поднимались из песка наподобие островов. Машина с легким шелестом коснулась вершины дюны, чуть подпрыгнула и коснулась следующей.
Он гасит скорость о песок,  подумала Джессика и не могла не восхититься сноровкой сына.
— Держись крепче, — предостерег Поль.
Он нажал на крыльевой тормоз, сперва мягко, потом сильнее и сильнее. Он почувствовал, как крылья сложились чашками, как стремительно возрос коэффициент сопротивления. В оперении и шпангоутах засвистел ветер.
Внезапно тоненько скрипнуло, словно предостерегая, левое крыло, поврежденное бурей. Оно вздернулось вверх и вбок и забилось о корпус махолета. Машина перепрыгнула через дюну, крутанулась влево и зарылась носом в следующей дюне, подняв тучу песка. Потом накренилась и упала на сломанное крыло. Правое, невредимое, неповрежденное, задралось вверх, указывая на звезды.
Поль выскользнул из ремня, перекатился через мать и распахнул правую дверцу. В кабину посыпался песок, запахло обгорелым металлом. Поль вытащил из заднего отсека вещмешок и увидел, что мать уже освободилась от своего ремня. Она встала ногами на сиденье и вылезла на корпус махолета. Поль последовал за ней, волоча вещмешок за лямки.
— Бегом! — приказал он и указал на склон дюны, за которой башней поднималась иссеченная песком и ветром скала.
Джессика соскочила с махолета и побежала к дюне. Карабкаясь наверх, она слышала, как сзади топочет Поль. На гребень, изогнутый в сторону скал, они взобрались вместе.
— Давай вдоль гребня, — скомандовал Поль, — так быстрее.

Они поспешили к скалам. Под ногами скрипел песок.
В пустыне возник новый звук. Он словно требовал, чтобы они обратили на него внимание: сначала — чуть слышный шепоток, потом — свистящее шипение.
— Песчаный червь, — сказал Поль. Шум становился громче.
— Быстрее!
Первый скальный выступ поблескивал, словно пологий берег, не более чем метрах в десяти перед ними, когда они услышали позади скрежет и скрип металла.
Поль перебросил мешок на правое плечо и схватил его за лямки. На бегу мешок бил его по правому боку. Свободной рукой Поль схватил мать за руку. Они вскарабкались на выступ скалы по неровному, изъеденному песком камню. Из-под ног вылетала мелкая галька. Они задыхались. Воздух был сухим и обдирал горло.
— Я больше не могу, — взмолилась Джессика.
Поль остановился, вжал ее в расщелину, повернулся и посмотрел назад, на пустыню. Песчаный холм, вытянутый параллельно их каменному острову, убегал в глубь песков — залитые луной песчаные волны, разбегающаяся зыбь и пологий гребень около километра в длину, а высотой — на уровне глаз Поля. Его прямой след — сглаженные дюны — искривлялся лишь один раз: в сторону, где лежал их поврежденный махолет.
Но на месте, где они его бросили, не осталось ни единого следа.
Гребень удалялся в пустыню, пересекал свой собственный след, словно рыская в поисках чего-то.
— Он больше, чем космический транспорт Гильдии, — прошептал Поль. — Мне говорили, что в глубокой пустыне водятся крупные черви, но я не представлял себе… что такие крупные.
— Я тоже, — перевела дыхание Джессика.
Червь снова повернул, на этот раз под прямым углом к скалам, и по плавной кривой понесся к горизонту.
Они стояли, прислушиваясь, до тех пор, пока шипящий звук его невидимого бега не слился с тихим шуршанием песка вокруг них.
Поль глубоко вздохнул, посмотрел на залитую лунным светом пустыню и процитировал Китаб аль-Абара: «Пускайся в путь ночью и отдыхай в густой тени днем», — он взглянул на мать. — Еще несколько часов до рассвета. Ты можешь идти?
— Подожди минутку.
Поль шагнул в сторону, на усыпанный галькой каменный выступ, надел мешок на плечи и поправил лямки. Некоторое время он постоял молча, держа в руках паракомпас.
— Когда будешь готова, скажешь.
Джессика оттолкнулась от скалы, чувствуя, как к ней возвращаются силы.
— Куда пойдем? — спросила она.
— Куда уходят скалы, — он показал рукой.
— В глубь пустыни?
— Вольнаибской пустыни, — прошептал Поль.
Он замер, потрясенный достоверностью одного из своих видений, которое было у него еще на Каладане. Он уже видел эту пустыню. Но в его видении некоторые мелочи слегка отличались, словно кто-то спроецировал в его мозг оптический образ, а потом память слегка исказила картинку. Поэтому, когда она снова спроецировалась на действительность, появились некоторые несовпадения. Картинка выглядела немного смещенной, и ему показалось, что он видит ее под другим углом.
В том видении с нами был Айдахо,  вспомнил он. Но теперь его уже нет. 
— Ты знаешь, куда мы пойдем? — спросила Джессика, неверно истолковав его замешательство.
— Нет. Но все равно надо идти.
Он поправил вещмешок и поднялся по присыпанной песком расщелине на скалу. Расщелина упиралась в залитую лунным светом площадку, от которой шли к югу каменные карнизы.
Поль направился к ближайшему карнизу, вскарабкался на него. Джессика последовала за сыном.
Она заметила, что их продвижение начинает определяться сиюминутными обстоятельствами: попадаются между скалами участки песка — и их шаги замедляются, приходится цепляться за острые, изъеденные песком выступы — движения становятся более резкими, встречается препятствие — и мозг лихорадочно соображает: идти по верху или в обход. Ландшафт навязывал им свой собственный ритм. Переговаривались только по необходимости, хриплыми от усталости голосами.
— Здесь осторожнее — на склоне песок, можешь поскользнуться.
— Смотри не задень головой о камень — тут выступ.
— Не вылезай на гребень: луна светит нам в спину. Если здесь кто-нибудь есть, мы будем видны как на ладони.
Карниз поворачивал. Поль остановился и привалился спиной к стене.
Джессика прислонилась к скале рядом с ним, радуясь мгновению отдыха. Она услышала, как Поль присосался к питьевой трубке, и тоже глотнула переработанной влаги. Вкус был мерзкий. Она вспомнила воду на Каладане: высокий фонтан, упирающийся прямо в небо. Такое обилие воды, что ее даже не замечаешь. Видишь только форму, радужные переливы, слышишь звук — если остановишься неподалеку…
Остановиться,  подумала она. И отдохнуть… по-настоящему отдохнуть. 
Сейчас она воспринимала неподвижность как истинное милосердие. Движение казалось чем-то немилосердным.
Поль оттолкнулся от скалы, развернулся и на четвереньках начал спускаться по склону. Джессика со вздохом последовала за ним.
Они соскользнули вниз на другой карниз, который огибал выступавшую острым углом скалу. И снова их движение подчинилось сбивчивому ритму безжизненной местности.
Джессика поймала себя на том, что нынешней ночью ее ощущения распределяются странным образом: они зависят от размеров предметов под руками и ногами. Округлые валуны и гравий, острые сколы камней и крупный, зернистый песок или очень мелкий песок, порошок, пыль, мягкая и липкая, как паутина.
Пыль забивала носовые фильтры, и их приходилось продувать. Мелкие камешки и гравий выкатывались из-под ног, и, зазевавшись, на них было легко поскользнуться. Острые камни обдирали руки.
То и дело попадались проплешины песка, в котором тонули ноги.
На карнизе Поль резко остановился и поддержал мать, споткнувшуюся о него.
Он показал влево, она посмотрела туда и увидела, что они стоят на вершине утеса, а в двухстах метрах под ними, словно неподвижный океан, простирается пустыня. Всюду посеребренные луной волны, тени ложатся то острыми углами, то плавными кривыми, а вдалеке поднимаются в сероватом мареве горы.
— Открытая пустыня, — сказала она.
— Придется пересечь довольно широкий участок, — из-за респиратора голос Поля звучал приглушенно.
Джессика огляделась — слева и справа ничего, кроме песка.
Поль всматривался в дюны, наблюдая за тем, как шевелятся тени — вторая луна медленно заканчивала свой путь по небу Аракиса.
— Около четырех километров, — наконец произнес он.
— Черви, — сказала мать.
— Конечно.
Она сосредоточилась на своей усталости, на боли в мышцах, которая притупила восприятие.
— Может, мы поедим и отдохнем?
Поль освободился от лямок вещмешка, сел и прислонился к нему спиной. Джессика, опускаясь на скалу рядом с ним, оперлась на его плечо рукой. Она почувствовала, как он повернулся, и услышала, что он шарит в глубине мешка.
— Вот, — сказал он.
Его руки оказались на ощупь суше, чем ее, — Джессика почувствовала это, когда Поль сунул ей в ладонь две таблетки энергостимулятора.
Она проглотила их и запила глотком воды из питьевой трубки, воды, больше походившей на слюну.
— Выпей всю воду, — велел Поль. — Аксиома: лучшее место для хранения воды — твое тело. Оно дает тебе силы. Ты почувствуешь себя бодрее. Надо доверять своему влагоджари.
Она послушалась, опустошила карманы-влагоуловители защитного костюма и в самом деле ощутила прилив сил. При этом Джессика подумала, как хорошо, что они, обессилев, могут наконец спокойно сидеть здесь, и вспомнила одно из изречений Джерни Халлека, воина-певца: «Лучше кусок сухого хлеба и с ним мир, нежели дом, полный заколотого скота, с раздором».
Она повторила это вслух Полю.
— Так говорил Джерни, — ответил он.
Джессика уловила интонацию его голоса — он говорил будто о мертвом, и подумала: Наверное, бедняга Джерни погиб.  Все люди Атрейдсов либо погибли, либо попали в плен, либо, подобно им, затерялись в безводной пустыне.
— Цитаты Джерни были всегда к месту, — сказал Поль. — Мне кажется, я слышу сейчас его голос: «И я высушу реки, и продам землю в руку нечестивого, и обращу землю в пустыню, и сотворю все сие рукой чужеземца».
Джессика закрыла глаза — пафос, звучавший в словах сына, тронул ее до слез.
Но вот Поль снова заговорил:
— Как ты… себя чувствуешь?
Она поняла, что вопрос касается ее беременности, и ответила:
— Пройдет еще много месяцев, прежде чем твоя сестра появится на свет. Пока я… физически в норме.
Про себя она подумала: Каким сухим, официальным языком я говорю со своим сыном!  Потом, поскольку бен-джессеритская выучка обязывает доискиваться до причин любой странности, она отыскала в себе ответ: Я боюсь своего сына. Меня пугает его странное поведение, пугает, что он видит наше будущее и может рассказать мне об этом. 
Поль надвинул на глаза капюшон и прислушался к ночным скрипам и шелестам. Его легкие сами следили за тем, чтобы из его горла не вырывалось ни звука. Зачесался нос. Поль потер его, вынул фильтры и обратил внимание, что воздух насыщен запахом корицы.
— Где-то поблизости россыпи пряностей, — сказал он.
Нежный ветерок пушинкой коснулся щек Поля и шевельнул складки его джуббы. Но этот ветерок не предвещал грозную бурю — Поль уже чувствовал разницу.
— Скоро рассвет.
Джессика кивнула.
— Должен быть какой-нибудь способ пересекать открытые пески. Вольнаибы же ходят по пустыне.
— А черви? — спросила Джессика.
— Можно взять било из вольнаибского комплекта и воткнуть его в камни. Это на время отвлечет червя.
— Вероятно. Еще можно попробовать идти, производя только естественный для них шум, чтобы черви не обратили внимания…
Поль изучал пустыню и одновременно копался в своей провидческой памяти, пытаясь вспомнить таинственное назначение пружинного била и крюков управления, обнаруженных им все в том же мешке. Ему казалось странным, что каждый раз, когда он думал о песчаных червях, его охватывал страх. Он знал, что сведения о них скрыты где-то на самой границе его сверхсознания, что червей нужно не бояться, а почитать, если только-только…
Он потряс головой.
— Шум должен быть неритмичным, — продолжала Джессика.
— Что? Ах, да. Если мы будем каждый раз ступать с разной скоростью… песок ведь тоже иногда осыпается. Не могут же черви реагировать на любой звук. Но перед тем как попробовать, нужно как следует отдохнуть.
Он посмотрел на отвесные скалы вдалеке и по укоротившимся теням прикинул, сколько сейчас времени.
— Скоро рассвет…
— Где мы проведем день? — спросила мать.
Поль повернулся и указал налево:
— Скала здесь заворачивает к северу. Видишь, как она иссечена ветром? Значит, это наветренная сторона и там должны быть расщелины, и довольно глубокие.
— Тогда вперед, — сказала Джессика.
Поль поднялся, помог ей встать на ноги.
— Ты хорошо отдохнула? Сейчас будем спускаться вниз. Я хочу разбить лагерь как можно ближе к пустыне.
— Вполне достаточно, — она кивнула Полю, чтобы он шел вперед.
Поль немного помешкал, потом поднял мешок, вскинул его на плечи и пошел вдоль обрыва.
Эх, будь у нас поплавки,  думала Джессика. Прыгнули бы вниз и все. Хотя, возможно, они принадлежат к тем вещам, которыми в пустыне лучше не пользоваться. Возможно, они притягивают червей так же, как и щиты. 
Они подошли к ряду сбегающих вниз уступов и увидели под ними широкий карниз, отчетливо выступавший на фоне серых лунных теней.
Поль начал спускаться, двигаясь осторожно, но достаточно быстро — луна, очевидно, скоро зайдет. Они продвигались вниз, туда, где начиналось царство теней. Неясные контуры скал вокруг них вздымались к звездам. Карниз был теперь не шире десяти метров, сразу за его краем темнел песчаный склон, исчезавший в темноте.
— Здесь можно спуститься? — прошептала Джессика.
— По-моему, можно.
Он попробовал склон ногой.
— Попробуем соскользнуть вниз, — сказал он. — Я пойду первым. Стой здесь, пока не услышишь, что я остановился.
— Будь осторожен.
Он ступил на склон, заскользил по мягкой поверхности вниз и съехал почти до самого нижнего уровня, где начинался уже плотный песок. Их расщелина с обеих сторон была закрыта высокими скалами.
Сзади раздался звук оползающего песка. Он попытался разглядеть в темноте склон, но оползень чуть было не сбил его с ног. Потом песок остановился, и все стихло.
— Мама! — позвал. Поль.
Ответа не было.
— Мама?
Он выронил вещмешок, бросился на склон и принялся карабкаться вверх. Словно обезумев, он стал рыть песок руками и разбрасывать его в стороны.
— Мама, — хрипел он. — Мама, где ты?
Еще одна осыпь обрушилась на него, и его по пояс засыпало песком. Поль винтом вывернулся наружу.
Наверное, ее утянул оползень,  замелькало у него в голове. И похоронил под собой. Нужно успокоиться и все хорошенько обдумать. Сразу она не задохнется. Она войдет в состояние бинду-транса, чтобы уменьшить потребность в кислороде. Она знает, что я до нее докопаюсь. 
Прежде всего, следуя бен-джессеритским урокам матери, Поль успокоил сумасшедшее сердцебиение и очистил сознание, превратив его в пустую страницу, на которой можно спокойно записать события последних мгновений. В памяти всплыл каждый дюйм песчаного склона, снова и снова оползень начал тяжело съезжать вниз. План действий возник в голове Поля в какую-то долю секунды, и, по сравнению с этим, медленное движение оползня показалось даже величественным.
Поль осторожно полз вверх, пробуя под собой песок, пока наконец не нащупал каменный карниз, который в этом месте выдавался вперед. Он принялся копать, аккуратно сдвигая слой за слоем, чтобы не вызвать нового оползня. Вот под руками показался край одежды. Поль начал откапывать ткань и наткнулся на руку. Продвигаясь вдоль руки, добрался до головы и мягкими движениями расчистил лицо.
— Ты меня слышишь? — прошептал он.
Ответа не было.
Он начал копать быстрее и освободил плечи. Тело подавалось с вялой безжизненностью, но Поль нащупал медленный пульс.
Бинду-транс,  сказал он себе.
Поль до пояса освободил мать от песка, закинул ее руки себе на плечи и начал тянуть вниз — сначала потихоньку, потом, когда почувствовал, что песок подается, изо всех сил. Задыхаясь от напряжения, стараясь не потерять равновесия, он начал съезжать вниз все быстрее и быстрее. Вот он оказался у самого основания скалы, шатаясь под тяжестью ноши, пробежал несколько шагов и услышал, как склон по всей длине с громким шипением пополз и тяжело ухнул за его спиной. Удар отозвался в скалах глухим эхом.
На краю уступа Поль остановился и посмотрел на пустыню. Метрах в тридцати под ним начинались дюны. Он осторожно положил мать на песок и прошептал заклинание для вывода человека из транса.
Джессика начала дышать глубже и медленно пришла в себя.
— Я знала, что ты меня найдешь, — сказала она.
Поль оглянулся на скалы.
— Может, если бы не нашел, было бы лучше.
— Поль!
— Я потерял мешок. Его придавило сотней тонн песка… по крайней мере.
— Все, что у нас было?
— Запасы воды, влаготент… все необходимое, — он потрогал карман. — Паракомпас, правда, у меня, — потом похлопал по висевшей на поясе сумке, — еще нож и бинокль. Мы сможем вдоволь налюбоваться местом, где нам предстоит умереть.
В то же мгновение из-за горизонта, слева от уступа, поднялось солнце. Сразу все вокруг обрело цвет. Раздалось звонкое пение птиц, гнездившихся среди скал.
Но Джессика видела только одно — отчаяние на лице Поля. Придав голосу издевательские интонации, она сказала:
— Хорош… Разве тебя этому учили?
— Как ты не понимаешь! Все, без чего нам здесь не выжить, осталось под песком.
— Меня ведь ты нашел, — теперь ее голос звучал мягко и подбадривающе.
Поль уселся на корточки.
Наконец он принялся рассматривать вновь образовавшийся склон, изучать его, обдумывать, как мог лечь песок.
— Если бы нам удалось обеспечить неподвижность хотя бы небольшого участка, мы могли бы выкопать яму и как-нибудь дотянуться до мешка. Будь у нас водометы… но где нам взять столько воды? — он замолчал и вдруг выкрикнул: — Пена!
Джессика изо всех сил сдерживала себя, чтобы случайно не помешать напряженной работе его сверхсознания.
Поль посмотрел на убегающие вдаль дюны. Он включил в работу не только зрение, но и слух, обоняние и наконец сосредоточил все внимание на темном пятне вдалеке под ними.
— Пряности… — сказал он. — В их основе — высокощелочные соединения. А у меня есть паракомпас. Он работает на кислотном аккумуляторе.
Джессика села, выпрямив спину.
Не обращая на нее внимания, Поль вскочил на ноги и направился к уплотненной ветром песчаной поверхности, которая шла от края скалы к пустыне.
Мать смотрела, как он шел, постоянно сбивая шаг: шагнет… постоит… еще шагнет… еще… скользнет вперед… опять постоит…
В его движении не было никакого ритма, ничего, что могло бы привлечь какого-нибудь рыскающего неподалеку червя, ничего, что выдавало бы присутствие в пустыне постороннего.
Поль добрался до россыпи пряностей, сгреб несколько крупных комьев в подол джуббы и возвратился к скале. Высыпал пряности на песок перед Джессикой, уселся на корточки и принялся кончиком ножа разбирать пара-компас. Снял с компаса крышку, потом отстегнул с пояса сумку и разложил на ней остальные детали и наконец извлек аккумулятор. В последнюю очередь Поль достал часовой механизм. Теперь корпус паракомпаса был пуст.
— Тебе понадобится вода, — сказала Джессика.
Поль вытянул из-под воротника водоприемную трубку, отсосал из нее немного влаги и сплюнул ее в пустой корпус.
Если ничего не получится, значит, вода будет потрачена напрасно,  подумала Джессика. Впрочем, тогда это уже не будет иметь значения, 
Поль вскрыл ножом аккумулятор и высыпал кристаллики в воду. Подняв немного пены, они затонули.
Джессике показалось, что над ними что-то движется. Подняв глаза, она увидела нескольких ястребов, рядком усевшихся на краю обрыва. Они, нахохлившись, смотрели на воду.
Великая Матерь!  подумала она. Они почуяли воду с такого расстояния! 
Поль снова надел крышку на паракомпас, предварительно вынув из него кнопку сброса, — чтобы в корпусе осталось отверстие для жидкости. Держа в одной руке переделанный инструмент, в другой — горсть пряностей, он пошел к скале, на ходу всматриваясь в новый изгиб склона. Неподпоясанная джубба слегка развевалась. Поль начал медленно подниматься: Из-под его ног поползли тонкие песчаные струйки.
Наконец он остановился, продавил сквозь отверстие в крышке комочек пряностей и несколько раз встряхнул корпус.
Из отверстия забила зеленая пена. Поль направил ее на склон, намыл небольшой холмик и принялся ногой раскапывать яму, заливая песок пеной, которая тут же застывала.
Джессика крикнула снизу:
— Тебе помочь?
— Поднимайся сюда и копай. Надо углубиться метра на три. Вряд ли он лежит глубже.
Пока он говорил, пенная струя иссякла.
— Давай скорее, — крикнул Поль. — Неизвестно, долго ли пена сможет удерживать песок.
Джессика вскарабкалась наверх и встала рядом с ним. Поль тем временем просунул в паракомпас еще одну щепотку пряностей и снова встряхнул. Из него вновь ударила струя пены.
Он направил ее на образовавшуюся стенку, а Джессика принялась копать обеими руками, выбрасывая песок вниз по склону.
— Глубоко? — задыхаясь, спросила она.
— Метра три. К тому же я только приблизительно могу определить место, может, придется расширять яму, — он сделал шаг в сторону, чтобы полить сухой еще песок. — Не надо копать прямо вниз, возьми немного вправо.
Она послушалась.
Постепенно яма становилась все глубже. Наконец показался камень, но вещмешка не было и следа.
Неужели я ошибся в расчетах?  ломал голову Поль. Начал паниковать и ошибся. Неужели ментатовские способности меня подвели? 
Он посмотрел на паракомпас — почти пустой.
Джессика выпрямилась в яме и вытерла испачканную пеной руку о щеку. Ее глаза встретились с глазами сына.
— Все отлично, — сказал Поль. — Давай еще немножко.
Он пропихнул в компас еще немного пряностей и направил струю прямо на руки Джессики. Она начала скрести вертикальную стенку, расширяя яму. Спустя секунду ее руки наткнулись на что-то твердое. Потихоньку она расчистила кусок лямки с пластиковой пряжкой.
— Только не дергай! — почти шепотом приказал Поль. — Пена кончилась.
Держа лямку рукой, Джессика посмотрела на него.
Поль швырнул пустой паракомпас в дюны и сказал:
— Дай мне свободную руку. Теперь слушай внимательно. Я буду тянуть тебя вниз по склону. Ни в коем случае не выпускай лямку. Нового оползня не будет. Склон сейчас в равновесном состоянии. Моя задача — тащить тебя так, чтобы твоя голова оставалась на поверхности. Когда яма завалится, я тебя откопаю, и мы вытащим мешок.
— Понятно.
— Готова?
— Готова, — она еще крепче ухватилась за лямку.
Одним рывком Поль вытянул ее до половины глубины ямы и прикрыл ей полой голову. Пенный барьер тут же рухнул и яма заполнилась песком. Джессика оказалась наполовину засыпанной: левая рука и плечо под песком, а лицо прикрыто джуббой Поля. Правое плечо чуть было не вывихнулось от резкого рывка.
— Я держу лямку, — сказала она. Поль медленно просунул руку в песок рядом с рукой матери и нащупал лямку.
— Давай вместе, — скомандовал он. — Только потихоньку. Главное — не порвать.
Они потянули, и яма почти до конца заполнилась песком. Когда лямка показалась на поверхности, Поль отпустил ее и начал откапывать мать. Потом они вдвоем вытащили мешок на поверхность.
Через несколько минут они стояли на скальном склоне, держа мешок за лямки. Поль посмотрел на мать. Ее лицо и джубба были испачканы пеной. Там, где пена подсохла, налип песок. Казалось, кто-то из озорства закидал ее мокрым зеленоватым песком.
— Ну у тебя и видок! — улыбнулся Поль.
— На себя посмотри!
Оба расхохотались, а потом вдруг заплакали.
— Это все из-за меня, — сказал Поль. — Будь я повнимательнее, ничего бы не случилось.
Она пожала плечами и почувствовала, как с одежды отвалились песочные лепешки.
— Сейчас натяну тент, — продолжал Поль. — А джуббы лучше снять и хорошенько вытрясти.
Он взял мешок и отвернулся.
Джессика кивнула и вдруг почувствовала, что у нее нету сил отвечать.
— Смотри-ка, в скале есть отверстия под колышки! Кто-то уже ставил здесь тент.
Почему бы нет?  подумала она, встряхивая плащ. Место вполне к этому располагает — с трех сторон закрыто высокими каменными стенами, с четвертой — выходит на соседнюю гряду, километрах в четырех. Достаточно высоко, чтобы не бояться червей, и достаточно близко к пустыне, чтобы начать следующий переход. 
Она оглянулась и увидела, что Поль уже поставил влаготент. Натянутая на распорки ткань выступала бледным пятном на фоне скал, Поль встал рядом с ней и поднял бинокль. Он направил масляные линзы на позолоченные утренним светом далекие утесы и подрегулировал внутреннее давление.
Джессика следила за тем, как он изучает мертвый — словно уже наступил конец света — пейзаж, ощупывая взглядом русла песчаных рек.
— Там что-то растет, — сказал Поль.
Джессика подошла к тенту, нашла в вещмешке запасной бинокль и вернулась к Полю.
— Вон там, — показал он правой рукой, держа бинокль в левой.
Она посмотрела туда, куда он показал.
— Сагуаро. Одни голые ветки и колючки.
— Поблизости могут быть люди, — предположил Поль.
— Возможно, это только остатки испытательной биологической станции, — возразила мать.
— Вряд ли, слишком далеко к югу, — Поль опустил бинокль и потер лицо под респиратором. Он ощутил, как пересохли и обгорели губы, почувствовал привкус пыли во рту.
— Похоже, в этих местах могут быть вольнаибы.
— А можем ли мы рассчитывать, что они настроены дружелюбно? — спросила Джессика.
— Каинз обещал, что они нам помогут.
Тот, кто живет в этой пустыне, должен постоянно чувствовать себя в отчаянном положении,  подумала она. Я это сама испытала сегодня, А когда люди в отчаянном положении, они могут убить нас из-за нашей воды. 
Она закрыла глаза, и, словно по взмаху волшебной палочки, в мозгу всплыла сцена из жизни на Каладане. Однажды они решили устроить себе каникулы и отправились путешествовать — она и герцог Лето, Поль тогда еще не родился. Они плыли на юг мимо роскошных джунглей, над головами нависала листва кричаще яркого зеленого цвета, а в дельте реки показались такие же зеленые рисовые поля. По обоим берегам разбегались, словно муравьиные тропы, дороги, а по ним сновали люди с перекинутыми через плечи поплавковыми шестами. Когда они добрались до моря, то увидели, что оно расцвечено лепестками парусов сцепленных по две и по три джонок.
Все это было в прошлом.
Джессика открыла глаза и увидела мертвую пустыню, на которую наползала дневная жара. Ей показалось, будто она в преисподней и неутомимые черти поддают жару, так что воздух над раскаленным песком дрожит, как над сковородкой. Далекие скалы впереди были видны словно через мутное стекло.
Выдающийся в пустыню каменный склон был припорошен тонким слоем песка. Дунул утренний ветерок, снялись со скалы ястребы, и тонкое покрывало песка с шелестом осыпалось вниз. Песок уже перестал падать, но Джессика по-прежнему слышала шелест. Он становился все громче — звук, который, услышав однажды, невозможно забыть.
— Песчаный червь, — прошептал Поль.
Он появился справа, продвигаясь величественно, ничего не боясь. Это производило сильное впечатление. Извивающийся песчаный холм разрезал дюны от края до края, насколько хватало глаз. Холм стал еще выше и вдруг рассыпался в пыль, точно волна морского прибоя. Червь продолжал двигаться влево и наконец скрылся из виду.
Шелест постепенно стих. Все смолкло.
— Я видел космические фрегаты — они меньше, — прошептал Поль.
Она кивнула, не отрывая взгляда от пустыни. Там, где только что прополз червь, простирался бесконечный, смыкавшийся с небом песок, который манил и отпугивал их.
— Когда мы отдохнем, — сказала она сыну, — нужно будет продолжить твою учебу.
Он подавил в себе раздражение:
— Мама, тебе не кажется, что мы могли бы обойтись…
— Сегодня ты впал в панику. Ты знаешь свой мозг и бийоговские нервные центры гораздо лучше, чем я. Но ты должен научиться владеть прана-мускулатурой своего тела. Иногда тело, Поль, способно выкидывать фокусы, которых никак от него не ждешь, и я научу тебя, что делать в таких случаях. Ты должен уметь управлять каждой своей мышцей, каждой клеточкой тела. Посмотри на свои руки. Мы начнем с мускулов пальцев, с сухожилий и чувствительности кожи, — она повернулась к сыну спиной. — А теперь пойдем под тент.
Поль растопырил пальцы левой руки, посмотрел, как мать забирается внутрь через входную диафрагму, и подумал, что если она так решила, то разубедить ее невозможно… придется согласиться.
Чтобы из меня ни делали, я уже стал тем, что я есть,  подумал он.
Посмотри на свои руки! 
Поль взглянул на свою кисть — такой несоизмеримо ничтожной казалась она по сравнению с только что проползшим червем.

~ ~ ~

Мы пришли с Каладана — этот рай на земле определял весь наш образ жизни. Тем, кто живет на Каладане, не нужно строить рай своими руками — ни на деле, ни в мечтах: мы и так постоянно видели его вокруг нас. И мы заплатили цену, которую всегда платят люди, достигшие рая при жизни, — мы размякли, потеряли остроту восприятия!
Принцесса Ирулан, «Беседы с Муад-Дибом».

— Так ты и есть тот знаменитый Джерни Халлек?
Халлек стоял на пороге круглого помещения, выбитого в скале. Помещение служило своеобразной приемной. Напротив, за металлическим столом, сидел контрабандист в вольнаибской джуббе. Его глаза были не сплошь синими, в них было два разных оттенка, — значит, он питается не только аракианской пищей. Помещение один к одному копировало командирскую рубку космического корабля — по окружности стены протянуты кабели, светятся обзорные экраны, под экранами — пульты дистанционного управления, сам стол тоже полукругом выступает из стены.
— Я — Стабан Туйк, сын Эсмара Туйка, — сказал контрабандист.
— Значит, это тебя я должен благодарить за помощь?
— Хм-м-м, благодарить. Садись.
Из стены рядом с экраном выдвинулось плоское сиденье, и Халлек со вздохом опустился на него, чувствуя, как он устал. В темной поверхности стола он увидел свое отражение. Халлек усмехнулся — он выглядел совершенно измотанным. От усмешки длинный шрам на его некрасивом лице стал еще более безобразным.
Он перевел глаза со своего отражения на Туйка. Теперь Джерни ясно видел в чертах контрабандиста фамильное сходство: такие же, как у отца, тяжелые, нависшие над глазами брови и грубые, словно вырубленные из камня, нос и щеки.
— Ваши ребята сказали мне, что твой отец мертв — его убили Харконнены.
— Харконнены или предатель из ваших, — ответил Туйк.
На мгновение гнев заставил Халлека забыть об усталости. Он резко выпрямился и спросил:
— Ты можешь назвать его имя?
— Мы не знаем наверняка.
— Суфир Хайват подозревал леди Джессику.
— Гм-м, ведьму из Бен-Джессерита… возможно. Но Хайват сам попал в плен к Харконненам.
— Я слышал, — Халлек глубоко вздохнул. — Похоже, нам предстоит еще немало поработать мечом на этой планете.
— Мы не будем делать ничего, что привлекло бы к нам внимание.
Халлек оцепенел.
— Но…
— Мы рады предоставить убежище тебе и остальным, кого мы спасли. Ты говорил о благодарности — отлично. Вы отработаете свой долг. Мы всегда сможем подыскать дело для хорошего человека. Хотя, если вы предпримете хоть малейшую попытку выступить против Харконненов, мы прикончим вас на месте.
— Послушай, парень, но ведь они убили твоего отца!
— Возможно. И если это так, я скажу тебе то, что обычно говорил мой отец тем, кто действует необдуманно: «Камень — тяжелая штука, песок — тоже, но ярость глупца тяжелее того и другого».
— Так что же, ты собираешься оставить все как есть?
— Я так не говорил. Я сказал только, что я не позволю посягать на наш договор с Гильдией. Гильдия требует от нас осмотрительных действий. Есть много разных способов погубить врага.
— Гм-м-м.
— Именно, гм. Если ты настроился отыскать ведьму, ищи сколько тебе угодно. Но хочу тебя предупредить, что ты скорее всего опоздал… к тому же мы сомневаемся, что она та, кого ты ищешь.
— Хайват редко ошибался.
— Он оказался в руках Харконненов.
— Думаешь, он предатель? 
Туйк пожал плечами:
— Все это бесполезные рассуждения. Мы думаем, что ведьма мертва. По крайней мере, так считают Харконнены.
— Я вижу, ты много чего знаешь про Харконненов.
— Предположения, догадки… слухи и сплетни.
— Нас семьдесят четыре человека, — сказал Халлек, — Если вы серьезно намерены оставить нас у себя, мы должны быть уверены, что наш герцог мертв.
— Есть люди, которые видели его тело.

— А мальчик… молодой господин Поль? — Халлек попытался сглотнуть и не смог из-за комка в горле.
— Последнее, что нам известно, что он вместе с матерью затерялся в песчаной буре. Похоже, даже их костей никто никогда не увидит.
— Так ведьма тоже погибла… все погибли.
Туйк кивнул:
— А Зверь-Раббан, говорят, снова усядется на Дюне.
— Граф Раббан Ланкевайльский?
— Да.
Халлеку понадобилось некоторое время, чтобы подавить ярость, которая чуть не прорвалась наружу. Задыхаясь, он произнес:
— С графом Раббаном у меня личные счеты. Я должен ему отплатить за свою семью… — он потер шрам на нижней челюсти, — и за это тоже.
— Нельзя безрассудно рисковать сразу всем, чтобы свести личные счеты, — нахмурился Туйк, глядя, как заиграли желваки на лице Халлека, а в глазах под голыми веками появилось вдруг отсутствующее выражение.
— Я знаю… я знаю… — Халлек глубоко вздохнул.
— Своей службой ты и твои люди можете заработать право покинуть Аракис. В Империи много мест, где…
— Я освобождаю своих людей от всех обязательств. Пусть выбирают сами. А я остаюсь здесь — с Раббаном.
— Пока ты в таком настроении, я не уверен, что мы будем в тебе очень заинтересованы.
Халлек уставился на контрабандиста.
— Ты сомневаешься в моих словах?
— Не-е-т.
— Вы спасли меня от Харконненов. Герцогу Лето я больше не нужен. Поэтому я останусь на Аракисе — с вами… или с вольнаибами.
— Мысль — неважно, высказанная или невысказанная, — это уже реальность, и человек сразу становится зависимым от нее. Что ж, тебе придется узнать, что у вольнаибов граница между жизнью и смертью не слишком отчетлива и ее можно перейти совсем незаметно.
Халлек на миг закрыл глаза, чувствуя, как снова наваливается усталость.
— «Где ты, Господь, что вывел нас из пустыни и пропасти?» — прошептал он.
— Не спеши, и день мести придет, — отозвался Туйк. — Спешка — орудие шайтана. Отвлекись от своего горя — мы тебе в этом поможем. На свете есть три вещи, дающие облегчение сердцу: зеленая трава, вода и красота женщины.
Халлек открыл глаза.
— Я предпочел бы кровь Раббана Харконнена, текущую по моим ногам, — он посмотрел на Туйка. — Ты думаешь, этот день придет?
— Мне нет дела до того, как ты встретишь завтра, Джерни Халлек. Я могу только помочь тебе пережить сегодня.
— Тогда я принимаю твою помощь и остаюсь здесь до того дня, пока ты не прикажешь мне отомстить за своего отца и за остальных, кто…
— Послушай-ка, славный воин, — оборвал его Туйк. Он наклонился через стол так, что его голова оказалась на уровне плеч, и пристально посмотрел на Джерни. Лицо контрабандиста внезапно сделалось похожим на иссеченный ветрами камень.
— Вода моего отца… я сам отплачу за нее. Собственным мечом.
Халлек в свою очередь уставился на Туйка. В эту минуту контрабандист напомнил ему герцога Лето — храброго предводителя, уверенного в своем положении и своих действиях. Он очень походил на герцога… каким тот был до Аракиса.
— Хочешь, чтобы мой меч был рядом с твоим? — спросил Халлек.
Туйк снова откинулся назад и расслабился. Он молча изучал собеседника.
— Почему ты назвал меня славным воином?
— Ты единственный из приближенных герцога, кому удалось прорваться. Враг значительно превосходил тебя, но ты сумел его опрокинуть… Ты победил их так, как мы побеждаем Аракис.
— То есть?
— Не думай, что мы тут живем в свое удовольствие — нас здесь просто терпят. Аракис — наш враг.
— А-а-а, и вы не хотите, чтобы у вас появились новые враги?
— Именно.
— Интересная тактика. Это вольнаибы придумали?
— Возможно.
— Ты говорил, что жизнь у вольнаибов покажется мне несладкой. Это потому, что они живут в пустыне, в открытых песках?
— Кто знает, где живут вольнаибы? Мы, например, считаем Центральное плато необитаемым. Но сейчас я бы предпочел обсудить…
— Говорят, что Гильдия старается не прокладывать маршруты своих транспортов над пустыней. Но ходят слухи, будто там можно найти настоящие оазисы. Если только знать, где искать.
— Слухи! — фыркнул Туйк. — Похоже, ты выбираешь между мной и вольнаибами? У нас здесь достаточно безопасно: сич выдолблен в глубине скалы, есть тайные резервуары с водой. Мы живем как цивилизованные люди. А вольнаибы — просто несколько шаек оборванцев, которых мы используем для добычи пряностей.
— Но они умеют убивать Харконненов.
— Хочешь знать, к чему это приведет? Даже сейчас на них охотятся, как на диких зверей, — с лазерными пистолетами, потому что у них нет щитов. А скоро и совсем уничтожат. Почему? Потому, что они умеют убивать Харконненов.
— Харконненов ли? — спросил Халлек.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты разве не слышал, что среди людей Харконненов могли быть и сардукары?
— Опять слухи.
— А погром? Такие дела не в стиле Харконненов — слишком дорогое удовольствие!
— Я верю только тому, что вижу собственными глазами. Решай сам, славный воин. Я или вольнаибы. Я обещаю тебе убежище и возможность добраться до человека, чья кровь интересует нас обоих.
Халлек колебался: Туйк был явно расположен к нему и говорил мудрые вещи, но Джерни что-то смущало, и он никак не мог понять что.
— Полагайся на самого себя, — продолжал контрабандист. — Вспомни, кто принимал решения, когда нужно было вывести твоих ребят из окружения? Только ты. Так что решай.
— Придется. Значит, герцог и его сын погибли?
— Так думают Харконнены. В подобных вопросах я склонен им доверять, — мрачная улыбка пробежала по его лицу. — Но это единственное, в чем я им доверяю.
— Пусть будет так, — повторил Халлек. Он протянул вперед правую руку — большой палец плотно прижат к поднятой вверх ладони в традиционном жесте. — Я отдаю тебе свой меч!
— Принимаю.
— Хочешь, чтобы я уговорил моих людей?
— Ты собираешься позволить им выбирать самим?
— До сих пор они шли за мной, но большинство из них родилось на Каладане. Аракис оказался не таким, каким они его представляли. Они потеряли здесь все — кроме своих жизней. Я бы предпочел, чтобы они сейчас решали сами за себя.
— Сейчас нет времени для половинчатых решений. Они привыкли идти за тобой.
— Другими словами, они тебе нужны?
— Нам всегда нужны опытные бойцы… а сегодня нужнее, чем когда-либо.
— Ты принял мой меч. Хочешь, чтобы я уговорил их?
— Я думаю, они пойдут за тобой, Джерни Халлек.
— Надеюсь.
— Непременно пойдут.
— В таком случае, могу я действовать на свое усмотрение?
— Да, действуй.
Халлек откинулся на высокую спинку своего мягкого кресла и почувствовал, каких усилий стоило ему это незначительное движение.
— Тогда я сейчас же займусь размещением и обеспечу их всем необходимым.
— Поговори с моим прапорщиком. Его зовут Друск. Скажи ему, что я распорядился выдать вам все, что ты скажешь. Я подойду чуть позже. Мне нужно сначала присмотреть за отправкой пряностей.
— Удача бродит где захочет, — улыбнулся Халлек.
— Именно, — кивнул Туйк, — Смутное время — самое подходящее для нашей работы.
Халлек встал, услышал, как еле слышно прошуршал фотозамок, и почувствовал, как воздушная завеса качнулась за его спиной. Он развернулся, нырнул в открывшийся проход и вышел из помещения.
Он очутился в просторной зале — той самой, куда его и его ребят привели адъютанты Туйка. Длинная и узкая, она была выдолблена прямо в скале. По гладким, почти полированным стенам можно было догадаться, что здесь работали лазерными резаками. Потолок уходил вверх так высоко, насколько позволяла естественная кривизна горного склона, и благодаря этому внутри постоянно циркулировали воздушные потоки. Вдоль стен были стойки с оружием.
Халлек не без гордости посмотрел на своих людей — все, кто был еще в состоянии стоять, стояли. Никто не расслабился и не поддался усталости. Медики контрабандистов сновали среди них, ухаживали за ранеными. Слева он увидел поплавковые носилки, и возле каждого раненого стоял его товарищ — солдат Атрейдсов.
Девиз, с которым Атрейдсы воспитывали своих людей — «Мы сами за себя постоим!» — сделал их крепче любой скалы,  подумал Халлек.
Один из его офицеров шагнул ему навстречу. В левой руке он держал вынутый из чехла девятиструнный бализет Халлека. Офицер резко взмахнул рукой, отдавая честь, и сказал:
— Господин полковник, врач говорит, что Маттай безнадежен. У них здесь нет ни пластиковых костей, ни искусственных органов — только средства первой помощи. Маттай знает, что ему долго не протянуть, поэтому у него есть к вам просьба.
— В чем дело?
Офицер протянул ему бализет.
— Он сказал, что с песней ему было бы легче умирать. Вы ее знаете… он вас часто просил ее спеть, — у офицера на секунду перехватило дыхание. — Она называется «Моя крошка», господин полковник. Если бы вы…
— Я знаю, — Халлек взял бализет, вытащил из кармашка на деке медиатор. Он извлек из инструмента мягкий аккорд и обнаружил, что тот уже кем-то настроен. Глаза Халлека пылали от гнева, но он постарался придать лицу безмятежное выражение, шагнул вперед и забренчал на струнах, через силу улыбаясь.
Несколько его людей и врач склонились над ближними носилками. Когда Халлек подошел поближе, кто-то начал тихонько подпевать, легко подхватив ритм знакомой мелодии:

Моя крошка стоит у окошка,
Солнце светит в стекло.
Как же мне повезло —
Золотая совсем моя крошка!
Приди ко мне,
Мне с тобою легко и тепло…
Ко мне, ко мне —
Мне с тобою легко и тепло.

Певец замолчал, потянулся перевязанной рукой к человеку на носилках и прикрыл ему веки.
Халлек последний раз провел по струнам и подумал: Теперь нас семьдесят три. 

~ ~ ~

Обычному человеку не так-то просто разобраться в частной жизни Императорской Семьи, поэтому я хочу, чтобы вы представили ее, глядя как бы изнутри. У моего отца, я полагаю, был только один настоящий друг: граф Казимир Фенринг, генный евнух и один из искуснейших и смертельно опасных бойцов Империи. Однажды граф, подвижный и уродливый человечек, привел отцу новую рабыню-наложницу, и моя матушка сразу же отрядила меня шпионить — выяснить, что из этого последует. Мы все шпионили за отцом — для собственной безопасности. Разумеется, что ни одна из рабынь-наложниц, которых моему отцу дозволялось иметь по соглашению между Гильдией и Бен-Джессеритом, не была вправе родить Императорского Наследника, но тем не менее вокруг этого велись постоянные и настойчивые интриги. В искусстве избегать орудий убийства мы — моя матушка, сестры и я — стали настоящими профессионалами. Пусть мои слова покажутся кому-то ужасными, но я не уверена, что мой отец не был причастен к этим бесчисленным покушениям. Императорское Семейство не похоже на другие семьи. Итак, появилась новая рабыня-наложница: рыжеволосая, как мой отец, стройная и изящная. У нее было сложение танцовщицы, а в ее психогенную обработку, несомненно, входило искусство обольщения. Отец долго смотрел, как она, обнаженная, позировала перед ним. Наконец он сказал: «Она слишком красива. Мы прибережем ее для подарка». Вы не представляете себе, какую панику в Императорском Семействе вызвало это хладнокровное решение. В конечном счете именно утонченные и продуманные ходы были смертельно опасными для всех нас.
Принцесса Ирулан, «В доме моего отца».

Поздним вечером Поль стоял возле влаготента. Расщелина, которую он выбрал для лагеря, лежала в глубокой тени. Он вглядывался в скалы, торчащие далеко в песчаных просторах, и прикидывал, стоит ли будить спавшую в палатке мать.
Сразу за их укрытием разбегались бесконечными складками дюны. Они лоснились в лучах заходящего солнца, и их тени, эти маленькие кусочки наступающей ночи, казались жирными, как сажа.
Все было ровным, плоским и гладким. Его взгляд пытался нащупать хоть что-нибудь, нарушающее эту плоскость. Но до самого горизонта он не смог отыскать ничего в жарком мареве — ни цветка, ни подрагивающей былинки, которая выдавала бы движение ветра… только дюны и эти далекие скалы под раскаленным серебряно-синим небом.
А что, если там вовсе не одна из заброшенных испытательных станций,  засомневался он. Что, если там нет никаких вольнаибов, и растения, которые мы видим, появились там совершенно случайно? 
Во влаготенте проснулась Джессика. Перевернулась на спину и увидела сквозь прозрачный полог Поля. Он стоял к ней спиной, и что-то в его позе напомнило ей его отца. Джессика почувствовала, что невыразимое горе вновь переполняет ее, и отвела взгляд.
Она подрегулировала влагоджари, освежилась глотком воды из кармана влагоуловителя на задней стенке тента, выскользнула наружу и потянулась, расправляя затекшие после сна мышцы.
Не оборачиваясь, Поль сказал:
— Я обнаружил, что от тишины тоже можно получать удовольствие.
Как ловко человеческий мозг умеет перенастраиваться в зависимости от того, что его окружает,  подумала она и вспомнила одну из бен-джессеритских аксиом: «Под давлением обстоятельств человеческий мозг может сориентироваться в любую сторону — к плюсу или к минусу, включиться или выключиться. Его следует представлять как некий спектр возможностей, на одном конце которого — отрицательном — полная бессознательность действий, а на другом — положительном — сверхвосприятие. Направление, в котором начнет действовать мозг в чрезвычайных обстоятельствах, в значительной степени определяется подготовкой». 
— Мы могли бы здесь хорошо жить, — произнес Поль.
Она попыталась увидеть пустыню его глазами, стараясь воспринимать суровые условия жизни на Аракисе как нечто несущественное и пытаясь представить себе все те возможные варианты будущего, которые просмотрел Поль. Одному все равно было бы здесь тоскливо, даже если не бояться, что кто-то стоит за твоей спиной, что кто-то на тебя охотится. 
Она шагнула к Полю, подняла бинокль, подрегулировала масляные линзы и принялась рассматривать далекий скальный склон. Да, за тем камнем в самом деле растет сагуаро… и еще какие-то кактусы. Как выгоревшая подстилка, стелется невысокая, желто-зеленая от лежащей на ней тени трава.
— Я сворачиваю лагерь, — сказал Поль.
Джессика кивнула, подошла к краю расщелины, откуда вся пустыня была как на ладони, и перевела бинокль влево. Там сверкали белизной соляные отложения, окаймленные сероватым ободком грязи. Настоящее белое поле. Белизна — символ смерти. Но эта соль говорила о другом — о воде.  Когда-то поверх сияющей белизны плескалась вода. Джессика опустила бинокль, поправила джуббу и прислушалась к движениям Поля.
Солнце опустилось еще ниже. По солевым отложениям потянулись тени. На горизонте буйствовали краски заката. Надвигающаяся темнота словно пробовала песок, прежде чем с размаху навалиться на него. Антрацито-черные тени все расширялись и расширялись, и наконец густая ночная тьма окутала пустыню.
Звезды!
Джессика завороженно смотрела на них. По звуку шагов она поняла, что Поль подошел и встал рядом. В безмолвной ночи звезды представлялись чем-то единственно важным, казалось, все пронизано устремленностью к ним. Тяжесть дня ослабевала. Мягкий, словно пух, ветерок коснулся ее лица.
— Скоро взойдет первая луна, — сказал Поль. — Все упаковано. Я установил било.
Может, нам суждено сгинуть в этом аду,  подумала Джессика. И никто этого не узнает.  Ночь заполнила темнотой впадины между дюнами и прикоснулась своим черным крылом к ее лицу, неся с собой запах корицы. Волна запахов нахлынула на нее.
— Здорово пахнет, — заметил Поль.
— Я чувствуй даже сквозь фильтр, — ответила Джессика. — Целое состояние. Только вот купишь ли на него воду? — она указала вперед. — Искусственного освещения там не видно.
— Вольнаибы наверняка спрятали свой сич в скалах, — сказал Поль.
Справа над горизонтом развернулась серебряная лента: всходила первая луна. Вот она поднялась выше, и стал виден силуэт ладошки на ее поверхности. Джессика принялась рассматривать блестевший перед ними серебристо-белый песок.
— Я установил било в самом глубоком месте расщелины. После того как я подожгу запал, у нас будет минут тридцать.
— Минут тридцать?
— Потом оно начнет… подманивать червя.
— Да, конечно. Я готова.
Он отошел назад, и она услышала, как он продвигается обратно в глубь расщелины.
Ночь — это туннель,  подумала она. Дыра в завтрашний день… если только у нас будет завтра.  Джессика потрясла головой. Почему я чувствую себя такой разбитой? Я, кажется, была подготовлена и для более тяжелых ситуаций! 
Поль вернулся, взвалил на спину рюкзак и начал спускаться к ближней дюне, которая застывшей волной расстилалась перед ним. Там он остановился, поджидая мать. Поль слышал, как она мягко продвигается следом. Холодная дробь крупных песчинок — морзянка пустыни — звучала в такт шагам, как будто отсчитывала последние метры безопасного пути.
— Мы должны идти неритмично, — сказал Поль, вызывая в памяти воспоминания о том, как ходят люди по открытой пустыне, — настоящие воспоминания и воспоминания провидческие.
— Посмотри, как я пойду. Так ходят по песку вольнаибы.
Он шагнул на наветренный склон дюны и пошел вдоль него, припадая на одну ногу.
Джессика шагов десять наблюдала за ним, потом пошла, подражая его походке. Она уловила, в чем дело: шаги должны напоминать простое смещение песка… словно это ветер бежит по дюнам. Но мышцы сразу запротестовали против таких неестественных, ломаных движений: шагнуть… споткнуться… споткнуться… шагнуть… шагнуть… подождать… споткнуться… шагнуть…
Время застыло как студень. Казалось, поверхность скалы не думает приближаться. Она по-прежнему возвышалась вдали.
Бом! Бом! Бом! Бом! Бом!
В расщелине за спиной вдруг загудел барабан.
— Било, — прошептал Поль.
Било продолжало гудеть, и им стоило большого труда не подстраивать свой шаг под его удары.
Бом… бом… бом… бом…
Они скользили по залитой лунным светом чаше, и гулкий бой била казался причудливым сопровождением яркого театрального действа. Вверх и вниз по расплескавшимся в бесконечности дюнам: шагнуть… споткнуться… подождать… шагнуть… Через песок, дробинками выкатывающийся из-под ног: споткнуться… подождать… подождать… шагнуть…
И все это время их слух напряженно пытался уловить знакомое шипение.
Звук наконец появился и оказался таким тихим, что шорох их шагов его заглушил. Но он нарастал… нарастал и приближался откуда-то с запада.
Бом… бом… бом… бом… — гудело било.
Громкое шипение разорвало ночь позади них. Не останавливаясь, они повернули головы и совсем рядом увидели гребень червя.
— Вперед, — прошептал Поль. — Не оглядывайся.
Казалось, расщелина разорвалась от яростного скрежета. В глубокой тени оставленных ими скал раздался звук рухнувшей вниз каменной лавины.
— Вперед, — повторил Поль.
Он видел, что они достигли той невидимой черты, где обе скалы — та, что впереди, и та, что сзади, — кажутся уже одинаково далекими.
А позади них продолжал свистеть в ночи гигантский бич, пытаясь сокрушить камень.
Они шли и шли… Тупая боль в мышцах достигла такой степени, когда все уже становится безразлично, но Поль видел, что заветный склон вдалеке стал выше и круче.
Джессика шла на пределе сосредоточенности, словно в безвоздушном пространстве. Она понимала, что только напряжение воли заставляет ее двигаться дальше. Горело пересохшее нёбо, но звуки за спиной отгоняли прочь всякую надежду остановиться и отхлебнуть хоть чуть-чуть из кармана влагоуловителя.
Бом… бом… бом…
Еще один яростный натиск обрушился на далекий утес и заглушил гудение била.
Все стихло.
Стихло! 
— Скорее, — прошептал Поль.
Она кивнула и тут же сообразила, что он этого не видит. Но сделанное движение подсказывало ей, что было просто необходимо потребовать от измотанных до предела мышц какого-нибудь другого естественного движения…
Спасительный горный склон вздымался уже к самым звездам, когда Поль увидел плоскую песчаную поверхность, которая тянулась вплоть до самой скалы. Он ступил на нее, споткнувшись от усталости, и невольно притопнул ногой, чтобы сохранить равновесие.
Раскатистый звук пронесся над пустыней.
Поль сделал два шага в сторону.
Бум! Бум!
— Барабанный песок! — тихо воскликнула Джессика.
Поль удержался на ногах. Бросил быстрый взгляд вокруг: на песок, на склон, до которого оставалось теперь не более двухсот метров. Позади он услышал шипение: похожее на ветер, на шелест набегающей на берег волны… на планете, где вообще нет воды.
— Бежим, — пронзительно закричала Джессика. — Бежим, Поль!
Они побежали. Барабанный песок гулко гудел под ногами. Вот он кончился, и начался мелкий гравий. Какое-то время бег казался отдыхом для мышц, ноющих от непривычной, неритмичной работы. Наконец-то они производили понятное для них действие. Наконец-то появился ритм. Но ноги проваливались в песок и скользили по гравию. Бежать становилось все тяжелее. А шипение приближающегося червя настигало их со всех сторон и нарастало, как буря.
Джессика споткнулась и упала на колени. Единственное, о чем она могла думать, это шипение червя, усталость и панический страх.
Поль потащил ее за собой. Они опять побежали, держась за руки.
Впереди торчал из песка тоненький колышек. Они пробежали мимо, увидели еще один. Колышки остались уже позади, но мозг Джессики все еще был не в состоянии что-либо воспринимать.
Вот показался еще один. Обглоданный песком и ветром, он торчал в трещине камня.
Еще один!
Скала! 
Она почувствовала ступнями скалу — стало легче отталкиваться от жесткой поверхности.
Глубокая трещина открылась прямо перед ними в тени утеса. Они из последних сил рванулись туда и забились в узкую щель.
И сразу сзади смолкло шипение червя.
Джессика и Поль оглянулись, всматриваясь в пустыню.
Там, где начинались дюны, метрах в пятидесяти от края пологого каменного подножия скал, вздыбил песок серебристо-серый гребень. Вокруг потекли песчаные реки, обрушились настоящие водопады пыли. Гребень вздымался все выше и наконец преобразился в гигантскую разверстую пасть. Это была огромная черная дыра, края которой блестели в лунном свете.
Пасть резко качнулась к щели, где укрылись Джессика с Полем. Им в ноздри ударил запах корицы. На лезвиях-зубах сверкнул лунный свет.
Пасть снова качнулась взад и вперед.
Поль затаил дыхание.
Джессика сползла по стене. Она обхватила колени руками и смотрела не отрываясь.
Понадобилось максимальное напряжение всех бен-джессеритских способностей, чтобы подавить первобытный ужас, таящийся в глубинах человеческой памяти и грозящий заполнить все сознание.
Поль почувствовал странное воодушевление. Несколько мгновений назад он пересек еще один временной барьер, и перед ним открылись теперь неведомые до сих пор просторы. Впереди он ощущал сплошной мрак, ничего не говорящий его внутреннему взору. Возникало впечатление, будто он сделал еще один шаг и провалился в колодец… или попал в толщу волны, откуда ему больше не было видно будущее. В пространстве времени произошло какое-то глубинное смещение.
Но ощущение затемненного времени, вместо того чтобы испугать его, подтолкнуло все остальные чувства к сверхвосприятию. Поль обнаружил, что способен воспринимать малейшие детали в облике существа, которое возвышалось из песка и стремилось добраться до него. Пасть была около восьмидесяти метров в диаметре… лезвия-зубы с кривизной, характерной для ай-клинков, мерцали в черной глубине… дыхание, насыщенное ароматом корицы с примесью чего-то кислого…
Червь, отчетливо чернеющий в свете луны, начал крошить скалу над ними. Град мелких камешков посыпался к ним в расщелину.
Поль вдавил мать еще глубже в расщелину.
Корица!
Запах проникал всюду.
Что червь может делать с пряностями?  спрашивал он себя. И вспомнил, как темнил в беседе с отцом Лит-Каинз, чтобы они не догадались о связи пряностей с песчаными червями.
Трах-тарарах-рах!
Словно раскат грома донесся издалека.
И снова: Трах-тарарах-рах!
Червь опустился на песок и замер там, только лунный свет поблескивал на клыках.

Бом! Бом! Бом! Бом!
Еще одно било,  догадался Поль.
И снова справа раздался тот же звук. Червя сотрясла дрожь. Он еще глубже втянулся в песок. Только половина его пасти огромным холмом возвышалась над дюнами, словно гигантский тоннель.
Раздался скрип песка.
Чудовище уходило все глубже, отступая и разворачиваясь. Вот оно превратилось в песчаный гребень и заскользило по распадкам между дюнами.
Поль вышел из каменной щели, провожая взглядом песчаный холм, который несся на призыв нового била.
Джессика вышла следом и вслушалась в далекие удары: бом… бом… бом… бом… бом…
Звук прекратился.
Поль нащупал губами трубку влагоджари и отхлебнул восстановленной воды.
Джессика пыталась понять, что он делает, но ее мозг ничего не воспринимал от усталости и пережитого страха.
— Ты уверен, что он ушел? — прошептала она.
— Кто-то его позвал, — сказал Поль. — Вольнаибы.
Она почувствовала, что начинает приходить в себя.
— Он был такой огромный!
— Не больше того, который заглотил наш махолет.
— Почему ты решил, что это вольнаибы?
— Било — это их изобретение.
— Чего ради они будут помогать нам?
— Может, они нам и не помогали. Может, они просто подзывали червя.
— Зачем?
Ответ лежал где-то у самой границы его восприятия, но появляться отказывался. В мозгу возникло смутное представление о том, для чего используются телескопические штыри с крючком на конце — «крюки управления».
— Зачем им подзывать червя? — повторила Джессика.
Страх неровным дыханием коснулся его рассудка, и Поль заставил себя отвернуться от матери и посмотреть вверх на утес.
— Хорошо бы нам отыскать дорогу наверх, пока не наступил день, — он указал направление рукой. — Помнишь, мы пробегали мимо колышков? Вот еще такие же.
Она взглянула туда и увидела обглоданные ветром палки, которые прятались в тени узкого карниза. Карниз вился вдоль утеса и заканчивался в расщелине высоко над их головами.
— Они указывают дорогу наверх, — продолжал Поль. Он встряхнул плечами, поправляя рюкзак, подошел к карнизу и начал карабкаться вверх.
Джессика подождала секунду — отдыхая, собираясь с силами, и затем двинулась за сыном.
Они карабкались все выше, следуя вдоль колышков, пока наконец карниз не превратился в узкий каменный выступ у самого входа в темную расщелину.
Поль пригнул голову и попытался что-нибудь разглядеть в темноте. Ступнями он чувствовал, как ненадежна эта узкая опора, но из предосторожности заставил себя помедлить на карнизе. В глубине скалы ничего не было видно — сплошной мрак. Трещина уходила куда-то далеко, наверху она была открыта звездам. Поль напряженно вслушивался, но слух его улавливал только то, что ожидал услышать — шелест песчинок, жужжание насекомых, легкое топотание ночного зверька. Он осторожно опустил ногу во тьму и ощутил под привычным песком твердый камень. Медленно перенес вперед другую ногу и подал знак матери. Потом ухватил ее за свободно свисающую полу джуббы и втянул за собой.
Они посмотрели на звезды, которые словно покоились на каменной гряде по обе стороны расщелины. Поль едва различал стоящую рядом с ним мать — она казалась туманным серым силуэтом.
— Эх, зажечь бы фонарик, — прошептал он.
— Кроме глаз у нас есть и другие органы чувств, — ответила Джессика.
Поль продвинул ногу вперед, перенес на нее вес, попробовал шагнуть дальше и наткнулся на препятствие. Слегка согнув другую ногу в колене, он нащупал ступеньку и медленно поднялся на нее. Потом протянул руку назад, коснулся руки матери и слегка дернул ее за рукав — следуй за мной.
Еще ступенька.
— Я думаю, они ведут на вершину, — прошептал он.
Ступени невысокие и ровные,  подумала Джессика. Без сомнения, дело человеческих рук.  Она углублялась в темноту вместе с Полем, нащупывая ступеньки ногами. Скальный коридор становился все уже, и Джессика почти что касалась плечами стен. Ступеньки закончились на просторном уступе, метров двадцати длиной. С идеально ровной площадки открывался вид на плоскую долину, залитую звездным светом.
Поль спустился к краю равнины и прошептал:
— Красота-то какая!
Джессика остановилась в шаге от него и молча смотрела, в душе соглашаясь с сыном.
Несмотря на усталость, на то, что носовые фильтры, ремни и регулировки защитного костюма натирали и раздражали кожу, несмотря на жгучее желание дать измученному телу отдых, красота долины глубоко поразила ее и заставила замереть в немом восхищении.
— Как в сказке, — пробормотал Поль.
Она кивнула.
Перед ней возник растительный мир, которому не было видно конца: кусты, кактусы, пучки травы — все это трепетало в лунном свете. Склоны гор слева были темными, справа — замороженными лунным серебром.
— Похоже, здесь могут быть вольнаибы, — сказал Поль.
— Если столько растений оказались способны выжить в пустыне, здесь обязательно должны быть люди, — согласилась Джессика. Она вытащила затычку из кармана влагоуловителя и отхлебнула воды. Теплая, чуть кисловатая жидкость смочила горло. Про себя Джессика отметила, насколько это ее освежило. Она вставила затычку на место, и та скрипнула по тут же налипшим песчинкам.
Какое-то движение в долине, внизу и справа, привлекло внимание Поля. Он вгляделся в дымовые кусты, в траву на границе освещенного луной песка — там прыгали маленькие, юркие существа.
— Мыши! — воскликнул он.
Скок-скок-скок! — зверьки то прятались в тень, то снова появлялись.
Что-то беззвучно пролетело мимо них и упало в мышиную стайку. Раздался тоненький писк, хлопанье крыльев, и призрачная серая птица поднялась и полетела через равнину с маленькой темной тенью в когтях.
Такое предупреждение нам очень кстати,  подумала Джессика.
Поль продолжал всматриваться вдаль. Он потянул ноздрями воздух и почувствовал, как густой бархатный запах укропа заполняет ночь. Он воспринял хищную птицу как символ самой пустыни. Благодаря ей в долине стало так невыразимо тихо, что, казалось, он слышал, как звучит, протекая сквозь высокие сагуаро и масляные кусты, голубовато-белый, молочный лунный свет. И это пение света показалось ему более прекрасным, более значительным, чем любая другая музыка во Вселенной.
— Нам следовало бы подыскать место для лагеря, — сказал Поль. — Завтра попытаемся найти вольнаибов, которые…
— Незваные пришельцы обычно жалеют, когда встречаются с вольнаибами!
Грубый мужской голос перебил Поля на полуслове и взорвал тишину. Он раздавался откуда-то сверху и справа.
— Не стоит бежать, пришельцы, — прогремел голос, когда Поль дернулся, чтобы укрыться в расщелине. — Вы только понапрасну израсходуете воду вашего тела.
Мы нужны им из-за нашей воды!  догадалась Джессика. Ее мышцы сразу побороли усталость и моментально приготовились действовать. Она уточнила место, откуда шел голос, и подумала: Надо же, подошел совершенно бесшумно. Я ничего не слышала!  Она сообразила, что обладатель таинственного голоса производил мало шума, подражая естественным звукам пустыни.
Поль, меньше, чем мать, приученный реагировать на опасность, пожалел, что растерялся и попытался бежать и его действия на мгновение подчинились чувству страха. Он заставил себя вспомнить уроки матери: расслабиться, на мгновение от всего отключиться, а потом, как бичом, хлестнуть все свои мышцы, заставить их слушаться любого приказа.
Тем не менее он чувствовал, что узенький обруч страха еще не вытеснен из сознания, и знал почему. Причиной было то самое слепое время, в котором он не видел будущего… Тут-то они и попались диким вольнаибам, которых интересовала только вода, скрытая в их неприкрытых щитами телах.

~ ~ ~

…Из этого следует, что религиозная адаптация вольнаибов стала источником того, что мы сейчас называем Столпами Вселенной, и ее жрецы, квизар тафвиды, живут среди нас, преисполненные мудрости и дара пророчества. Они принесли нам с Аракиса чудесный мистический сплав красоты и глубокомыслия. Эта возвышенная музыка, основанная на древних формах, потрясает мощью вновь пробуждающейся жизни. Кто из нас слышал и не был глубоко тронут Гимном Древнего Человека?

Я шагал и шагал сквозь пустыню,
Где маячил мираж, словно призрак.
Я опасностей жаждал и славы,
К горизонтам стремясь аль-Кулаба.
На меня там охотилось время,
Громоздя глыбы дней, словно скалы.
Воробьи надо мною кружились,
Вслед за мною тащились шакалы.
Воробьи — птички легкого детства —
В моей юности были со мною.
Стайки птиц вьют во мне свои гнезда:
В моей памяти и в моем сердце…

Принцесса Ирулан, «Пробуждение Аракиса».

Человек вскарабкался на вершину дюны. Он казался одинокой пылинкой в ослепительных лучах полуденного солнца. Одет он был в лохмотья — все, что осталось от разодранного плаща-джуббы, и горячие лучи обжигали чуть прикрытую лохмотьями кожу. Вместо вырванного с мясом капюшона человек соорудил из обрывков ткани нечто вроде тюрбана. Из-под него торчали лохмы песочного цвета волос — таких же, как клочковатая борода и густые брови. Под глазами — синими, без белков — и ниже, во всю щеку, темнели кровоподтеки. Усы и борода были примяты — это оставила свой след трубка влагосборника защитного костюма-влагоджари.
Посередине песчаного гребня человек замер. Руки свесились вниз, по склонам. На спине, руках и ногах запеклась кровь. К ранам прилипли лепешки желто-зеленого песка. Он медленно подтянул руки к телу, оперся на них и встал, покачиваясь. Даже теперь, когда он был в столь беспомощном состоянии, было заметно, что когда-то его движения были точными и уверенными.
— Я — Лит-Каинз, — сказал он, обращаясь к пустынному горизонту, и его голос прозвучал как грубая пародия на былую силу и уверенность. — Я — планетолог Его Величества Императора, — прошептал человек, — планетарный эколог Аракиса. Я — управляющий этой землей.
Он споткнулся и упал набок на запекшийся песок. Пальцы проскребли по склону дюны.
Я — управляющий этого песка,  подумал он.
Он понимал, что почти бредит, что на самом деле ему следовало бы зарыться поглубже в песок, докопаться до относительно прохладного нижнего слоя и спрятаться там. Но он чувствовал сладковатый с гнильцой запах брожения предпряной массы — она наверняка залегала где-то под этими дюнами. Он понимал опасность лучше любого вольнаиба — если запах такой сильный, что проникает сквозь песок, значит, давление газов в кармане скалы достигло критического значения и вот-вот произойдет взрыв. Он должен убраться отсюда как можно скорее.
Его пальцы снова зашевелились и попытались проскрести по слежавшемуся песку.
Мозг пронзила мысль — ясная и отчетливая: Настоящее богатство этой планеты — ее земля. Мы должны постараться заложить основу цивилизации — земледелие. 
Ему пришло в голову, что мозг, много лет приученный думать в одном направлении, не в состоянии свернуть с накатанной колеи. Харконненские солдаты бросили его здесь без воды и влагоджари, рассчитывая, что если не пустыня, так песчаный червь прикончит его. Они нашли это даже забавным — оставить планетолога на растерзание его же планете.
Убивать вольнаибов всегда было для Харконненов непростым делом,  думал он. Мы не так-то легко умираем. А мне, пожалуй, скоро конец… Мне скоро конец… но я не могу перестать быть планетологом. 
— Главное в экологии — уметь предвидеть последствия.
Голос заставил его вздрогнуть. Он знал, чей это голос, и знал, что его обладатель мертв. Голос принадлежал его отцу, который был здесь планетологом до него. Отец умер давным-давно, его убили в одной из пещер Гипсовой Долины.
— Ничего не скажешь, сынок, попал ты в переплет, — сказал отец. — Тебе следовало бы обдумать все последствия, прежде чем помогать сыну герцога.
Я брежу,  подумал Каинз.
Казалось, что голос доносится справа. Царапая лицо о песок, Каинз повернул голову — ничего, только плавные извивы дюн, над которыми в палящих лучах солнца плясало призрачное марево.
— Чем больше жизни содержит система, тем больше в ней экологических ниш для жизни, — продолжал отец. Голос теперь раздавался слева, даже сзади.
Зачем он ходит кругами?  спрашивал себя Каинз. Не хочет, чтобы я его видел? 
— Жизнь улучшает возможности окружающей среды по поддержанию жизни. Жизнь делает более доступными необходимые питательные вещества. Благодаря ей из-за мощного химического взаимодействия между организмами происходит связывание энергии в системе.
Чего это он заладил одно и то же? Я знал это еще в десять лет. 
Коршуны, пожиратели падали, самые хищные твари в этой пустыне, начали кружить над ним. Каинз увидел, как тень пробежала по его руке, и заставил себя вытянуть шею и приподнять голову. Птицы — неясные темные точки на серебристо-синем небе — парили высоко над ним.
— Мы любим обобщать, — говорил отец. — А общепланетарные проблемы невозможно вычертить как схему — по линеечке. Планетология — наука, в которой все нужно подгонять, согласовывать.
Что он пытается мне втолковать?  ломал голову Каинз. Я что, проглядел какие-то последствия? 
Его щека снова прижалась к горячему песку, и он почувствовал подмешанный к аромату предпряной массы запах раскаленной скалы. Где-то в уголке сознания сформировалась мысль: Надо мной кружат пожиратели падали, Может, кто-нибудь из моих вольнаибов заметит их и придет выяснить, в чем дело. 
— Самым главным инструментом планетолога являются живые люди. Нужно насаждать среди людей основы экологической грамотности. Вот почему я и разработал совершенно новые принципы ведения экологической документации.
Он повторяет все, что говорил мне, когда я был еще маленьким.  Его начало знобить, и снова из уголка сознания пришла мысль: Солнце стоит прямо над головой. У тебя нет влагоджари, и ты перегрелся. Солнце выжигает влагу из твоего тела. 
Пальцы бессильно заскребли по песку.
Они не оставили мне даже влагоджари! 
— Наличие влаги в воздухе замедляет испарение из человеческого тела, — прозвучал голос отца.
Почему он так настойчиво повторяет мне азбучные истины?  недоумевал Каинз.
Он постарался подумать о влаге, присутствующей в воздухе, о поросших травой дюнах… об открытой воде, о длинном канале, несущем воду через пустыню, о деревьях, которые выросли по его берегам… Он никогда не видел воду под открытым небом — только на иллюстрациях в книгах. Открытая вода… ирригационные системы… Чтобы оросить один гектар земель в период интенсивного роста растений, требуется пять тысяч кубометров воды,  вспомнил он.
— Нашей первоочередной задачей на Аракисе, — вещал отец, — будет создание степей. Мы начнем с самых неприхотливых трав. Когда мы задержим влагу в степях, можно будет переходить к лесам, потом — к созданию открытых водоемов. Сначала небольших — они будут располагаться в соответствии с преимущественными направлениями ветра. Мы выставим целые ряды атмосферных систем-влагоуловителей, чтобы перехватить воздушные потоки. Мы должны создать настоящий сирокко — влажный ветер, но и тогда мы не сможем обойтись без воздушных ловушек.
Как всегда, он читает мне лекции. Почему он никак не заткнется, неужели не видит, что я умираю? 
— Ты умрешь, — продолжал отец, — если не сможешь отползти с газового пузыря, который сейчас формируется глубоко внизу. Он расположен как раз под тобой, и ты это знаешь. Ты прекрасно чувствуешь запах предпряной массы. И знаешь, что творилки уже начали выдавливать в нее воду.
Мысль о том, что под ним вода, сводила с ума. Он отчетливо представил себе воду — закупоренную в полости скалы кожистыми телами творилок: крохотных существ, полуживотных-полурастений. И прохладная струйка воды — прозрачной, свежей, чистой — уже начала просачиваться в…
В то, что должно превратиться в пряности! 
Он вздохнул и почувствовал ноздрями сладковатую гниль. Запах стал гораздо сильнее.
Каинз подтянул к себе колени и услышал, как гортанно крикнула птица и захлопали крылья.
Это пряная пустыня,  подумал он. Здесь даже днем поблизости могут быть вольнаибы. Они наверняка увидят птиц и придут. 
— Постоянная смена места жительства — непременная черта животной жизни. И для кочевых народов это столь же необходимо. Кочевые пути определяются физическими потребностями в воде, пище, минеральных веществах. Мы обязаны следить за их перемещениями и подчинять их нашим требованиям.
— Старик, я прошу тебя, заткнись, — прошептал Каинз.
— Мы должны постараться проделать с Аракисом то, что никто никогда не пытался проделать с целой планетой. Мы должны использовать человека в качестве движущей силы экологического процесса, мы должны привязать формы жизни к ландшафту: здесь — растения, там — животные, а вон там — люди. Благодаря этому мы сможем преобразить круговорот воды, сможем формировать природу.
— Заткнись! — прохрипел Каинз.
— Именно изучение кочевых путей подтолкнуло нас к прослеживанию взаимосвязи между червями и пряностями.
Червь!  У Каинза вновь пробудилась надежда. Творило обязательно приходит туда, где взрываются газовые пузыри. Но где мне взять крюки управления? Мне не оседлать огромное творило без крючьев… 
Он почувствовал, что очередное разочарование высосало из него остаток сил. Вода так близко — всего в ста метрах под ним, червь придет — наверняка придет, но воспользоваться этим, вытащить червя на поверхность не удастся.
Каинз дернулся было вперед, но у него не хватило сил выбраться из неглубокой ямки, которую продавило в песке его тело. Он снова почувствовал горячий песок под левой щекой, но ощущение было уже неясным и смутным.
— Природа Аракиса выстраивает сама себя в соответствии с эволюцией естественных форм жизни, — не умолкал отец. — Как странно, что никого не удивило почти идеальное соотношение азота, кислорода и углекислого газа на Аракисе при полном отсутствии растительного покрова, и только очень немногие догадались связать это с пряностями. Казалось бы, энергетика планеты у всех на виду — смотри и соображай: энергообмен налицо, хоть и очень вялотекущий. В нем есть какой-то пробел. Значит, что-то должно заполнять этот пробел. Наука всегда была совокупностью понятий, кажущихся совершенно очевидными, после того как их объяснят. Я знал, что творилки существуют, еще задолго до того, как в первый раз их увидел.
— Хватит поучать меня, папа, — прошептал Каинз.
На песок, рядом с его выброшенной вперед рукой, сел коршун. Каинз увидел, как он сложил крылья, поднял голову и уставился на человека. Чтобы прикрикнуть на птицу, ему потребовалось напрячь все свои силы. Коршун отпрыгнул чуть в сторону, но глаз не отвел.
— Человек и продукты его деятельности всегда были болезненной опухолью на поверхности освоенных им планет. Естественное стремление природы — побороть болезнь, избавиться от опухоли, попытаться преобразить ее и включить в общую систему.
Коршун опустил голову, расправил крылья и снова сложил их. Его внимание привлекала теперь вытянутая вперед рука.
Каинз понял, что у него нет сил крикнуть еще раз.
— Вечные принципы беспощадного грабежа и мародерства не сработали здесь, на Аракисе. Нельзя безнаказанно хватать то, что тебе нужно, не задумываясь о будущих поколениях. Взгляды на экономику и политику определяются ресурсами планеты. Мы сформулировали наши взгляды, и наши задачи сделались очевидны.
Никогда он не мог обойтись без поучений,  подумал Каинз. Поучения, поучения, бесконечные поучения. 
Коршун подпрыгнул поближе к его руке, наклонил голову сначала на один бок, потом на другой, изучая лежащую перед ним плоть.
— Аракис — планета, приспособленная для одного вида растительности, — говорил отец. — Одного вида. Он является опорой правящего класса, живущего так, как жили все правящие классы до него: подминая под себя животную массу полурабов, которые довольствуются остатками с господского стола. На этих-то полурабов и на то, что им бросают хозяева, мы и должны обратить наше внимание. Это вопросы гораздо более важные, чем принято обычно считать.
— Плевать я хотел на тебя, папа, — прошептал Каинз. — Пошел вон.
И подумал: Кто-нибудь из моих вольнаибов обязательно должен быть поблизости. Не может быть, чтобы они не видели птиц надо мной. Они придут разузнать, не связано ли это с чьей-то влагой. 
— Население Аракиса узнает, что мы стараемся напоить планету водой. У большинства из них, разумеется, возникнет почти мистическое представление о том, как мы сделаем это. Большинство не разбирается в тонкостях человеческих взаимоотношений. Возможно, они даже решат, что мы доставим воду с какой-то другой планеты. Пусть думают что угодно, главное — чтобы они верили в нас.
Я еще минуточку полежу, а потом встану и скажу все, что я о нем думаю. Стоит тут и поучает меня, вместо того чтоб помочь. 
Птица подскочила поближе к руке. Еще две спланировали на песок и сели позади нее.
— Религия и закон должны значить для наших людей одно и то же. Любое неповиновение будет считаться грехом и наказываться как преступление против религии. Это принесет двойную выгоду — люди станут дисциплинированнее и храбрее. Мы сможем полагаться не на отдельных смельчаков, а на отвагу всего народа.
Где ты, мой народ, сейчас, когда я так нуждаюсь в тебе?  подумал Каинз. Он собрал последние силы, шевельнул рукой и на несколько сантиметров придвинул ее к коршуну. Тот отпрыгнул назад к своим товарищам. Все птицы изготовились для полета.
— Мы построим наши планы в соответствии с естественным ритмом жизни. Жизнь планеты — явление очень сложное, все в нем взаимно переплетается. Первые изменения в растительном и животном мире определятся грубой физической силой, которой будем управлять мы. А когда процесс определится, нам придется расширить сферу нашего влияния, придется иметь дело со всей природой. Но помни, что нам достаточно управлять тремя процентами всего энергетического комплекса — только тремя процентами — и мы сможем создать полностью самодостаточную систему.
Почему ты не хочешь мне помочь? Каждый раз одно и то же: ты меня подводишь именно тогда, когда я больше всего нуждаюсь в тебе.  Каинз хотел повернуть голову и посмотреть туда, откуда доносился голос отца, чтобы испепелить взглядом старого зануду. Но мышцы отказались повиноваться ему.
Он увидел, что настойчивая птица снова оказалась рядом с ним. Коршун осторожно приблизился к его руке, пока остальные птицы с насмешливым безразличием наблюдали за ним. Всего один шажок отделял теперь хищника от бессильно скрюченных пальцев.
Мозг Каинза озарило прозрение. Совершенно неожиданно он увидел, что Аракис может ожидать совсем иная судьба, о которой его отец и не подозревал. На него нахлынуло отчетливое понимание иных, новых возможностей.
— Нет ничего страшнее для твоего народа, чем оказаться в руках Героя, — сказал отец.
Читает мои мысли! Ладно  … пусть. 
Во все поселения-сичи уже посланы гонцы. Их уже не остановишь. Если сын герцога остался в живых, они найдут его и спасут, как я приказал. Женщину, его мать, они, может быть, и раскусят, но мальчишку теперь будут беречь как зеницу ока.
Коршун скакнул в последний раз и оказался у самой руки. Он наклонил маленькую головку, изучая беспомощную плоть. Вдруг он вскинулся, вытянулся в струну и пронзительно, гортанно крикнул. Потом подпрыгнул в воздух и взмыл вверх. Его товарищи последовали за ним.
Пришли!  подумал Каинз. Мои вольнаибы нашли меня! 
Потом он услышал, как заурчал песок.
Любой вольнаиб знал этот звук, отличал его от подземного скрежета песчаных червей, выделял в массе звуков, которые сопровождали жизнь пустыни. Где-то под ним предпряная масса уже вобрала в себя достаточное количество воды и органических веществ из крохотных телец творилок, и теперь ее неудержимый рост достиг критической стадии. Сейчас глубоко внизу формируется огромный пузырь двуокиси углерода и, раздвигая песок, поднимается вверх. В эпицентре чудовищного взрыва закипит пыль, и все, что лежит на поверхности, поменяется местами с тем, что вызревало внутри.

Над головой кружили и орали перепуганные коршуны. Они знали, что происходит. Любой житель пустыни знал.
И я тоже житель пустыни. Ты меня видишь, отец? Я — житель пустыни. 
Он почувствовал, как пузырь поднимает его, лопается, как он проваливается в воронку бешено крутящейся пыли, которая затягивает его вниз, в прохладную тьму. На какое-то мгновение ощущение влажной прохлады показалось блаженным облегчением. Потом, когда его собственная планета убивала его, до Каинза вдруг дошло, что и отец, и все другие ученые ошибались — что самые главные принципы, по которым живет Вселенная, — непредсказуемость и случайность.
Даже коршуны знали об этом.

~ ~ ~

Пророчество и предвидение — кто может утверждать, истинны они или ложны, когда речь идет о вопросах, на которые нет ответов? Задумайтесь о том, в какой степени «волнообразное ясновидение» (так называл свой провидческий дар Муад-Диб) — это реальность и в какой степени будущее формируется самим пророком в соответствии с его прорицанием? Из каких тончайших нитей сплетается ткань пророчества? Знает ли пророк будущее, или он просто видит слабые стороны людей, их ошибки, промахи — те мелкие трещинки, куда он может вклинить свой замысел или точное, меткое слово — подобно ювелиру, который одним ударом ножа раскалывает алмазы в нужном ему направлении?
Принцесса Ирулан, «Мои беседы с Муад-Дибом».

— Бери их воду! — взорвал ночь еще один мужской голос.
Поль поборол страх и искоса глянул на мать. По мельчайшим признакам, которым его так долго учили, он увидел, что она приготовилась к бою, что все ее мышцы напряглись в ожидании.
— К сожалению, нам придется прикончить вас на месте — мы не можем терять время, — сказал голос над ними.
Это тот, кто первый с нами заговорил,  подумала Джессика. Значит, их здесь по крайней мере двое — один справа, другой слева. 
— Сигнора хробоса шукарес хин манге ла рчагавас дой ми камавас на беспас рас хробас!
Это снова кричал тот, что справа.
Его слова показались Полю абракадаброй, но Джессика, благодаря бен-джессеритской выучке, распознала язык. Человек над ними говорил на чакобса, одном из древних охотничьих наречий, и говорил он, что, может быть, как раз этих чужеземцев они и разыскивают.
Стало неожиданно тихо, в наступившей тишине из-за скал выкатилось на небо круглое колесо — вторая луна, и вся долина осветилась призрачным голубоватым светом.
Со стороны выпукло вырисовавшихся скал послышались шорохи: сверху, справа, слева… Показались темные контуры, и вдруг сразу десятки человек вынырнули из теней.
Целая армия! У  Поля защемило сердце.
Высокий мужчина, закутанный в бурнус, шагнул вперед и встал перед Джессикой. Его маска-фильтр была сдвинута на сторону — чтобы не мешала говорить. Матовый лунный свет позволял разглядеть окладистую бороду, но лицо и глаза скрывались под капюшоном.
— Кто встретился на нашем пути — джины, или люди? — спросил он.
Джессике послышалась легкая ирония в его голосе, и это позволило ей предположить, что они могут на что-то надеяться. Голос принадлежал человеку, привыкшему командовать, — тот самый голос, который обрушился на них из ночной тишины.
— Люди, люди, — отозвался его невидимый собеседник.
Джессика не увидела, а скорее представила себе нож, спрятанный в складках его джуббы. И очень пожалела, что у них с Полем нет щитов.
— Вы что, говорить не умеете? — спросил высокий.
Джессика царственно выпрямилась и заговорила с аристократическим небрежением, стараясь выглядеть как можно величественнее. К сожалению, у нее было еще недостаточно информации, чтобы точно классифицировать культурный уровень и все слабости говорившего.
— Кто вы, что как воры напали на нас в темноте?
Затененное капюшоном лицо сразу же напряглось, но затем постепенно расслабилось. Это говорило о многом — человек в бурнусе хорошо владел собой.
Поль чуть отодвинулся от матери, чтобы обеспечить себе свободу перемещения и заставить нападающих разделиться.
В ответ на движение Поля человек слегка повернул голову, подставив часть лица лунному свету. Джессика увидела острый нос, сверкнувший глаз — темный, совершенно темный, без намека на белок,  массивный лоб и топорщащиеся усы.
— Детеныш вроде похож, — произнес он. — Если вы спасаетесь от Харконненов, то, возможно, вас примут здесь как друзей. Что скажешь, мальчик?
Самые разные версии пронеслись в мозгу Поля: Правда? Ловушка?  Решать нужно было немедленно.
— Чего ради вы будете принимать тех, кто спасается от Харконненов?
— А, ребенок, который говорит и думает как мужчина. Ну что ж, мой юный вали, я тот, кто не платит долга воды Харконненам. Потому-то я и могу принимать тех, кого они преследуют.
Он знает, кто мы. По его тону понятно, что он чего-то недоговаривает. 
— Я — Стилгар, вольнаиб. Может, теперь ты перестанешь таиться, мальчик?
Да, тот самый голос,  подумал Поль. И он вспомнил военный совет и человека, пришедшего за телом убитого Харконненами друга.
— Я знаю тебя, Стилгар. Я был вместе с отцом на совете, когда ты пришел за водой одного из своих. Ты ушел тогда с одним из наших людей, Дунканом Айдахо, — обмен друзьями.
— Ваш Айдахо нас бросил. И вернулся к своему герцогу.
Джессика уловила легкое презрение в голосе Стилгара и приготовилась к нападению.
Из-за. скалы над ними раздался голос:
— Мы попусту тратим здесь время, Стилгар.
— Это сын герцога, — рявкнул в ответ человек в бурнусе. — Это и есть тот самый, кого Лит приказал нам найти.
— Да он же еще молокосос…
— Герцог был настоящим мужчиной, а этот мальчик знает, как пользоваться пружинным билом. Он не побоялся перейти дорогу шай-хулуду. 
Джессика поняла, что ей в разговоре не придается никакого значения. Похоже, ей приговор уже вынесен.
— У нас нет времени проводить испытание, — запротестовал голос сверху.
— А вдруг он окажется Лизан аль-Гаибом? — резко возразил Стилгар.
Он ждет исполнения предсказания!  догадалась Джессика.
— А женщина? — продолжал настаивать голос.
Джессика снова изготовилась к защите. В невидимом голосе звучала смерть.
— Женщина тоже, — отрезал Стилгар. — И ее вода.
— Тебе известен закон. Тот, кто не умеет жить в пустыне…
— Успокойся. Времена переменились.
— Это что, тоже Лит  приказал?
— Ты слышал голос чилаги, Джамис. Зачем ты давишь на меня?
Чилага!  Теперь Джессика все поняла: на языке ильма и фикха чилага значит летучая мышь,  маленькое крылатое млекопитающее. Голос чилаги — так вот как они получили приказ отыскать Поля и ее! 
— Я просто напоминаю тебе про твой долг, друг Стилгар, — прозвучал голос сверху.
— Мой долг — заботиться, чтобы наш род был сильным. Это мой единственный долг. И я не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь мне о нем напоминал. Меня интересует этот мальчик-мужчина. Смотри, какой он мясистый! Он жил там, где много воды. Он жил далеко отсюда, под другим солнцем. У него нет глаз айбада. И тем не менее он ни словами, ни делами не похож на слабосильных людей из долин. Ни он, ни его отец. Как такое возможно?
— Мы не можем стоять и препираться здесь целую ночь. Если патруль…
— Я не хочу повторять тебе еще раз, Джамис, чтобы ты успокоился, — отрезал Стилгар.
Человек наверху замолчал, но Джессика слышала, как он двинулся вперед, перепрыгнул через расщелину и начал осторожно спускаться в долину слева от них.
— Голос чилаги сказал, что нам было бы полезно спасти вас обоих. Я вижу, что этот мальчик-мужчина может нам пригодиться: он молод и в состоянии выучиться. Но что нам в тебе, женщина? — Стилгар в упор посмотрел на Джессику.
Я классифицировала его голос и тип. Теперь я Могла бы управлять им с помощью Голоса, но… он сильный человек — возможно, для нас лучше не притуплять его разум, а предоставить ему полную свободу действий. Ладно, там будет видно… 
— Я — мать этого мальчика. Его сила, которой вы так восхищаетесь, в какой-то мере результат моей выучки.
— Сила женщины может быть безгранична, — ответил Стилгар. — Это, несомненно, справедливо для Преподобной Матери. Ты не Преподобная Мать?
Джессика мгновенно обдумывала соблазнительные выгоды своего ответа, но потом честно призналась:
— Нет.
— Ты обучена правилам жизни в пустыне?
— Нет, но многие считают мою выучку весьма ценной.
— У нас свои представления о ценности.
— Каждый человек вправе иметь собственное мнение.
— Хорошо, что ты это понимаешь. Видишь ли, женщина, мы не можем сейчас терять время, чтобы проверить тебя. Нам не хотелось бы подставлять себя под удар из-за твоей тени. Я возьму мальчика-мужчину, твоего сына, и обеспечу ему неприкосновенность и покровительство в своем сиче. Но ты, женщина… не подумай, что я имею что-то против тебя лично — но существует закон, Ист-исла, и он превыше всего. Понятно?
Поль вышел на полшага вперед:
— О чем это ты говоришь?
Стилгар мельком взглянул на него и снова обратился к Джессике:
— Поскольку ты не всосала правила жизни в пустыни с молоком матери, ты можешь обречь целый род на гибель. Таков закон, мы не можем волочить за собой бесполезную…
Вначале могло показаться, что Джессика теряет сознание — она вдруг стала мешком оседать на землю. Обморок от испуга — это вполне естественно для слабого пришельца из другого мира, поэтому реакция ее собеседника была несколько замедленной. Джессике потребовалось всего одно мгновение, чтобы распознать опасность — в незнакомой обстановке опасность тоже всегда облекается в незнакомые формы. Она начала падать, когда увидела, как приподнимается правое плечо Стилгара, чтобы извлечь спрятанное в складках плаща оружие. Резкий разворот, всплеск гибких рук, мелькание взметнувшейся джуббы — и вот она уже стоит спиной к скале, прикрывая себя беспомощным бородатым великаном.
При первом же движении матери Поль отступил на два шага назад. Когда она перешла в атаку, он сразу нырнул в тень. На его пути возник еще один бородатый человек — он стоял в боевой стойке: ноги чуть согнуты, в руке блестит металл. Резким выпадом Поль ударил бородача под дых, рубанул его ладонью по шее и, пока тот падал, выхватил у него оружие.

В следующую секунду Поль уже скрылся в темноте. Он карабкался вверх по скале, заткнув захваченный трофей за пояс. Несмотря на незнакомую форму, Поль понял, что это такое — маульный дротомет. Что ж, это многое объясняло, по крайней мере ясно, почему на Аракисе не используются силовые щиты.
Они сейчас заняты только матерью и этим бродягой Стилгаром. С ним она запросто справится. Я должен занять безопасную, выгодную позицию, откуда смогу угрожать им и дать ей возможность бежать. 
Снизу донеслось щелканье пружин и пронзительный свист — в скалы вокруг него посыпались дроты. Один из них проткнул его плащ. Поль укрылся за каменным выступом, нашел узкую вертикальную щель и, упираясь спиной в одну ее стенку, а ногами в другую, начал бесшумно подниматься вверх.
Внизу взревел Стилгар, и его голос гулко отдавался в скалах:
— Назад, сукины дети! Если вы подойдете ближе, она мне голову оторвет!
Из долины донесся голос:
— Мальчишка удрал, Стилгар. Что нам…
— Конечно, удрал, тараканье отродье, если у вас песок вместо мозгов! О-о-ох, полегче, ты, тетка!
— Прикажи им прекратить охотиться за моим сыном, — сказала Джессика.
— Да они уже прекратили, женщина. Он удрал, как ты и хотела. О, великие подземные боги! Почему же ты не сказала, что тебе ведомы тайные приемы великих воинов?
— Прикажи своим людям отступить. Пусть спустятся в долину так, чтобы я могла их видеть. И не советую хитрить, я знаю, сколько их там у тебя.
Про себя она подумала: Сейчас самый ответственный момент. Но если он в самом деле не глупее, чем я о нем думала, у нас есть шанс. 
Поль короткими шажками поднимался наверх. Наконец справа он нащупал узкий карниз, на котором мог отдохнуть и глянуть вниз. Оттуда снова донесся голос Стилгара:
— А если я откажусь? Как ты смеешь… А-а-а! Ох, ладно, женщина, ладно. С этой минуты мы больше не причиним тебе вреда. Великие боги! Если ты умеешь так обращаться с самым сильным мужчиной, то ты для нас в десять раз ценнее твоей воды!
Теперь устроим проверку здравого смысла,  решила Джессика. Она обратилась к Стилгару: — Ты спрашивал про Лизан аль-Гаиба.
— Возможно, вы те самые люди, про которых рассказывает легенда, — ответил он. — Но я поверю в это только после того, как вы пройдете испытание. Все, что я знаю пока, — то, что вы пришли сюда вместе со своим придурковатым герцогом… ай-ай-яй, женщина! Ты меня убьешь! Он был уважаемым и отважным человеком, но лезть в ловушку к Харконненам было очень глупо…
Молчание.
Через некоторое время Джессика ответила:
— У него не было выбора. Но сейчас мы не будем спорить об этом. Да, скажи-ка своему парню, вон там, за кустом, чтобы он перестал в меня целиться, а не то я все-таки избавлю мир сначала от тебя, а потом возьмусь за него.
— Эй, ты! — заорал Стилгар. — Делай, что она сказала!
— Но…
— Делай, что тебе приказано, ты, скотина с мордой червя, дерьмо крысиное! Живо, а не то я помогу ей с тобой разобраться! Ты что, не видишь, как нам нужна эта женщина?
Человек, который скрючившись сидел за кустом, выпрямился и опустил дрот.
— Он повиновался, — сказал Джессике Стилгар.
— Теперь постарайся как следует растолковать своим людям, чего ты от меня хочешь. Я не хочу, чтобы кто-нибудь по молодости, по глупости поступил по-своему.
— Когда нам приходится пробираться в города и деревни, мы скрываем свое происхождение и стараемся смешаться с жителями долин и холмов. Мы не берем с собой оружия, потому что ай-клинок для нас свят. Но ты, женщина, владеешь тайным искусством битвы. Мы слышали о нем, но большинство считает, что это басни. Когда люди увидят это своими глазами, они перестанут сомневаться. Ты смогла справиться с вооруженным вольнаибом. Такое  оружие не обнаружишь ни при каком обыске!
Стилгар смолк, и в долине началось перешептывание.
— И если я соглашусь научить вас… тайному искусству?
— Мое покровительство будет защитой тебе и твоему сыну.
— А почему мы должны верить тебе на слово? 
Голос Стилгара утратил спокойную, рассудительную интонацию, и в нем послышалась горечь:
— Женщина, у нас здесь нет бумаги, чтобы заключать договоры. Если мы даем обещание вечером, то не нарушаем его на рассвете. Единственный договор — слово человека. Я — вождь своего народа, и я связал их моим словом. Учи нас тайным искусствам, и тебе будет предоставлено убежище на такой срок, на какой ты пожелаешь. Пусть твоя вода смешается с нашей водой.
— Ты говоришь от лица всех вольнаибов?
— Со временем, возможно, будет и так. Но пока за всех вольнаибов может говорить только мой брат Лит. От себя я могу обещать только молчание — никто из моих людей не расскажет про вас в чужом сиче. Харконнены вернулись на Дюну во всеоружии. Ваш герцог мертв. Про вас говорят, что вас убила Матушка-Буря. Настоящий охотник не будет гоняться по пустыне в поисках трупов.
Пожалуй, это звучит достаточно убедительно,  подумала Джессика. Но у этих людей прекрасные средства связи, и им ничего не стоит отправить сообщение. 
— Я просто не забываю о том, что за наши головы объявлено вознаграждение.
Стилгар не произнес ни слова, но она почти физически ощутила, какая буря поднялась в его душе, и почувствовала, как напряглись его мышцы у нее под руками.
Наконец он заговорил:
— Повторю еще раз: я поклялся от имени рода. Моим людям известно теперь, какую ценность ты для нас представляешь. Что могут дать нам Харконнены? Нашу свободу? Ха! Нет, ты наша таква, ты для нас дороже, чем все пряности в харконненских сундуках!
— Хорошо, я научу вас, как надо сражаться, — сказала Джессика и подсознательно почувствовала, что ее слова прозвучали торжественной клятвой.
— Ну, так ты меня отпустишь?
— Да будет так, — Джессика разжала руки и отступила в сторону, чтобы видеть стоящих в низине. Это проверка-машад. Но Поль должен знать о них все, пусть даже я погибну ради этого знания, 
Наступило молчание. Поль сделал шажок в сторону, чтобы лучше — видеть мать, и услышал тяжелое дыхание, тут же затихшее. Кто-то высоко над ним закрыл своей легкой тенью звезды.
Снизу донесся голос Стилгара:
— Эй ты, наверху! Брось охотиться за мальчишкой! Он сейчас будет спускаться.
Из темноты, над головой Поля, раздался мальчишеский или девчоночий голос:
— Стилгар! Разве можно разрешать ему…
— Эй, Чейни, дохлая ящерица, я сказал, значит, все!
Сверху послышалось сердитое бормотание, и Поль разобрал тихий шепот:
— Он назвал меня дохлой ящерицей!
Тем не менее тень скрылась из вида.
Поль снова стал всматриваться в долину и различил серую тень Стилгара рядом с матерью.
— Вы там, все сюда, — позвал вольнаиб и повернулся к Джессике. — Теперь я хочу спросить тебя: а мы можем быть уверены, что ты сдержишь свое слово? Ты ведь из тех, кто шагу не может ступить без бумаг, без дурацких контрактов, без…
— Мы, бен-джессеритки, нарушаем наши клятвы не чаще, чем вы.
Все разом смолкли, и вскоре послышалось шипение перешептывающейся толпы: «Бен-джессеритская ведьма!»
Поль выхватил из-за пояса дротомет и прицелился в темный силуэт Стилгара, но вольнаиб и его спутники стояли неподвижно, не сводя с Джессики глаз.
— Как в легенде, — сказал кто-то.
— Поговаривают, что Мейпс Шадут сообщала об этом в своем донесении, — сказал Стилгар. — Но такие важные вещи полагается проверять. Если ты та самая бен-джессеритка из предания, чей сын поведет нас в рай. — он пожал плечами.
Джессика вздохнула и подумала: Значит, наша, Миссия Безопасности позаботилась о религиозных отдушинах даже в этом аду. Ну, славно… Это нас выручит — а, собственно, для этого Миссия и нужна! 
— Пророчица, которая провидела ваше будущее, держала в руках нити карамы и айяза — чуда и неотвратимого предсказания, это мне известно доподлинно. Или вам нужен знак свыше? — обратилась она к вольнаибам.
Подкрашенные ноздри Стилгара сверкнули в лунном свете.
— У нас сейчас нет времени соблюдать ритуал, — прошептал он.
Джессика вспомнила карту, которую Каинз показывал ей, объясняя возможные пути бегства. Казалось, это было так давно! Там, на карте, был кружочек с надписью «сич Табр», а рядом — пометка: «Стилгар».
— Хорошо, можно подождать, пока мы придем в сич Табр, — согласилась она.
Ее замечание потрясло вольнаиба, и она усмехнулась в душе: Если бы он только знал, какими фокусами мы пользуемся! А она была хорошим специалистом, та бен-джессеритка из Миссии Безопасности — местные вольнаибы прекрасно подготовлены и готовы поверить в нас. 
Стилгар неловко повернулся:
— Нам пора уходить.
Она кивнула, давая понять, что они отправляются с ее разрешения.
Он посмотрел вверх, на скалы, — почти точно на тот карниз, где стоял Поль.
— Эй, парень, я знаю, что ты там. Давай слазь. — Потом повернулся к Джессике и извиняющимся тоном сказал: — Твой сын поднял немыслимый шум, пока туда забирался. Ему нужно многому поучиться, чтобы не навлечь беду на нас всех. Но ничего, он еще молод.
— Без сомнения, мы многому должны научить друг друга, — ответила Джессика. — Однако тебе не мешало бы проведать своего приятеля вон там, неподалеку. Мой шумный сын обошелся с ним чуточку грубовато, когда разоружал его.
Стилгар круто развернулся, и от резкого движения его капюшон хлопнул.
— Где?
— За теми кустами, — показала она рукой. Стилгар коснулся плащей двоих вольнаибов:
— Идите посмотрите, — потом окинул взглядом остальных. — Нет Джамиса. — И снова повернулся к Джессике: — Даже твой малец владеет тайным искусством.
— Заметь, что мой сын даже не шелохнулся, когда ты приказал ему слезть.
Посланные Стилгара возвратились. Они поддерживали под руки человека, который шел между ними, спотыкаясь и тяжело дыша. Стилгар мельком взглянул на него и вновь обратился к Джессике:
— Твой сын слушается только твоих приказаний. Да? Хорошо. Знает, что такое дисциплина.
— Поль, можешь спускаться, — позвала Джессика.
В лунном свете показался Поль, поднявшийся из-за камня. Вольнаибский дрот он засунул обратно за пояс. Когда он повернулся, навстречу ему из-за скалы возник человек.
В лучах луны, в мутных отблесках серого камня Поль разглядел маленькую фигурку в одежде вольнаиба, затененное капюшоном лицо и направленное на него дуло арбалета для метания дротов в складках бурнуса.
— Я — Чейни, дочь Лита.
Голос взмывал вверх, искрясь веселым, звонким смехом.
— Я бы не позволила тебе нападать на моих друзей.
Поль проглотил слюну. Стоявший перед ним человечек шагнул на лунную дорожку, и теперь он видел лукавое личико, черные провалы глаз. Знакомое выражение, черты, виденные им бесчисленное множество раз в провидческих снах, ошеломили его. Он вспомнил, с какой сердитой заносчивостью он заявил Преподобной Матери Елене Моиам Гай, описывая это лицо: «Я ее еще увижу».
Вот он и увидел. Но кто бы мог подумать, что их встреча будет такой!
— Ты шумел, как шай-хулуд во гневе. И еще, ты выбрал самый трудный путь, чтобы сюда забраться. Иди за мной, я покажу тебе, как легче спуститься.
Поль выбрался из расщелины и пошел вслед за развевающимся плащом. Она бежала легко, как газель, пританцовывая на тяжелых камнях. Поль почувствовал, что кровь прилила к его лицу и порадовался темноте.
Та самая!  Это было словно прикосновение судьбы. Ему казалось, что его захватило волной и понесло, он слышал музыку, от которой его душа взмывала ввысь.
И вот наконец они очутились в долине среди вольнаибов. Джессика, натянуто улыбнувшись, посмотрела на Поля и обратилась к Стилгару:
— Это будет полезный обмен знаниями. Я надеюсь, что ты и твои люди не сердитесь за учиненное над вами насилие. Это было… необходимо. Вы едва не… ошиблись.
— Уберечь человека от ошибки — дар Рая, — Стилгар поднес левую руку к губам, а правой достал оружие из-за пояса Поля и бросил его своим людям.
— У тебя будет своя маульная пушка, парень, когда ты этого заслужишь.
Поль собрался было ответить, но промолчал, вспомнив слова матери: Начало — это очень тонкое дело! 
— Мой сын добывает себе оружие тогда, когда оно ему нужно, — сказала Джессика и посмотрела в упор на Стилгара, напоминая ему, как дротомет попал к Полю.
Стилгар бросил взгляд на побежденного Полем вольнаиба — Джамиса. Он стоял неподалеку, склонив голову на грудь и тяжело дыша.
— Ты трудная женщина, — заметил Стилгар. Он отвел левую руку назад и прищелкнул пальцами: — Кушти бакка те.
Опять чакобса,  подумала Джессика.
Спутник Стилгара протянул ему два квадратика легкой, газовой ткани. Тот взял их, несколько раз сложил и повязал один под капюшоном на шее Джессики, а другой — на шее Поля.
— Теперь вы носите платок бакки. Если нам придется разделиться, он будет знаком того, что вы из сича Стилгара. А про оружие мы поговорим в другой раз.
Он обошел свой отряд, осмотрел людей и отдал одному из вольнаибов вещмешок Поля.
Бакка,  вспоминала Джессика. Что-то из религиозного обихода. Бакка — плакальщица.  Она почувствовала, как символические платки объединяют этих людей. Как надгробный плач может кого-то объединять?  спросила она себя.
Стилгар подошел к молоденькой девушке, которая так смутила Поля, и сказал:
— Чейни, возьми этого мальчика-мужчину под свое крылышко. Оберегай его от опасностей.
Чейни коснулась плеча Поля:
— Пойдем, мальчик-мужчина.
Поль подавил раздражение и ответил:
— Меня зовут Поль. Было бы лучше, если ты…
— Мы сами дадим тебе имя, юноша, — сказал Стилгар. — Когда придет время михны и акля.
Проверка здравого смысла,  перевела про себя Джессика. Внезапно возникшее желание возвысить Поля в их глазах перебороло все остальные доводы, и она грубо вмешалась в разговор:
— Мой сын прошел проверку гом-джаббаром!
Наступила тишина. Джессика знала, что вольнаибы поражены до глубины души.
— Мы еще многого не знаем друг о друге, — произнес наконец Стилгар. — Но мы слишком медлим. Дневное солнце не должно застать нас на открытом месте.
Он повернулся к человеку, которого Поль сшиб с ног:
— Джамис, ты можешь идти?
В ответ послышалось раздраженное ворчание:
— Я просто не ожидал от него такого, вот и все. Простая случайность. Я могу идти.
— Смотри, чтобы больше никаких случайностей. Назначаю тебя вместе с Чейни ответственным за безопасность мальчишки, Джамис. Эти люди находятся под моим покровительством.
Джессика внимательно посмотрела на Джамиса. Она узнала голос: тот самый, которой спорил в глубине скал со Стилгаром. Голос, в котором была смерть. Причем Стилгару приходилось настойчиво повторять свои приказания, когда он разговаривал с Джамисом.
Стилгар еще раз придирчиво оглядел свой отряд и отделил двоих человек.
— Ларус и Фарух, будете прятать наши следы. Смотрите, чтобы за нами ничего не оставалось. Не зевайте — с нами двое необученных, — он повернулся, поднял руку вверх и указал на равнину. — Походным маршем с прикрытием по бокам — вперед! Мы должны быть в Островерхой Пещере еще до рассвета.
Джессика зашагала рядом со Стилгаром, на ходу считая людей по головам. Сорок вольнаибов, а с ней и Полем — сорок два человека. И подумала: Они и передвигаются, как воинское подразделение, даже эта девушка, Чейни. 
Поль занял свое место в колонне рядом с Чейни. Он уже подавил чувство досады, возникшее от того, что он чуть не угодил в плен к девчонке. В мозгу теперь засело воспоминание, вызванное резким выкриком матери: «Мой сын прошел проверку гом-джаббаром!» Он снова почувствовал, как заныла, засвербила рука, запомнившая боль.
— Смотри, куда ступаешь, — прошипела Чейни. — Не задевай за кусты, а не то все на свете увидят, где мы шли.
Поль проглотил слюну и кивнул.
Джессика прислушивалась к движению отряда. Она слышала шаги свои и Поля и удивлялась тому, как перемещаются вольнаибы. Сорок человек пересекали равнину, не производя никакого постороннего шума — словно плыли призрачные лодочки. Только широкополые накидки колыхались в тени кустов. Местом их назначения был Табр — сич Стилгара.
Она покрутила слово в голове: сич.  Это слово из языка чакобса, древнего охотничьего языка, не изменявшегося с незапамятных времен. Сич: место встречи во время опасности. Она даже начала понимать скрытый смысл этого слова и самого языка, с которым она столкнулась в столь напряженной ситуации.
— Неплохо идем, — на ходу бросил Стилгар. — Если Шай-Хулуд будет милостив, мы достигнем Островерхой Пещеры еще до рассвета.
Джессика кивнула, экономя силы. Она чувствовала чудовищную усталость и держалась лишь напряжением воли… хотя нет — она понимала, что еще ее воодушевил успех. Сколько ценных сведений о вольнаибской культуре получила она, наблюдая за этим маленьким отрядом!
Все они, весь народ, приучены к военным порядкам, Какой бесценный подарок герцогу в изгнании! 

~ ~ ~

Одним из непревзойденных качеств вольнаибов было то, что древние называли «шпанунгсбоген» — когда человек чего-то страстно желает, но умышленно медлит, а не тянется и не хватает это немедленно.
Принцесса Ирулан, «Мудрость Муад-Диба».

Они приблизились к Островерхой Пещере, когда забрезжил рассвет. В окружавшей равнину стене открылась щель, такая узкая, что сквозь нее пришлось протискиваться боком. В сумеречном свете Джессика увидела, как Стилгар назначил караульных, которые тут же стали взбираться вверх, на утес, и вскоре пропали из виду.
Поль задрал голову, с любопытством разглядывая планету как бы в разрезе — узкая щель рассекала камень до самого неба — сейчас уже голубовато-серого.
Чейни потянула его за рукав:
— Пошевеливайся, видишь — светает.
— Те люди, что полезли наверх, — куда они отправились? — прошептал он.
— Первая утренняя стража. Давай шевелись.
Часовые остались снаружи,  подумал Поль. Благоразумно. Но еще благоразумнее было бы подойти сюда отдельными группами. Меньше вероятность потерять весь отряд.  Поймав себя на этой мысли, он понял, что рассуждает как главарь разбойничей шайки, и вспомнил то, чего всегда боялся отец: чтобы Атрейдсы не превратились в разбойничий Дом.
— Скорее, — шептала Чейни.
Поль прибавил шаг, прислушиваясь, как шуршат джуббы позади него. На память пришли строчки ширата из крохотной Оранжевой Книги доктора Юха: «Справа от меня — рай, слева от меня — ад, позади меня — Ангел Смерти». 
Он так и этак покрутил в голове цитату.
Они обогнули угол, и коридор начал расширяться. Стилгар остановился сбоку, показывая на низкую квадратную дыру.
— Быстро! — свирепо зашептал он. — Если нас здесь застигнет патруль, мы будем как кролики в клетке.
Поль пригнулся и пролез вслед за Чейни в отверстие. Пещера была освещена сероватым светом, лившимся откуда-то сверху.
— Можешь встать нормально, — сказала девушка.
Поль выпрямился и принялся изучать пещеру: обширное пространство со сводчатым потолком и стенами на высоту вытянутой руки. Из темноты вынырнул отряд. Поль увидел мать — она шла сбоку и внимательно присматривалась к своим спутникам. Он заметил, как резко она выделяется среди вольнаибов, даже несмотря на одинаковые одеяния. Дело было в том, что двигалась она по-другому: изящно и с достоинством.
— Подыщи себе место для отдыха и не стой у людей на дороге, мальчик-мужчина, — сказала Чейни. — Вот еда.
Она сунула ему в руку два завернутых в листья комочка, от которых разило пряностями.
Следом за Джессикой показался Стилгар. Он скомандовал группе стоявших слева людей:
— Установите входную заглушку на место и позаботьтесь, чтобы не было утечки влаги, — потом повернулся к другому вольнаибу: — Ты, Лемил, займись освещением, — он взял Джессику за руку и подвел к источнику света. — Я хочу кое-что тебе показать, тайноведица.
Джессика обнаружила, что они стоят в широком коридоре напротив второго выхода из пещеры. Оттуда открывался вид на другую скальную гряду, за которой виднелась еще одна низина, десять—двенадцать километров в длину. Со всех сторон равнину закрывали высокие скалы. То тут, то там виднелась редкая растительность.
Пока она глядела на серый песок, над далеким горизонтом поднялось солнце, и суровые горы засверкали, как яркие леденцы. Она подумала, что на Аракисе солнце словно выпрыгивает из-за горизонта.
Это потому, что мы все время хотим спрятать его обратно. Для нас ночь безопаснее дня.  Ее вдруг охватило жгучее желание увидеть над этой никогда не знавшей дождя землей радугу. Я должна подавлять такие желания. Это проявление слабости. А я больше не имею права на слабость. 
Стилгар крепко сжал ее локоть и указал на низину:
— Вон там! Отсюда, ты можешь увидеть настоящих Друзов.
Она посмотрела туда. На дне низины что-то перемещалось: люди, застигнутые дневным светом, быстро прятались в тень у противоположной горной гряды. Несмотря на расстояние, их движения были отчетливо-видны в прозрачном воздухе. Джессика подняла бинокль и направила его на людей. Шейные платки взлетали, как разноцветные бабочки.
— Это наш дом. Мы должны добраться туда нынче ночью.
Пощипывая усы, Стилгар всматривался в низину.
— Мои люди сегодня работали допоздна. Это значит, что патрулей поблизости нет. Позднее я дам им знать, и они приготовятся к нашему прибытию.
— Заметно, что твои люди приучены к дисциплине, — сказала Джессика. Она опустила бинокль и увидела, что Стилгар внимательно ее разглядывает.
— Они подчиняются интересам рода. Так же мы выбираем и предводителя. Во главе должен стоять самый сильный, тот, кто сможет обеспечить всему роду воду и безопасность, — он внимательно посмотрел на нее.
Джессика так же внимательно оглядела Стилгара: его глаза без белков, подкрашенные веки, окаймленные пылью бороду и усы, трубку влагоуловителя, вьющуюся от ноздрей к воротнику влагоджари.
— Я тебя не унизила, Стилгар, когда испытывала твои силы?
— Ты ведь не бросала мне вызов.
— Вождь должен дорожить уважением своего народа.
— Среди этого тараканьего отродья нет никого, с кем бы я не мог справиться, — ответил Стилгар. — Превзойдя меня, ты превзошла всех нас. Теперь они надеются поучиться у тебя тайному искусству… а кое-кому любопытно узнать — не собираешься ли ты вызвать меня на поединок.
Она тщательно взвесила смысл его слов.
— Чтобы превзойти тебя в законном бою?
Он кивнул.
— Но я бы не советовал тебе этого делать. Они все равно не пойдут за тобой. Ты — не учитель из песков. Они поняли это по сегодняшнему ночному переходу.
— Практичные люди, — усмехнулась Джессика.
— Что есть, то есть, — Стилгар бросил взгляд на низину, — Мы хорошо знаем, что нам нужно. Но сейчас, когда мы так близко от дома, немногие способны рассуждать здраво. Мы возвращаемся издалека — распределяли партии пряностей между свободными торговцами, чтобы те передали их этой проклятой Гильдии… да почернеют их лица навеки веков!
Джессика, которая уже было отвернулась от Стилгара, резко обернулась:
— Гильдия? А что делает Гильдия с вашими пряностями?
— Таков приказ Лита. Мы не возражаем — надо, так надо, но все равно противно. Мы даем Гильдии огромные взятки пряностями, чтобы, уберечь наше небо от спутников, чтобы никто не мог подсмотреть, как мы преображаем лицо Аракиса.
Джессика тщательно взвесила свои слова, прежде чем ответить. Она вспомнила: Поль говорил ей, что наверняка есть причина, почему. над Аракисом не висят спутники.
— И что же такое вы делаете с лицом Аракиса?
— Мы изменяем его. Медленно, но верно. Чтобы сделать планету пригодной для жизни. Наше поколение этого не дождется. Наши дети тоже. И дети наших детей, и их внуки… но когда-нибудь это свершится!
Он окинул затуманенным взором низину.
— Открытая вода, каналы, высокие зеленые растения и люди, которые смогут свободно ходить здесь без влагоджари…
Так вот о чем мечтает Лит-Каинз!  подумала Джессика и сказала:
— Взятки — штука опасная. У них есть свойство постоянно расти.
— Они и растут. Но медленный путь — самый безопасный.
Джессика поглядела на низину, стараясь увидеть ее глазами Стилгара. Но перед ней были только грязно-бурые скалы, над которыми вдруг возникло какое-то движение.
— Ах-х-х-х, — сказал Стилгар.
Сначала она предположила, что это патруль, но потом догадалась — мираж! Над песками пустыни парил совершенно другой пейзаж: зеленые волны растительности, а вдалеке — скользящий по поверхности длинный песчаный червь, на спине которого развевалось что-то наподобие вольнаибской джуббы.
Мираж растаял.
— Конечно, верхом было бы лучше, — произнес Стилгар, — но не можем же мы впустить творило в нашу низину. Поэтому сегодня ночью мы отправимся в путь пешком.
Творило — так они называют червя,  сообразила Джессика.
Она оценила всю значимость его слов, его заявление, что вольнаибы не пускают червя к ним в низину. Она поняла, что появилось перед ней в мареве миража: вольнаиб, оседлавший гигантского червя. Ей понадобилось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не выдать, как она потрясена этим открытием.
— Пора возвращаться к остальным. Иначе мои люди вообразят, что я тут с тобой заигрываю. Некоторые уже приревновали к тому, что я касался руками твоих прелестей, когда мы прошлой ночью боролись в низине Туоно.
— А ну, хватит, — резко перебила его Джессика.
— Не обижайся, — голос Стилгара звучал очень мягко. — У нас не принято брать женщину против ее воли. А ты… — он пожал плечами, — тебе-то уж можно не беспокоиться.
— Запомни хорошенько, я — женщина, которая принадлежала герцогу, — уже более спокойно ответила Джессика.
— Как тебе будет угодно. Пора закупоривать выход, чтобы люди могли снять влагоджари и немного отдохнуть. Им нужно сегодня хорошенько набраться сил — завтра утром их жены не дадут им такой возможности.
Между ними повисло молчание.
Джессика смотрела на солнечный свет. Она отчетливо расслышала, что прозвучало в голосе Стилгара — нечто большее, чем просто покровительство. Может, ему нужна жена? Она могла бы решиться на такой шаг. Возможно, это единственный путь покончить с борьбой за первенство в сиче: женщина займет свое место рядом с мужчиной.
Но как же Поль? Кто знает, как он понимает родительский долг? А еще не рожденная дочь, которую она носит в себе эти несколько недель? Дочь покойного герцога? Она позволила себе отвлечься и задумалась о значении растущего в ней ребенка, о тех мотивах, которые толкнули ее на этот поступок. Она прекрасно их осознавала — естественный порыв любого живого существа, когда оно оказывается перед лицом смерти — жажда обрести бессмертие в потомстве. Над ними взял верх инстинкт продолжения рода.
Джессика взглянула на Стилгара, увидела, что он внимательно смотрит на нее, выжидает. Девочка, рожденная здесь женой такого человека — какова будет ее судьба? Не станет ли вольнаиб вмешиваться в бен-джес-серитскую подготовку, которую ей предстоит пройти? 
Стилгар откашлялся и заговорил, показав, что он понимает, какие вопросы мучают Джессику:
— Что самое важное для вождя и что делает его вождем? Нужды его народа. Если ты откроешь мне тайны своего могущества, то однажды может наступить день, когда одному из нас придется бросить другому вызов. Я предпочел бы найти иные решения.
— А что, есть иные решения? — спросила Джессика.
— Есть путь саяддины. Наша Преподобная Мать уже стара.
Их Преподобная Мать! 
Стилгар продолжал говорить, не давая ей обдумать его слова:
— Я не навязываю себя как мужчину. И не собираюсь с тобой любезничать, но ты в самом деле красива и возбуждаешь во мне желание. Но если ты станешь одной из моих жен, то кое-кто из моих молодцов решит, что я слишком поглощен плотскими радостями и пренебрегаю делами сича. Даже сейчас они подслушивают и подсматривают за нами.
Этот человек принимает взвешенные решения и думает о последствиях,  отметила Джессика.
— Некоторые из моих ребят как раз достигли самого буйного возраста. Их не мешало бы слегка одернуть. Я не должен давать им повод бросить мне вызов. Иначе мне пришлось бы очень многих убить и перекалечить. Конечно, это не лучший выход, но пришлось бы защищать честь вождя. Ведь именно благодаря вождю, как ты понимаешь, народ отличается от толпы. Он задает уровень личности. Если в народе слишком мало личностей, он становится толпой.
Глубина и продуманность его слов, сознание того, что он говорит не только для нее, но и для тех, кто сейчас тайно подслушивает, — все это заставило Джессику изменить мнение о своем собеседнике.
В нем есть стержень. Как, интересно, ему удалось достичь такой глубокой внутренней уравновешенности? 
— Закон, который указывает нам, как выбирать вождя, — справедливый закон. Но из этого не следует, что справедливость нужна людям всегда. Что нам сейчас действительно нужно — так это время, чтобы расти, преуспевать, завоевывать все большие и большие пространства.
Кто его предки? Откуда взялась такая порода? 
— Стилгар, — сказала она, — я тебя недооценивала.
— Мне тоже так показалось.
— Каждый из нас, очевидно, недооценивал другого.
— Пора положить этому конец. Я хочу, чтобы мы стали друзьями и… доверяли друг другу. Я хочу взаимного уважения, которое живет в сердце, не уступая поползновениям похоти.
— Я тебя понимаю.
— Ты мне веришь?
— Я слышу, что ты говоришь искренне.
— Хотя саяддины как будто и не считаются нашими вождями, но им отводится у нас особое, почетное место. Они учат нас. Они проводники Божьей Воли, — и Стилгар прижал ладонь к своей груди.
Теперь пришла пора прощупать, что там у них за таинственная Преподобная Мать. 
— Ты говорил про вашу Преподобную Мать… я слышала слова предсказания…
— В предсказании говорится, что ключи от нашего будущего в руках бен-джессеритки и ее отпрыска.
— Ты считаешь, это я?
Она наблюдала за его лицом и размышляла: Тоненькую тростинку очень легко сломать. Всякое начало — очень опасное дело. 
— Мы не знаем, — ответил Стилгар.
Джессика кивнула. Честный и достойный человек. Он ждет от меня знамения, но не хочет торопить судьбу и подсказывать, каким оно должно быть. 
Она повернула голову и посмотрела в низину. Через отверстие пещеры виднелись золотистые и пурпурные тени, пылинки, играющие в воздухе. Внезапно, благодаря какому-то кошачьему чутью, ей стало все ясно. Джессика знала заклинания Миссии Безопасности, знала, как в чрезвычайных обстоятельствах использовать предсказания, вызывать надежду и страх, но она чувствовала, что здесь произошли какие-то серьезные перемены… словно кто-то еще поработал среди вольнаибов и наложил свой отпечаток на деятельность Миссии Безопасности.
Стилгар откашлялся, прочищая горло.
Она видела его нетерпение, понимала, что день уже вступает в свои права и его люди ждут команды закупорить выход. Пришло время совершить решительный поступок, и она догадалась, что ей поможет: дар аль-хикман, наука перевода религиозных текстов и заклинаний…
— Адаб, — прошептала Джессика.
Ее сознание волной прокатилось по всему телу. Она распознала свое состояние по ускорившемуся пульсу — больше ни один из бен-джессеритских приемов не подавал такие сигналы, это мог быть только адаб, «голос глубинной памяти», который сам врывался в мозг. Джессика подчинилась ему, позволяя словам свободно изливаться из нее.
— Ибн квиртаиба, — заговорила она, — там, где кончается пыль…
Одну руку она выпростала из-под плаща и увидела, как расширяются глаза Стилгара. Позади послышалось шуршание джубб.
— …Я вижу вольнаиба с Книгой Наставлений. Он читает для аль-Лата, для Солнца, которое он отвергал и пред которым возносился в своей гордыне. Он читает Садусам из Священного Суда, и вот то, что он читает:

«Мои враги подобны растоптанной зеленой траве,
Что встала на пути бури.
Как мог ты не видеть того,
Что сделал Господь наш Бог?
Он насылает чуму на тех,
Кто умышляет против нас.
Они делаются как птицы, рассеянные охотником.
И помыслы их, как ядовитая роса —
Уста всех отвергнут ее».

По ее телу прошла дрожь. Рука бессильно упала. Из-за спины, из тени шепотом отозвались голоса:
— «Труды их погибнут».
— «Огнь Господень воздвигнется в твоем сердце», — продолжала Джессика и подумала: Порядок, теперь все вошло в свое русло, 
— «Огнь Господень возгорится», — раздался отклик.
Она кивнула.
— Твои враги падут.
— Бай-ла кайфа, — прозвучало в ответ.
Внезапно воцарилось молчание, Стилгар низко поклонился ей.
— Саяддина, — сказал он, — если Шай-Хулуд сподобит, ты сможешь проникнуть и сделаться Преподобной Матерью.
Проникнуть… Что за странный способ посвящения! Но в остальном заклинание сработало вполне прилично.  Она с иронией и насмешливой горечью подумала о том, что только что сделала. Наша Миссия Безопасности редко попадает впросак. Даже в этой глуши для нас было приготовлено место. Молитва салада указала, что нам уготовано. Теперь мне суждено играть роль Олийи, служанки Всевышнего… стать саяддиной этого дикого народа, сознание которого так убаюкано нашей славной бен-джессериткой, что даже свою верховную жрицу они назвали Преподобной Матерью. 
Поль стоял рядом с Чейни в тени пещеры. Во рту все еще оставался вкус комочка, которым она его накормила: птичье мясо и зерна, сдобренные пряным медом и завернутые в широкий лист. Едва откусив, он понял, что никогда еще не пробовал столь острую от пряностей пищу, и на мгновение испугался. Он знал, как она может на него подействовать — его мозг снова провалится в провидческое сверхвосприятие.
— Бай-ла кайфа, — прошептала Чейни.
Он взглянул на нее и увидел тот же священный трепет, с которым все вольнаибы восприняли слова его матери. Только один человек, Джамис, держался в стороне. Он скрестил руки на груди и высокомерно поглядывал на происходящее.
— Дуй якха хин манге, — шептала Чейни. — Дуй пунра хин манге. У меня два глаза. У меня две ноги.
Она изумленно смотрела на Поля.
Поль глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бурю, поднявшуюся в душе. Слова матери соответствовали пряной остроте, как ключ замку. Он чувствовал, как ее голос то поднимается, то падает в его сознании, словно тени от языков пламени. Поль ощущал мягкую насмешку в его торжественном звучании — он хорошо знал свою мать! — и все же ничто уже не могло остановить процесс, который начался с пряного комочка пищи.
Ужасное предназначение! 
Он понимал свою ответственность за все человечество, ответственность, которой не мог избежать. Снова возникла обостренная ясность, обрушился поток данных, заработал холодный расчет. Поль опустился на пол, привалился спиной к стене и перестал сопротивляться. Сознание устремилось во вневременное пространство, туда, где он мог видеть время, видеть все его возможные повороты, все варианты будущего… варианты прошлого: одно зрение прозревало прошлое, другое зрение прозревало настоящее и третье зрение прозревало будущее — и все они сливались в общее трехмерное зрение, которое позволяло ему увидеть пространственно-временную картину.
Он понимал опасность перешагивания через самого себя и старался удержать сознание на настоящем и воспринимать только расплывчатое колыхание своего мгновенного опыта — переживание настоящего момента, которое тут же застывало и превращалось из того, что есть,  в то, что было. 
В ускользающем настоящем он прежде всего почувствовал массивность, плотность времени, увидел, что его движение осложнено многочисленными завихрениями, волнами, приливами и отливами — наподобие бьющего о скалы прибоя. Это дало ему новое представление о своих провидческих способностях, он понял откуда берется во времени «мертвая зона», понял источник неизбежной погрешности — и его охватил страх.
Он догадался, что предвидение включает в себя не только вспышку света, но и окружающую тьму, а значит — точное знание всегда неразрывно связано со слепой ошибкой. Вмешивается нечто вроде принципа неопределенности Айзенберга: энергия, затраченная на то, чтобы вызвать видение, сама изменяет то, что он видит.
А видел он сгусток времени, стиснутого в этой пещере, сфокусированное в ней бурление, различных, возможностей. И все, что бы сейчас здесь ни произошло: моргнул глаз, вырвалось необдуманное слово, сместилась песчинка — все, словно гигантский рычаг, способно сдвинуть целую Вселенную. Он видел, что великие потрясения зависят от стольких факторов, что даже малейшее его движение может привести к чудовищным последствиям.
Видение сковало его тело, он боялся шевельнуться, но и это тоже было действием и тоже имело свои последствия.
Бесчисленные варианты лучами разбегались из пещеры, и в большинстве этих лучей он видел свое мертвое тело и кровь, струящуюся из зияющей ножевой раны.

~ ~ ~

В год, когда мой отец, Падишах-Император, узнал о смерти герцога Лето и отдал Аракис обратно Харконненам, ему было семьдесят два года, но выглядел он на тридцать пять. Обычно отец появлялся, на людях в сардукарской форме с Императорской эмблемой — львом на золотом поле — и в черном шлеме бурзега. Форма была постоянным напоминанием об источнике его могущества. Хотя он отнюдь не всегда бывал так откровенно вульгарен. Когда хотел, он мог излучать искренность и обаяние, но в те последние дни я часто задавалась вопросом — был ли он искренен хоть в чем-нибудь. Сейчас мне кажется, что отец походил на человека, который все время пытается вырваться из невидимой клетки. Вы не должны забывать, что он был Императором, главой династии, правившей с незапамятных времен. Но мы отказали ему в праве иметь законного сына. Разве это не самое ужасное поражение, которое может потерпеть правитель? Моя мать подчинилась Старшим Сестрам, леди Джессика не подчинилась. Кто из них был сильнее духом? История уже ответила на этот вопрос.
Принцесса Ирулан, «В доме моего отца».

Джессика проснулась во мраке пещеры, почувствовала, как снуют вокруг вольнаибы, как разит кислятиной от защитных костюмов. Внутреннее чувство времени подсказывало, что скоро наступит ночь, но пещера по-прежнему была погружена во тьму, защищенная от пустыни пластиковым чехлом, который улавливал выделяемую человеческими телами влагу.
Она сообразила, что позволила себе уснуть глубоким сном усталого, измученного человека. Это означало, что подсознательно она ощущала себя в полной безопасности среди людей Стилгара. Она села в гамаке, сооруженном из ее джуббы, свесила ноги над каменным полом и сунула их в пустынные сапоги.
Не забыть потуже затянуть голенища, чтобы повысить насосный эффект влагоджари. Ох, сколько здесь всего, о чем нельзя забывать! 
Во рту все еще оставался привкус завтрака — завернутого в лист комочка птичьего мяса и зерен с пряным медом. Ей пришло в голову, что время здесь вывернуто наизнанку: ночь деятельна, как день, а день — время отдыха.
Ночь дарует безопасность, ночь укрывает. 
Она отстегнула джуббу с крючьев, вбитых в небольшом углублении в стене пещеры, повертела ее в руках, пока не разобралась, где верх, а где низ, и накинула на себя.
Как бы послать весточку в Бен-Джессерит? Следовало бы сообщить им о двух скитальцах, затерянных в аракианской глуши. 
Впереди вспыхнули поплавковые лампы. Она увидела собравшихся там людей и среди них — Поля, уже одетого, с откинутым капюшоном, открывающим правильные черты лица.
Он вел себя как-то странно, перед тем как они легли отдыхать. Отрешенно.  Будто он только что восстал из мертвых и еще не был до конца уверен в своем возвращении, к жизни. Глаза полузакрыты, остекленевший, обращенный внутрь взор. Это заставило ее вспомнить слова сына о перенасыщенной пряностями пище: это может превратиться в потребность.
Нет ли здесь каких-нибудь побочных эффектов?  думала Джессика. Он говорит, что его провидческие способности можно как-то использовать, но почему-то он так странно молчит обо всем, что видит? 
Справа из темноты вышел Стилгар и направился к группе людей под поплавковыми лампами. Она обратила внимание на то, как он приглаживает рукой бороду, на весь его по-кошачьи настороженный вид.
Внезапный страх пронзил Джессику: ее проснувшееся сознание распознало настороженность в фигурах вокруг Поля — скованные движения, неестественные позы.
— Они под моим покровительством, — пробасил Стилгар.
Джессика узнала человека, к которому он обращался — Джамис! И сразу, по напряженным плечам, она увидела, что этот человек разъярен.
Джамис — тот самый, побежденный Полем! 
— Ты знаешь закон, Стилгар, — ответил Джамис.
— Кто может знать его лучше меня? — спросил Стилгар, и Джессика услышала в его голосе примирительные интонации, попытку что-то уладить.
— Я выбираю поединок.
Джессика поспешила туда и ухватила Стилгара за плечо.
— Что такое? — спросила она.
— Закон амталя, — пояснил Стилгар. — Джамис требует дать ему право проверить, что ты и есть та самая женщина из нашего предания.
— Ее обязаны защищать, — не унимался Джамис. — Если ее защитник победит, значит, это она. Но предание гласит… — он поглядел на плотно обступивших его людей, — что она не нуждается в защитнике из вольнаибов. А это означает только одно — что она приведет своего защитника с собой.
Он ведет речь о поединке с Полем,  догадалась Джессика.
Она отпустила плечо Стилгара и сделала полшага вперед.
— Я всегда сама себя защищаю, вот что это значит. И если…
— Брось свои штучки! — выкрикнул Джамис. — Я доверяю только тому, что вижу. Прошлым утром Стилгар мог натрепать тебе все что угодно. Он мог заморочить тебе голову своими россказнями, а ты потом начала болтать на каком-то птичьем языке, чтобы обдурить нас.
Я бы с ним справилась, но, похоже, это как-то противоречит их толкованию пророчества.  И она опять поразилась, насколько искажена деятельность Миссии Безопасности на этой планете,
Стилгар посмотрел на Джессику и заговорил тихим голосом, но так, чтобы ближайшие к нему вольнаибы могли разобрать слова:
— Джамис из тех, кто запоминает обиду, саяддина. Твой сын победил его и…
— Случайно! — взревел Джамис. — В низине Туоно не обошлось без колдовства, и я это докажу!
— Я тоже его победил в свое время, — продолжал Стилгар. — С помощью поединка тахадди он хочет бросить вызов и мне. Но Джамис слишком любит насилие, поэтому ему и не стать хорошим вождем. Когда в человеке много сарфы, это сбивает его с правильного пути. Уста его привязаны к закону, а сердце — к сарфе, беззаконию. Нет, хорошего вождя из него не получится. Я берег его только для хорошего боя, вроде давешнего, но когда он предается безумству гнева, он становится опасен для своих же соотечественников.
— Стилгар… — прошипел Джамис.
Джессика понимала, что делает Стилгар — старается раздразнить Джамиса и отвлечь его от поединка с Полем.
Стилгар повернулся лицом к Джамису, и Джессика снова услышала умиротворяющие нотки в его низком голосе.
— Джамис, он всего лишь мальчишка. Он…
— Ты сам назвал его мужчиной. Его мать говорит, что он будто бы прошел гом-джаббар. У него мясистое тело, и он переполнен водой. Человек, который нес их рюкзак, говорит, что там булькают фляги. А мы должны хлебать из вонючих карманов, пока они наслаждаются!
Стилгар посмотрел на Джессику:
— Это правда? У вас в рюкзаке есть вода?
— Правда.
— Фляги с водой?
— Две литровки.
— И что вы собираетесь делать с этим богатством?
Богатством?  Джессика покачала головой, услышав холодок в его голосе.
— Там, где я родилась, вода падала с неба и бежала широкими реками по земле. Там были океаны такой ширины, что невозможно было разглядеть другой берег. Меня никогда не учили вашей водной дисциплине. Мне никогда прежде не приходилось так думать про воду.
Вздох изумления пронесся над толпой:
— Вода падает с неба… Бежит по земле…
— Ты не знала о том, что среди нас есть люди, у которых повреждены влагоуловители, и их ожидают серьезные затруднения, пока мы доберемся до Табра?
— Откуда мне знать? — Джессика снова покачала головой. — Если у них неприятности, отдайте им нашу воду.
— Так ты берегла свое богатство для этого?
— Я берегла его для спасения жизни.
— Тогда мы принимаем твое благословение, саяддина.
— Ты не купишь нас своей водой, — ухмыльнулся Джамис. — А ты, Стилгар, не отвлечешь меня на себя. Я вижу, как ты стараешься, чтобы я вызвал тебя, вместо того чтобы доказать свои слова делом.
Стилгар опять повернулся к Джамису.
— Так ты настаиваешь на поединке с ребенком, Джамис?
Его тихий голос был напоен ядом.
— Ее обязаны защищать.
— Даже когда она под моим покровительством?
— Я взываю к закону амталя. Это мое право.
Стилгар кивнул.
— Хорошо. Но если мальчик не распорет тебе брюхо, ты встретишься с моим ножом. И на этот раз я не отведу его, как тогда.
— Вы не можете этого допускать, — перебила их Джессика. — Поль всего-навсего…
— Не вмешивайся, саяддина. Я-то знаю, что ты можешь взять верх надо мной, а значит, и над каждым из нас. Но ты не сможешь драться со всеми нами. Таков закон, закон амталя.
Джессика умолкла. Она посмотрела на Стилгара в зеленоватом свете поплавковых ламп и увидела демоническую жестокость, которая стерла все остальные чувства с его лица. Потом перевела взгляд на Джамиса, увидела в его чертах безумие и подумала: Я должна была предвидеть все заранее. Это же маньяк. Он принадлежит к тому молчаливому типу, у которых все происходит внутри. Как же я этого не учла! 
— Если ты что-нибудь сделаешь с моим сыном, — сказала Джессика, — тебе придется иметь дело со мной. Я выверну каждый твой сустав…
— Мама, — Поль шагнул вперед и дотронулся до ее рукава. — Может, мне удастся объяснить Джамису…
— Объяснить! — фыркнул Джамис.
Поль замолчал и внимательно посмотрел на вольнаиба. Он не чувствовал страха перед ним. Движения Джамиса показались ему прошлой ночью довольно неуклюжими, он слишком легко упал на песок в их вчерашней схватке. Но в голове было еще свежо воспоминание о стиснутом в этой пещере бурлящем сгустке событий, воспоминание о себе самом, погибшем от ножа. Как мало возможностей выжить оставалось у него в том видении…
— Саяддина, — обратился к Джессике Стилгар, — тебе придется отойти в сторону, чтобы…
— Перестань называть ее саяддина! Это еще не доказано. Подумаешь, она знает молитву! Ну и что с того? У нас каждый ребенок ее знает.
Он уже наболтал вполне достаточно,  подумала Джессика. Я подобрала к нему ключ. Сейчас я могла бы вывести его из строя одним словом.  Она замешкалась. А как остальные? Со всеми мне не справиться. 
— Тогда ты мне ответишь, — заговорила она чуть сдавленным голосом с едва уловимыми всхлипывающими интонациями.
Джамис уставился на нее, и на его лице отразился ужас.
— Ты у меня узнаешь, что значит мука! —  продолжала она в том же тоне, делая небольшие паузы перед каждым словом. — Помни об этом, когда будешь сражаться!  Ты будешь так мучаться, что воспоминание о гом-джаббаре сделается для тебя сладостным. Все твое тело станет…
— Она напускает на меня чары! — вскрикнул Джамис. Он поднял к правому уху крепко сжатый кулак, — Я призываю молчание на ее голову!
— Да будет так, — сказал Стилгар. В его взгляде, брошенном на Джессику, было предостережение. — Если ты скажешь еще хоть слово, саяддина, мы поймем, что это колдовство, и ты будешь изгнана.
Кивком головы он приказал ей отступить назад.
Джессика почувствовала, как чьи-то руки оттолкнули ее, отодвинули в сторону. Но руки эти не были враждебными. Она видела, как Поль отделился от толпы, как девочка с лукавым личиком — Чейни — зашептала что-то ему на ухо и кивнула в сторону Джамиса.
В толпе образовался круг. Принесли еще поплавковых ламп и включили их на желтый уровень.
Джамис вступил в круг, стянул с плеч плащ-джуббу и швырнул его кому-то в толпе. Он стоял в матовом сером влагоджари. На влагоджари были заплаты, прорехи, зашитые грубыми стежками. Джамис припал губами к плечу, втянул глоток воды из трубки. Потом выпрямился, гибким движением сбросил костюм, аккуратно сложил и передал в толпу. Его бедра и ноги до лодыжек были обмотаны плотной тканью. С ай-клинком в правой руке, он стоял, поджидая противника.
Джессика видела, как девушка-ребенок помогла Полю раздеться, сунула ему в ладонь рукоять ай-клинка. Она видела, как Поль покачивает его на руке, прикидывая вес и определяя центр тяжести. Джессика вдруг вспомнила, что ее сын обучен искусству праны и бинду — искусству управления нервами и мышцами всего тела. Что он учился бою в самой грозной школе, что его учителями были Дункан Айдахо и Джерни Халлек — люди, при жизни ставшие легендой. Мальчик изучил коварные науки Бен-Джессерита и выглядел уверенным и спокойным.
Но ведь ему только пятнадцать! И у него нет щита, Я обязана остановить это. Должен быть какой-то способ… От  подняла глаза и заметила, что Стилгар наблюдает за ней.
— Ты не имеешь права вмешиваться, — сказал он. — И не имеешь права говорить.
Она зажала ладонью рот и подумала: Я все-таки успела внедрить чувство страха в мозг Джамиса. Возможно, это замедлит его движения… хоть немного. Если бы я только умела молиться — искренне молиться! 
Поль теперь уже стоял один — в кругу. На нем было бойцовское трико, которое он носил под защитным костюмом. В правой руке он держал ай-клинок, босые ноги стояли на присыпанном зернистым песком камне. Айдахо не уставал снова и снова предупреждать его: «Когда ты не уверен в поверхности, лучшее дело биться босиком».  В сознании ярко горели наставления Чейни: «После выпада Джамис всегда уклоняется вправо. У него такая привычка — мы все это видели. Еще, он всегда смотрит в глаза — выжидает момент, когда ты моргнешь, чтобы ударить. И он умеет драться любой рукой — внимательно следи за его ножом». 
Но больше всего сил придавало Полю чувство, что тело его хорошо натренировано, что реакции у него на уровне инстинкта, что все это вбивалось в него день за днем, час за часом на полу тренировочного зала.
На память пришли слова Джерни: «Хороший фехтовальщик думает о лезвии, острие и защитном кольце одновременно. Острием можно еще и резать, а лезвием — колоть, а завитками на защитном кольце можно поймать меч противника». 
Поль посмотрел на ай-клинки. На защитном кольце не было завитков — оно просто прикрывало руку выгнутыми вверх лепестками. Еще он подумал, что не знает, прочно ли это лезвие, может ли оно сломаться.
Джамис начал осторожно придвигаться к левой половине круга, где стоял Поль.
Поль присел, вспомнил, что у него нет щита и что он привык драться, ощущая вокруг себя его тонкое поле. Приучен защищаться с молниеносной быстротой, а зато нападать с точно просчитанной замедленностью — чтобы проникнуть сквозь щит противника. Несмотря на постоянные предостережения наставников, что он не должен зависеть от привычки инстинктивно замедлять скорости атаки, он понимал, что она вошла ему в плоть и кровь.
Джамис выкрикнул положенный ритуалом вызов:
— Пусть твой клинок расколется и рассыпется в прах!
Значит, этот нож может сломаться,  подумал Поль.
Он отметил про себя, что у Джамиса тоже нет щита — но ведь вольнаиб-то никогда им и не пользовался, у него нет навыков фехтования со щитом!
Поль через разделявшее их пространство всматривался в Джамиса. Его тело напоминало сухой скелет, обвязанный узловатыми веревками. В свете поплавковых ламп ай-клинок отливал молочной желтизной.
Страх пронзил Поля. Он почувствовал себя обнаженным, совершенно одиноким в кольце чужих людей. Предвидение дало ему представление о бесчисленных возможностях, обо всех завихрениях мощных потоков будущего, о стройных логических цепочках, с помощью которых можно управлять событиями. Но перед ним было реальное сейчас.  Перед ним была смерть, сплетенная из бесконечного множества роковых случайностей.
Он понимал, что любая мелочь может определить будущее. Кто-то кашлянет в толпе наблюдателей, мигнет поплавковая лампа, упадет обманчивая тень.
Я боюсь,  сказал сам себе Поль.
Он начал описывать медленный круг вокруг Джамиса, повторяя про себя бен-джессеритское заклинание: «Страх — убийца разума…» Это подействовало на него, словно холодный душ. Он почувствовал, как расслабились мышцы, стали послушными и готовыми действовать.
— Я омою мой нож в твоей крови, — прошипел Джамис. И еще не договорив последнего слова, прыгнул.
Джессика увидела его движение- и едва удержалась от крика.
Там, куда приземлился вольнаиб, была только пустота, воздух, а Поль уже стоял позади Джамиса, почти вплотную к его обнаженной спине.
Ну, давай, Поль, давай,  мысленно закричала она.
Движения Поля были рассчитанно медленными и удивительно изящными, но все же такими медленными, что дали Джамису возможность изогнуться, отпрянуть назад и развернуться через правое плечо.
Поль отпрыгнул и низко присел.
— Ты сначала доберись до моей крови, — сказал он.
Джессика заметила его навыки бойца со щитом и подумала, что это палка о двух концах. Благодаря молодости и тренировке, реакции мальчика были отточены до такой остроты, которой здесь и не видывали. Но его манера атаковать тоже была следствием тренировки и определялась необходимостью проникнуть сквозь силовой барьер. Щит отразит любой слишком быстрый удар и пропустит только медленный обманчивый выпад. Нужны были ловкость и умение, чтобы проникнуть сквозь щит.
Видит ли это Поль?  спросила она себя. Должен видеть! 
Опять атакует Джамис — чернильно-темные глаза сияют, тело — как желтая молния в свете поплавковых ламп.
И снова Поль ускользает и наносит удар слишком медленно.
И еще раз.
И еще.
Каждый раз ответный выпад Поля на мгновение запаздывал.

Джессика заметила еще одно — она надеялась, что Джамис этого не видит: Поль защищался с умопомрачительной быстротой, но каждый раз его движения шли под одним, тщательно выверенным углом, словно он рассчитывал, что щит поможет ему закрываться от ударов Джамиса.
— Твой сын играет, что ли, с этим несчастным кретином? — спросил Стилгар, но прежде чем она успела ответить, замахал на нее рукой. — Извини, пожалуйста, ты должна молчать.
И снова две фигуры кружили друг против друга на каменном полу: Джамис держал нож в вытянутой руке и слегка потыкивал им вперед, Поль — в глубоком приседе с опущенным вниз ножом.
Снова прыгнул Джамис, но теперь он метнулся вправо — куда все время отшатывался Поль.
Вместо того чтобы отступить и на этот раз, Поль встретил его руку с ножом острием собственного лезвия. Потом наклонился, увернулся влево и мысленно поблагодарил Чейни за предупреждение.
Джамис отступил в угол, потирая руку. Кровь несколько мгновений покапала из раны и остановилась. Глаза вольнаиба расширились — два черно-синих провала. Он внимательно вглядывался в Поля и, казалось, по-новому увидел его в том же тусклом свете поплавковых ламп.
— Угу, этот ранен, — пробормотал Стилгар.
Поль встал в боевую позицию и, как был приучен делать после первой крови, выкрикнул:
— Сдаешься?
— Ха! — ответил Джамис.
В толпе послышалось сердитое бормотание.
— Спокойно! — прикрикнул на своих людей Стилгар. — Парень не знает наших правил, — потом, обращаясь к Полю: — В бою тахадди не сдаются. Все решает смерть.
Джессика увидела, как Поль напряженно сглотнул. Она подумала: Ему еще никогда не приходилось так убивать человека  … чтобы на боевом ноже была горячая кровь. Сможет ли он это сделать? 
Под натиском Джамиса Поль пошел по кругу вправо. Провидческое знание о бурлящем в этой пещере времени вновь начало преследовать его. Новый опыт подсказывал ему, что в этом поединке спрессовано слишком многое, чтобы он мог ясно различить хоть один вариант. Разнообразные возможности громоздились одна на другую — вот почему пещера представлялась ему сплошным сгустком времени на его пути. Она торчала, как гигантская скала посреди мощного потока, образуя вокруг себя капризные завихрения.
— Кончай дело, парень, — пробурчал Стилгар. — Хватит играться с ним.
Поль отступал в глубь человеческого кольца — он полагался на скорость своих движений.
Джамис только теперь полностью осознал мысль, мелькнувшую было в его голове — перед ним в кольце тахадди не просто мягкотелый пришелец из другого мира, легкая добыча для ай-клинка вольнаиба.
Джессика увидела на его лице тень отчаяния. Сейчас он наиболее опасен. Он попал в отчаянное положение и способен сделать все что угодно. Он видит, что перед ним не вольнаибский мальчишка, а боевая машина, рожденная, чтобы убивать. Страх, который я внедрила в него, сейчас наконец расцвел. 
И она в глубине души почувствовала, что ей даже жаль Джамиса, но это чувство тут же отступило перед ощущением опасности, грозящей ее сыну.
Джамис способен на все…на любой непредсказуемый поступок,  твердила она себе. Она гадала — просматривал ли Поль свое будущее, выжил ли он в итоге или нет? Но тут обратила внимание на что-то новое в движениях Поля, на капельки пота, выступившие на его лице и плечах, на настороженное внимание, заметное по неуловимой игре его мускулов. Джессика в первый раз, еще не отдавая себе в этом отчета, осознала, что в даре провидения присутствует неопределенность.
Теперь Поль задавал темп. Он кружил, но не нападал. Он заметил, что противник его боится. В сознании Поля зазвучал голос Дункана Айдахо: «Если противник начал тебя бояться, значит, наступил момент, когда ты можешь пустить все на самотек — дай время страху сделать свое дело. Пускай он превратится в ужас. Напуганный человек сражается против себя самого. Он решится на отчаянную атаку — это самый опасный момент, но обычно можно быть уверенным, что тут-то он и допустит роковую ошибку. Здесь тебя тренируют так, чтобы ты умел обнаруживать такие ошибки и пользоваться ими». 
В толпе поднялся ропот.
Они решили, что Поль просто забавляется с Джамисом,  сообразила Джессика. Они решили, что Поль проявляет излишнюю жестокость. 
Но она улавливала в возбужденной толпе и другие настроения — толпа наслаждалась зрелищем, Джессика видела, как в вольнаибе нарастает смятение. Тот момент, когда оно вырвется наружу, и будет решающим для Джамиса… или для Поля.
Вольнаиб высоко прыгнул и сделал выпад правой рукой. Но она была пуста — ай-клинок сверкнул в другой руке, в левой.
У Джессики перехватило дыхание.
Но Чейни недаром предупреждала Поля: «Джамис может драться обеими руками». И  знание того, что такое «ложный выпад», тоже крепко сидело в его мозгу. «Следи за ножом, а не за рукой, которая его держит, —  не уставал твердить Джерни Халлек. — Нож опаснее, чем рука, и он может оказаться в любой руке». 
Поль заметил ошибку Джамиса: задумав прыжок, предназначенный отвлечь внимание Поля, вольнаиб плохо разбежался и из-за этого на долю секунды потерял равновесие после приземления.
Если бы не тусклый желтый свет поплавковых ламп да не чернильного цвета глаза стоящих вокруг людей, могло бы показаться, что все происходит в учебном зале. Щиты не в счет, когда против них можно использовать само движение человеческого тела. Поль молниеносно поднял вверх нож, нырнул в сторону и выбросил руку навстречу качнувшейся к нему груди Джамиса. И тут же отскочил, чтобы посмотреть, как рухнет его противник.
Джамис упал как мешок, лицом вниз. Он один раз с шумом втянул воздух, повернул лицо к Полю и замер на каменном полу. Мертвые глаза казались черными стеклянными шариками.
«Убить острием ножа — не слишком высокое мастерство, —  говаривал ему Айдахо. — Но пусть это не останавливает твою руку в то мгновение, когда предоставляется такая возможность». 
Люди бросились вперед, заполняя пустой круг и оттесняя Поля. Джамиса уже было не видно за мельканием их рук. Группка вольнаибов отделилась от остальных и поспешила в глубь пещеры, унося с собой что-то завернутое в длинную бурку.
На полу было пусто.
Джессика пробивалась к сыну. Ей казалось, что она плывет через море одетых в вонючие джуббы и бурки людей, сквозь странно умолкшую толпу.
Сейчас очень страшный момент: он убил человека, которого превосходил и умственно, и физически. Нельзя допустить, чтобы в нем зародилась радость от такой победы. 
Она протиснулась на маленькое свободное пространство, где два бородатых вольнаиба помогали Полю надеть влагоджари.
Джессика в упор посмотрела на сына. Его глаза сияли. Он тяжело дышал и скорее не одевался, а позволял облачать свое тело в костюм.
— Надо же — против Джамиса, и не единой царапины, — пробормотал один из вольнаибов.
Чейни стояла рядом, не сводя с Поля глаз. Джессика видела, какое восхищение, обожание написано на ее обычно лукавом личике.
Это нужно сделать сейчас, немедленно. 
Тоном, исполненным бесконечного презрения, она спросила:
— Н-ну, и каково это — быть убийцей?
Поль весь напрягся, будто его ударили. Он увидел холодное сияние материнских глаз, и его лицо потемнело от прилива крови. Он бессознательно бросил взгляд туда, где только что лежал Джамис.
Стилгар, возвратившись из глубины пещеры, куда отнесли тело, протолкался и встал рядом с Джессикой. Потом спокойным, слегка язвительным голосом сказал Полю:
— Когда придет время и ты бросишь мне вызов, чтобы добраться до моей бюрды, не думай, что я позволю играть со мной так, как ты играл с Джамисом.
Джессика почувствовала, как тон ее и Стилгара подействовал на Поля — их слова сделали свое суровое дело в душе мальчика. Заблуждение вольнаибов сейчас тоже было ей на руку. Она вслед за Полем поглядела на окружавшие их лица, стараясь увидеть в них то, что видит он. Восхищение — да, страх — да… но на некоторых лицах было еще и отвращение. Она посмотрела на Стилгара, увидела его непреклонное выражение и догадалась, каким представлялся ему этот поединок.
Поль перевел глаза на мать.
— Ведь ты же понимаешь…
По голосу сына она услышала, что он уже пришел в себя.
Она медленно оглядела вольнаибов и сказала:
— Никогда прежде Поль не убивал человека обнаженным клинком.
Стилгар уставился на нее, и на его лице было написано недоверие.
— Я не играл с ним, — произнес наконец Поль. Выпрямившись, он встал перед матерью, расправил плащ и глянул туда, где на полу еще темнела кровь Джамиса. — Я не хотел его убивать.
Джессика видела, как недоверие понемногу покидает Стилгара, видела, с каким облегчением он провел по бороде рукой с узловатыми венами. Она слышала, как шепоток понимания пронесся в толпе.
— Так вот почему ты предлагал ему сдаться, — сказал Стилгар. — Теперь ясно. У нас другие обычаи, но вы еще увидите, что в них есть смысл. А я было подумал, что мы приняли в нашу семью скорпиона.
Он немного помешкал и добавил:
— Отныне я больше не буду называть тебя «парень».
Из гущи людей раздался голос:
— Ему надо дать имя, Стилгар.
Стилгар кивнул и подергал себя за бороду:
— Я вижу, что в тебе есть сила… вроде силы, которая поддерживает столб, — он немного помедлил и продолжал: — У нас тебя будут звать Узул — «основание столпа». Это будет твоим тайным боевым именем. Мы, люди из сича Табр, можем называть тебя так, но никто другой… Узул.
В толпе раздались голоса:
— Хороший выбор… верно… это — сила… это принесет нам удачу.
И Джессика почувствовала — отчужденность исчезла. Благодаря стараниям «защитника» она тоже стала своей. Теперь она была настоящая саяддина.
— Ну, а какое имя мужчины  выберешь ты, чтобы мы могли называть тебя открыто? — спросил Стилгар.
Поль быстро посмотрел на мать, снова на Стилгара. Обрывки, кусочки этого момента жили в его провидческой памяти, но он физически ощущал — что-то здесь не так. Казалось, его насильно протискивают в узкие двери реальности.
— Как называется у вас маленькая мышка, которая вот так прыгает? — спросил Поль, вспомнив мышиные поскоки в низине Туоно. И он рукой показал как.
Раздались смешки.
— Мы называем ее муад-диб.
У Джессики перехватило дыхание. То самое имя, о котором говорил ей Поль: он говорил, что вольнаибы их примут и станут называть его так. Она внезапно испугалась своего сына и за своего сына.
Поль сглотнул. Он почувствовал, что справился с ролью, которую уже тысячи раз проигрывал в своем мозгу… и все-таки что-то было не так. Он видел, что взобрался на головокружительную высоту, что он многое испытал, что у него гигантский запас знаний и опыта, но тем не менее впереди распахивалась бездна.
И снова ему вспомнилось видение: легионы фанатиков под черно-зеленым знаменем Атрейдсов и вся Вселенная, пылающая и разгромленная щимя их пророка Муад-Диба.
Этого не должно случиться,  сказал он себе.
— Ты хочешь взять это имя — Муад-Диб? — спросил Стилгар.
— Я — Атрейдс, — прошептал Поль и добавил уже громче: — Будет несправедливо, если я совсем откажусь от имени, которое дал мне отец. Можно, чтобы меня знали здесь как Поля-Муад-Диба?
— Ты — Поль-Муад-Диб! — воскликнул Стилгар.
Поль подумал: Такого в моем видении не было. Я поступил по-своему. 
Но он по-прежнему чувствовал, что разверстая бездна никуда не исчезла.
И снова среди людей раздались ответные возгласы, и один вольнаиб говорил другому:
— Мудрость и сила… Нельзя было просить о большем… Предание, точно, предание… Лизан аль-Гаиб… Лизан аль-Гаиб…
— Я хочу кое-что рассказать тебе о твоем новом имени, — сказал Стилгар. — Твой выбор нам понравился. Муад-Диб мудр и сведущ в жизни пустыни. Муад-Диб сам создает свою воду. Муад-Диб прячется от солнца и путешествует по ночам. Муад-Диб плодовит и размножается всюду. Мы называем Муад-Диба наставником мальчиков. Это хорошее основание, чтобы начать строить на нем новую жизнь, Поль-Муад-Диб. Ты, кого среди своих будем звать Узулом. Мы приветствуем тебя!
Стилгар прикоснулся ладонью ко лбу Поля, потом обнял его и тихо прошептал:
— Узул…
Когда вождь отпустил Поля, его обнял другой вольнаиб и. тоже повторил родовое имя. Так, из объятия в объятие, Поль прошел через весь отряд, и каждый раз слышал шепот, каждый раз с новыми интонациями:
— Узул… Узул… Узул…
Какие-то голоса он уже помнили. Наконец Чейни прижалась щекой к его щеке и произнесла то же имя.
Вот Поль снова оказался перед Стилгаром, и тот торжественно обратился к нему:
— Ты стал ичвав бедуином — нашим братом.
Его лицо окаменело, и в голосе зазвучали командные нотки:
— А теперь, Поль-Муад-Диб, подтяни-ка свой влагоджари! — он бросил взгляд на Чейни: — Чейни! У Поля-Муад-Диба носовые затычки просто хуже некуда. А я вроде-бы приказывал тебе присматривать за ним!
— У меня не было ноздревых затычек, Стилгар, — начала оправдываться та, — а тут еще Джамис…
— Хватит об этом!..
— Мне придется поделиться одной из своих, Я пока могу протянуть на одной…
— Нет, не можешь, — оборвал ее Стилгар. — Я знаю, что у кого-то должны быть запасные. У кого есть запасные? В конце концов, мы боевой отряд или шайка бандитов?
Из толпы протянулись руки, предлагая жесткие ворсистые цилиндрики. Стилгар отобрал четыре и передал их Чейни.
— На, подгони их для Узула и саяддины.
Из задних рядов раздался голос:
— Эй, Стилгар, а что с водой? С теми литровками у них в вещмешке?
— Я знаю, Фарок, что у тебя не хватает воды, — и Стилгар посмотрел на Джессику.
Она кивнула.
— Распределить одну флягу между нуждающимися. Где водный надзиратель… где смотритель? А, Шимум, проследи-ка, пусть отмерят, сколько требуется. И чтоб ни каплей больше. Саяддина соблаговолила поделиться своей водой. В сиче все возместить ей по полевому курсу.
— Полевой курс — это сколько? — спросила Джессика.
— Десять к одному.
— Но…
— Это мудрый закон, ты сама убедишься, — Стилгар не дал ей договорить.
В задних рядах раздался шорох джубб — люди отходили в сторону делить воду.
Стилгар поднял руку и воцарилось молчание.
— О Джамисе. Я требую полного ритуала. Джамис был нашим товарищем и братом — ичван бедуином. Мы не тронемся с места, пока не отдадим дань уважения тому, кто поединком тахадди укрепил наше будущее. Я взываю к закону. Мы отправим обряд на закате солнца, когда тьма покроет его…
Слушая Стилгара, Поль почувствовал, что снова проваливается в бездну… бездну слепого времени, в его мозгу не оставалось ни прошлого, ни будущего — кроме… кроме… он видел, как развевается черно-зеленое знамя Атрейдсов… развевается где-то далеко впереди, и еще он видел легионы фанатиков и окровавленные сабли джихада.
Этого не будет,  твердил он про себя. Я не могу этого допустить. 

~ ~ ~

Бог создал Аракис, чтобы воспитать для себя верных.
Принцесса Ирулан, «Мудрость Муад-Диба».

В тишине пещеры Джессика слышала поскрипывание песка под ногами людей, слышала отдаленные крики птиц, про которые Стилгар сказал, что это перекликаются его часовые.
Огромные пластиковые заглушки на входах в пещеру были вынуты. Она видела, как движутся вечерние тени по козырьку скалы впереди и по открытой низине сзади. Но и в тускнеющем свете чувствовался дневной жар. Она знала, что ее тренированное восприятие скоро научится тому, чем владеют все вольнаибы — ощущать малейшее изменение во влажности воздуха.
Как бросились они подтягивать свои влагоджари, едва заглушки были вынуты!
В глубине пещеры кто-то затянул унылое причитание:

Айма трава около!
Ай коренья около!

Джессика машинально перевела: Вот зола! А вот корни! 
Начинался обряд погребения Джамиса.
Она смотрела на аракианский закат, на разбросанные по небу цветовые пласты. Ночь потихоньку натягивала свое покрывало на далекие скалы и дюны. Жара продолжала давить.
Жара заставила ее сосредоточиться на воде, и она подумала: Ведь надо же — целый народ приучен пить в определенное время. 
Пить.
Она все еще помнила залитые лунным светом каладанские волны, белым кружевом рассыпающиеся на прибрежных скалах… ветер, тяжелый от влажного воздуха. Тот ветер, что шевелил сейчас складки ее джуббы, казалось, опалял незащищенную кожу на лбу и щеках. Новые носовые фильтры раздражали ноздри, и она обнаружила, что никак не может отвлечься от мысли о трубочке, сбегающей через ее лицо в карман влагоджари, чтобы выделять влагу из дыхания.
Весь этот костюм — попросту потосборник!
«Тебе станет удобнее во влагоджари, когда твое тело избавится от лишней воды», — сказал Стилгар.
Она знала, что он прав, но от этого удобнее не становилось. Бессознательная сосредоточенность на воде мешала думать. Нет,  поправила она себя, сосредоточенность на влаге. 
Какое тонкое и какое весомое различие!
Она услышала приближающиеся шаги и обернулась, зная, что увидит Поля и следующую за ним как хвостик лукавую девочку, Чейни.
Тоже надо обдумать. Надо бы поговорить с Полем об их женщинах. Ни одна из этих пустынниц не годится в жены герцогу. В наложницы — да, но не в жены. 
Она удивилась собственным мыслям: Похоже, я заразилась его способностью к предвидению.  И Джессика подумала, что ведь она тоже очень хорошо к этому подготовлена. Я рассуждаю о судьбах династии, позабыв, кто я сама! Однако… я была больше, чем наложница. 
— Мама.
Поль остановился возле нее. Чейни стояла рядом.
— Мама, ты знаешь, что они делают там, в пещере? 
Джессика посмотрела на темные пятна его глаз, уставившихся на нее из-под капюшона.
— Догадываюсь.
— Чейни мне показала… считается, что я должен это видеть и… дать разрешение на измерение воды.
Джессика перевела взгляд на Чейни.
— Они выделяют воду Джамиса, — пояснила та. Ее высокий голос звучал чуть гнусаво из-за носовых фильтров. — Таков закон. Тело человека принадлежит ему самому, а вода — его роду… но если он… в поединке…
— Они говорят — это моя вода, — сказал Поль. Джессика с удивлением обнаружила, что это сообщение заставило ее насторожиться.
— Если в поединке, то вода принадлежит победителю. Потому что тебе пришлось сражаться на открытом воздухе без влагоджари. Победителю должны возместить воду, которую он потерял во время боя.
— Я не хочу его воду, — пробормотал Поль. Он почувствовал, что превращается в один из тех неясных образов, которые безостановочно двигались перед его внутренним взором. Он не вполне представлял, что должен делать, но одно знал точно: он не хочет брать воду, выделенную из тела Джамиса.
— Но это… вода, — Чейни никак не могла его понять.
Джессику потрясло, как она это сказала: Вода.  Как много могло значить одно простое слово. Ей на память пришла бен-джессеритская аксиома: «Искусство выживания — это умение плавать в незнакомых водах».  И она подумала: Мы оба — я и Поль — должны отыскать все течения, все мели в этих незнакомых водах… если, конечно, нам суждено выжить. 
— Ты примешь эту воду.
Она узнала тон своего голоса. Тот же самый тон она использовала однажды, убеждая герцога Лето принять крупную сумму, которою ему предложили за участие в некоем сомнительном предприятии, — деньги означали тогда для Атрейдсов власть.
На Аракисе деньгами была вода. Она это ясно понимала.
Поль продолжал молчать. Он знал, что сделает, как приказала мать. И не оттого, что она приказала, а оттого, что тон ее голоса заставил его по-другому взглянуть на вещи. Отказ от воды означал нарушение вольнаибских обычаев.
Вдруг он вспомнил слова четыреста шестьдесят седьмой калимы  из Оранжевой Книги доктора Юха и произнес:
— Из воды пошла всякая жизнь.
Джессика изумленно подняла на него глаза. Откуда он знает эту цитату!  спросила она себя. Ведь он еще не изучал тайных доктрин? 
— Да, да, — подхватила Чейни. — Так и говорят — гайдихар, мантенэ. Еще у Шах-Наме написано, что вода сотворена первой, а все остальное — потом.
Джессика вздрогнула, хотя не могла бы объяснить себе почему (и именно это  обеспокоило ее больше всего). Она отвернулась, чтобы скрыть смущение, и оказалось, что вовремя — она увидела, как садится солнце. Все небо заполнилось неистовым буйством красок, пока оно скрывалось за горизонтом.
— Пора!
В пещере загудел голос Стилгара.
— Сокрушен клинок Джамиса! Джамис призван Им, призван Шай-Хулудом, Тем, кто повелевает фазами лун, стареющих днем и превращающихся под конец в высохшие сучки, — Стилгар понизил голос. — То же случилось с Джамисом.
Тишина, словно вата, заполнила пещеру.
Джессика видела, как перемещается в глубине пещеры серая тень Стилгара — точно призрак. Она оглянулась на низину, почувствовала прохладу.
— Друзья Джамиса пусть приблизятся, — продолжал Стилгар.
Из-за спины Джессики выскользнули несколько человек, и перед входом в пещеру упала завеса. Высоко над головой зажглась одинокая поплавковая лампа. Ее желтоватый свет сразу выхватил из сумрака людской поток вливающийся откуда-то в пещеру. Джессика услышала шелест бурок и джубб.
Чейни внезапно отступила в сторону, будто свет ее оттолкнул.
Джессика склонилась к самому уху Поля и прошептала, пользуясь семейным кодом:
— Старайся подражать им, делай все, как они. Сейчас будет примитивный обряд — успокоения тени Джамиса.
Сейчас будет нечто большее, чем примитивный обряд,  подумал Поль. Он снова угадал зудящее неприятное ощущение в своем сознании — словно он пытается схватить прыгающий сам по себе шарик и заставить его лежать неподвижно.
Чейни качнулась к Джессике и взяла ее за руку:
— Пойдем, саяддина. Нам полагается сидеть поодаль.
Поль смотрел, как они скрываются среди теней и оставляют его одного. Он почувствовал себя покинутым. Укреплявшие завесу вольнаибы подошли к нему.
— Идем, Узул.
Он позволил увлечь себя вперед, и его втолкнули в образовавшийся вокруг Стилгара круг. Стилгар стоял под лампой рядом с бесформенной кучей округлых и угловатых предметов, которые выпирали из-под брошенной на пол бурки.
По знаку Стилгара все вольнаибы опустились на корточки, и их накидки издали свистящий шелест. Поль уселся вместе с ними, наблюдая за Стилгаром — свет превратил глаза вольнаиба в темные ямы и неожиданно ярко высветил зеленый платок на шее. Он снова перевел взгляд на прикрытую плащом кучу у ног Стилгара и узнал косо торчащую наружу рукоять бализета.
— Духи оставляют воды тела, когда восходит первая луна, — нараспев заговорил Стилгар. — Так говорят предки. Когда мы увидим восход первой луны этой ночью, кого будет призывать она?
— Джамиса, — ответил хор голосов.
Стилгар медленно повернулся на одной пятке, вглядываясь в каждое лицо.
— Я был другом Джамиса, — сказал он. — Когда машина-стервятник налетела на нас в Дырявых Скалах, именно Джамис вытащил меня в безопасное место.
Он склонился над кучей вещей и поднял бурку. «Я беру эту бурку как друг Джамиса — право вождя». Стилгар накинул ее на плечо и выпрямился.
Теперь Поль увидел, что за предметы были сложены аккуратной горкой: матово-серый защитный костюм, изрядно побитая фляжка-литровка, платок, посередине которого лежала маленькая книжечка, рукоятка ай-клинка — без лезвия, пустые ножны, сложенный вещмешок, перекличник, било, несколько металлических крючьев размером с кулак, набор необычных предметов, похожих на маленькие осколки гранита — они лежали на отдельной тряпочке, пучок перьев и… из-под сложенного вещмешка торчал бализет.
Значит, Джамис играл на бализете,  подумал Поль. Инструмент напомнил ему Джерни Халлека и все то, что было утрачено безвозвратно. Благодаря своей способности видеть будущее в прошедшем, Поль знал, что некоторые из линий-возможностей ведут к встрече с Халлеком, но они были так немногочисленны и неясны… Это его озадачивало. Фактор неопределенности снова привел его в недоумение. Не значит ли это, что я сделаю что-то… или могу сделать что-то, что погубит Джерни?.. Или, наоборот, вернет его к жизни?.. Или… 
Поль сглотнул и потряс головой.
Стилгар снова наклонился над вещами.
— Для женщины Джамиса и для караульных, — произнес он. И осколки гранита вместе с книжкой исчезли в складках его плаща.
— Право вождя, — распевно отозвался отряд.
— Значок Джамиса для кофейной церемонии, — и Стилгар поднял плоский диск из зеленого металла. — Он должен быть по полному обряду передан Узулу, когда мы придем в сич.
— Право вождя.
Наконец он поднял рукоять ай-клинка и показал ее остальным:
— Для долины погребения.
— Для долины погребения, — раздалось в ответ.
Джессика сидела в круге напротив Поля. Она кивнула, распознав древние корни ритуала и подумала: Так происходит переход от невежества к знанию, от жестокости к культуре — он начинается с того уважения, которое мы оказываем нашим усопшим.  Она смотрела на Поля и гадала: Поймет ли он это? Сообразит, как себя вести? 
— Мы — друзья Джамиса, — говорил Стилгар. — Мы не обращаемся с нашими мертвыми, как с грудой гарварга.
Слева от Поля поднялся седобородый вольнаиб. Он подошел к вещам и взял перекличник
— Я был другом Джамиса, — сказал он. — Когда во время осады Двух Орлов наша вода была на исходе, Джамис поделился с нами. И бородач вернулся на свое место в кругу.
Предполагается, что я тоже должен назваться другом Джамиса?  подумал Поль. Ждут ли они, чтобы я тоже что-нибудь взял из этой кучи? 
Он видел, как лица повернулись к нему и отвернулись снова. Ждут!
Еще один человек, напротив Поля, поднялся и подошел к вещам. Он взял паракомпас.
— Я был другом Джамиса. Когда на утесе Байта нас застиг патруль, меня ранило. Джамис отвлек их тогда, и раненых удалось вынести, — и он прошел на свое место.
Снова лица повернулись к Полю. Он увидел в них ожидание и опустил глаза. В бок ему ткнулся локоть, и чей-то голос прошипел:
— Ты что, хочешь принести нам погибель?
Как же я могу сказать, что был его другом?  ломал голову Поль.
Еще одна фигура напротив него встала из круга, и, когда лицо под капюшоном оказалось на свету, Поль узнал свою мать. Она взяла из кучи платок.
— Я была другом Джамиса, — сказала она. — Когда дух духов в его теле увидел, чего требует истина, то он удалился и пощадил моего сына.
И она села на свое место.
Поль вспомнил презрение в материнском голосе, которым она встретила его после боя: «Ну, и каково это — быть убийцей?» 
И снова он увидел обращенные к нему лица, прочел на них гнев и страх. В его мозгу вспыхнул отрывок из книгофильма «Культ мертвых», который показывала ему мать. Теперь он знал, что должен делать,
Поль медленно поднялся на ноги.
По кругу пронесся вздох облегчения.
Полю казалось, что его «я» стало меньше, пока он шел к центру круга. Словно когда-то давно он утратил часть самого себя, а теперь пытается отыскать его здесь. Он склонился над принадлежавшими Джамису вещами и вытащил бализет. Нежно загудела струна — видно, зацепилась за что-то.
— Я был другом Джамиса, — прошептал Поль.
Он почувствовал, как слезы обожгли ему глаза, и постарался говорить громче.
— Джамис научил меня… что… когда ты убиваешь… ты расплачиваешься за это. Мне хотелось бы знать Джамиса получше.
Раздался свистящий шепот:
— Он плачет!
И весь круг подхватил:
— Узул отдает мертвому воду!
Поль чувствовал, как чьи-то пальцы касаются его щек, слышал благоговейные шепотки.
Джессика прислушивалась к голосам и пыталась доискаться до смысла. Она осознавала, под каким страшным запретом должны быть здесь слезы, но сосредоточилась на словах: «Он отдает мертвому воду!» Слезы были даром миру теней — несомненно, они должны считаться священными.
Ничто из виденного ею до сих пор на этой планете не доказывало столь неопровержимо ценность и значимость воды. Ни торговцы-водоносы, ни высохшая кожа туземцев, ни даже влагоджари или жесткие правила водной дисциплины. Здесь было нечто, гораздо более драгоценное, чем все остальные понятия, — здесь была сама жизнь, перевитая орнаментом ритуальных символов.
— Я прикасался к его щеке, — шептал кто-то, — я трогал дар.
Сначала пальцы, ощупывающие его лицо, испугали Поля. Он ухватился за прохладную рукоять бализета, чувствуя, как покусывают ладонь струны. Потом кроме шарящих рук увидел еще и лица — с расширенными от изумления глазами.
Но вот руки отдернулись. Погребальная церемония продолжалась. Но теперь Поля окружало некое тонкое пространство — все чуть-чуть отодвинулись, образуя вокруг него почтительную пустоту.
Обряд заканчивался неторопливым причитанием:

Лунный круг тебя зовет,
Тебя Шай-Хулуд ждет.
На багровом закате, брат вольнаиб,
Кровавой смертью ты погиб.
Взывайте к луне — она кругла! —
Чтоб снова удача к нам пришла,
Чтоб мы завершили земные дела
В стране, где почва тверда, как скала.

У ног Стилгара все еще лежал бесформенный тюк. Он присел на корточки и положил на него обе ладони. Кто-то подошел к нему и сел рядом. Поль узнал лицо Чейни, скрытое в тени капюшона.
— Джамис носил тридцать три литра и семь целых тридцать две сотых драхмы родовой воды, — сказала Чейни. — Я благословляю ее теперь в присутствии саяддины. Еккери-акайри — это вода, филиссин-фолас-си — Поля-Муад-Диба. Киви-а-кави — никогда больше, накалас! — не измеряется, не считается — укайра-ан! — ударами сердца нашего друга… Джамиса.
Во внезапно наступившем молчании — всеобщем и торжественном — Чейни повернулась и посмотрела на Поля. Потом сказала:
— Там, где я, — пламя, да будешь ты углями! Там, где я, — роса, да будешь ты водой.
— Бай-ла кайфа, — распевно отозвался хор голосов.
— Полю-Муад-Дибу отходит эта доля. Пусть хранит он ее для нашего рода, пусть бережет от бездумных трат. Пусть будет он щедрым во время нужды. Пусть передаст ее, когда придет и его час, в кладовую общины.
— Бай-ла кайфа, — прозвучал отклик.
Я должен принять эту воду,  подумал Поль. Он медленно встал и подошел к Чейни. Стилгар отступил назад, чтобы дать ему место и мягко забрал из его рук бализет.
— На колени, — приказала Чейни.
Поль встал на колени.
Она взяла его руки и прижала их к упругой поверхности бурдюков с водой.
— Сей водою наш род доверяет тебе. Джамис удалился от нее. Прими с миром, — она поднялась и потянула за собой Поля.
Стилгар возвратил ему бализет и протянул на ладони маленькую горку металлических колец. Поль посмотрел на кольца — они были разной величины и в них тускло отражался свет поплавковой лампы.
Чейни взяла самое большое и надела себе на палец.
— Тридцать литров. — Одно за другим она брала все кольца, показывая каждое Полю и считая вслух: — Два литра, один литр, семь водных бирок по одной драхме каждая, одна бирка в тридцать две сотых драхмы. Всего тридцать три литра, семь целых и тридцать две сотых драхмы.
Она подняла палец, чтобы Полю было лучше видно.
— Принимаешь ты их? — спросил Стилгар.
Поль сглотнул слюну и кивнул:
— Да.
— Потом я покажу тебе, — пояснила Чейни, — как правильно увязывать их в платок, чтобы они не брякали и не мешали тебе бесшумно передвигаться.
Она протянула ему руку.
— А не могла бы ты… подержать их пока у себя? — спросил Поль.
Чейни бросила на Стилгара испуганный взгляд.
Он улыбнулся и ответил:
— Поль-Муад-Диб, а среди нас — Узул, не знает еще наших обычаев, Чейни. Храни пока его бирки безо всяких обязательств, а будет время — покажешь ему, как их носят.
Чейни кивнула, оторвала от нижнего края бурки узкую полоску, нанизала на нее кольца и завязала их сверху и снизу хитрым узелком. Потом немного помешкала и спрятала в пояс, под бурку.
Я сделал что-то не то,  подумал Поль. Он почувствовал возникшую вокруг него атмосферу добродушной насмешливости, и его мозг нащупал одно из провидческих воспоминаний: Водные бирки, отданные женщине, — это из обряда сватовства. 
— Водные надзиратели! — позвал Стилгар.
Снова раздался свистящий шелест плащей — отряд встал. Два вольнаиба вышли вперед и подняли бурдюк. Стилгар взял поплавковую лампу и повел всех в глубь пещеры.
Поля совсем прижали к Чейни. Он смотрел, как каменные стены отражают маслянистый свет, как пляшут тени, и чувствовал в наступившем молчании всеобщее воодушевление — все затихли и чего-то ждали.
Сильные руки отодвинули Джессику в самый конец колонны. Раскачивающиеся тела поминутно толкали ее, и на мгновение ее охватил ужас. Она распознала происходящее действо: некоторые обрывки ритуала звучали на языке чакобса, или ботани джиб; она знала, что в такие с виду ничего не значащие моменты возможны вспышки самого разнузданного насилия.
Джан-джан-джан,  подумала она. Вперед-вперед-вперед. 
Это походило на детскую игру, которая в мире взрослых превращается во вседозволенность.
У желтой каменной стены Стилгар остановился. Он нажал на выступ, стена тихо отъехала в сторону, и открылась неровная трещина. Он пошел дальше мимо темного решетчатого сооружения вроде пчелиных сот. Поль, проходя следом, почувствовал, как на него повеяло прохладой.
Он удивленно взглянул на Чейни и потянул ее за рукав.
— Похоже, здесь влажный воздух.
— Ш-ш-ш-ш, — прошептала она.
Вольнаиб позади них сказал:
— В ловушке нынче ночью много влаги. Это Джамис говорит нам, что он доволен.
Джессика прошла через потайную дверь и услышала, как та закрылась. Она видела, как замедляют шаг вольнаибы, проходя мимо решеток-сот, и почувствовала влажный воздух, когда проходила мимо сама.
Воздушная ловушка!  догадалась она. Где-то на поверхности у них спрятаны влагоуловителй, которые затягивают воздух вниз, в более холодные области, и конденсируют из него влагу. 
Вот еще одна дверь в скале с таким же решетчатым сооружением над ней, которая так же закрылась за ними. В спину потянуло сквозняком, ощущение влаги стало таким явным, что это почувствовали даже Джессика с Полем.
Поплавковая лампа, которую нес Стилгар, опустилась — Полю стало не видно ее из-за идущих впереди. Его ноги нащупали ступеньки, заворачивавшие влево; Лампа высвечивала прикрытые капюшонами головы, отряд змейкой спускался по ступенькам вниз.
Джессика чувствовала, как в людях растет напряжение. Неестественное молчание наждаком ерзало по нервам.
Ступени закончились, и отряд вошел в очередную низкую дверь. Огромное пустое пространство под высоким сводом поглотило свет лампы.
Поль чувствовал руку Чейни на своем плече, слышал в прохладном воздухе тихий звук падающих капель, видел благоговейное оцепенение, охватившее вольнаибов в присутствии священной воды.
Я уже видел это место во сне,  подумал он.
От этой мысли ему стало и спокойнее, и тревожнее. Если пойти по этому пути, то где-то впереди, в далеком будущем, помчатся по всей Вселенной орды фанатиков, прорубая кривыми саблями во имя него свой кровавый путь. Зеленое с черным знамя Атрейдсов станет символом жестокости и кошмара. Дикие легионы с визгом ринутся в битву, выкрикивая боевой клич: «Муад-Диб!»
Этого не должно быть,  подумал Поль. Я не могу допустить, чтобы это случилось. 
Но он не мог подавить в себе сознания ответственности за все человечество, не мог забыть о своем ужасном предназначении, понимал, что никто не заставит эту махину будущего свернуть с ее пути. И именно в эти минуты она разгонялась и набирала энергию. Даже умри он сейчас на месте, все неотвратимо свершится через его мать или сестру. Только одно могло бы остановить разгон — смерть всех, кто находится в это мгновение здесь, включая его мать и его самого.
Поль повел по сторонам широко открытыми глазами и увидел вытянувшийся в одну линию отряд. Его вытолкнули вперед, к невысокому ограждению, вырубленному из целой скалы. За ним, в мерцании лампы, Поль увидел темную и неподвижную поверхность воды. Совершенно гладкая, она скрывалась в глубокой тени, и дальняя стена, может быть метрах в ста от него, была еле видна.
Джессика почувствовала, как размягчилась стянутая от сухости кожа на щеках и на лбу. Водоем был глубок, она ощущала это: она словно проникала в его глубину и с трудом подавила в себе желание опустить в воду ладони.
Слева раздался плеск. Она взглянула на скрытых в тени вольнаибов, увидела Стилгара, стоявшего перед ним Поля и водных надзирателей, опорожняющих свою ношу через водомер. Водомер представлял собой большую серую воронку чуть выше уровня воды. Джессика смотрела, как текла вода, как светящаяся стрелка поползла вверх и остановилась, показывая тридцать три литра и тридцать две сотых драхмы.
С какой скрупулезностью они измеряют воду!  подумала она.
И еще она заметила, что на стенках воронки, когда вода пролилась через нее, не осталось ни капли. Казалось, поверхностного натяжения здесь не существовало. Она неожиданно нашла простую разгадку высокого уровня вольнаибской технологии — просто они были мастерами своего дела.
Джессика начала пробираться сквозь толпу к ограждению, где стоял Стилгар. Ее пропускали с подчеркнутой почтительностью. Она мимоходом отметила про себя отсутствующее выражение в глазах Поля, но сейчас все ее мысли занимал таинственный водоем.
Стилгар посмотрел на нее.
— Среди нас были люди, которым не хватало воды. Но они не пришли сюда и не взяли ни капли. Знаешь ли ты почему?
— Полагаю, что да.
Он взглянул вниз.
— У нас здесь более тридцати четырех миллионов декалитров. Все наглухо огорожено от творилок и надежно упрятано.
— Настоящий клад, — улыбнулась Джессика.

Стилгар поднял лампу повыше и посмотрел ей в глаза.
— Нечто большее, чем просто клад. Таких водохранилищ у нас тысячи… и только несколько человек знают, где все они расположены.
Он склонил голову набок. Желтый свет упал на его лицо и бороду:
— Слышишь? 
Она прислушалась.
Звук воды, капавшей из воздушной ловушки, казалось, заполнял всю комнату. Джессика заметила, что все вольнаибы тоже слушают, точно зачарованные. И только Поль был вне происходящего.
Звуки падающих капель представлялись ему бегущими прочь секундами. Он физически ощущал, как сквозь него протекает время, мгновения, которые невозможно задержать. Он ясно понимал, что необходимо принять какое-то решение, но был не в силах пошевельнуться.
— Точно вычислено, сколько воды нам нужно. И как только мы наберем ее, мы начнем преображать лицо Аракиса.
Легкий шепоток вспорхнул над толпой:
— Бай-ла кайфа.
— Мы укрепим дюны корнями трав, — говорил Стилгар, и голос его становился все тверже. — Деревьями и кустами мы привяжем воду к земле.
— Бай-ла кайфа, — пропел отряд.
— Полярные ледники каждый год отступают.
— Бай-ла кайфа.
— Мы превратим Аракис в уютный дом: тающие ледники на полюсах, в средних поясах — озера, и только в самых отдаленных районах останется пустыня для творила и его пряностей.
— Бай-ла кайфа.
— И никто больше не будет испытывать недостатка в воде. Каждый сможет черпать ее откуда захочет — из лужи, из озера, из канала. Вода побежит по каналам, орошая наши земли. Вода будет всюду—бери, кто хочет. Вода будет всюду — только протяни руку.
— Бай-ла кайфа.
Джессика уловила в его словах религиозный пафос, почувствовала в собственной душе благоговейный отклик. У них заключен союз с будущим. У них есть вершина, к которой стоит стремиться. Это мечта ученого, но ею одержим простой народ, обычные крестьяне. 
Ее мысли обратились к Литу-Каинзу, Императорскому экологу, человеку, рожденному на этой планете, и она восхитилась им. Такая мечта не могла не пленять людские сердца, и здесь чувствовалась рука эколога. Во имя мечты люди добровольно пойдут на смерть — это тоже может сослужить службу ее сыну: люди, объединенные одной целью. Из таких людей легко сделать фанатиков. Они могут стать тем мечом, который отвоюет для Поля его место в мире.
— Пора, — сказал Стилгар. — Теперь надо дождаться восхода первой луны. Когда мы узнаем, что Джамис нашел свой путь и находится в безопасности, можно будет отправляться домой.
Медля и перешептываясь, вольнаибы повернулись спиной к воде и потянулись за ним.
Поль шагал рядом с Чейни. Он почувствовал, что поворотный момент упущен, что он не сумел нащупать единственно правильного решения и теперь прочно застрял в ловушке мифа о себе самом. Он знал, что уже видел и пережил все это раньше, в одном из своих провидческих снов накануне прощания с Каладаном, но подробностей — того, что переполняло его сейчас, — тогда он не видел. В очередной раз он изумился своему дару. Словно он несется на волне времени, иногда оказываясь в пучине, иногда — на гребне, а вокруг него вздымаются и падают другие волны, то пряча, то открывая то, что они несут на своих плечах.
И надо всем этим маячил призрак дикого джихада, призрак насилия и убийства. Он был виден отовсюду, как прибрежная скала, возвышающаяся над прибоем.
Отряд прошел через последнюю дверь в главную пещеру. Дверь наглухо запечатали. Огни погасли, входные отверстия открылись навстречу ночи, навстречу звездам, которые уже высыпали в небе над пустыней.
Джессика подошла к дальнему выходу и подняла глаза на звезды. Звезды казались колючими и близкими. Она почувствовала какое-то движение в толпе за спиной, услышала звуки настраиваемого бализета и голос Поля, что-то тихонько напевающего. В голосе звучала грусть, и это не понравилось Джессике.
Из темноты раздался голос Чейни:
— Расскажи мне о водах того мира, где ты родился, Поль-Муад-Диб.
И голос Поля:
— В другой раз, Чейни. Обещаю.
Какая грусть! 
— Хороший бализет, — сказала Чейни.
— Очень хороший, — ответил Поль. — Как ты думаешь, Джамис не возражает, что я взял его?
Он говорит о мертвом в настоящем времени,  думала Джессика. Вроде бы мелочи, но они вызывали у нее досаду.
Вмешался мужской голос:
— Наш Джамис любил иногда побренчать на струнах.
— Тогда спой мне какую-нибудь из своих песен, — упрашивала Чейни.
У этой девочки, почти ребенка, голос опытной соблазнительницы. Нужно предостеречь Поля относительно женщин-вольнаибок… и как можно скорее. 
— Это песня моего друга. Думаю, он уже мертв. Да. Его звали Джерни. Он называл ее своей вечерней песней.
Вольнаибы умолкли, слушая, как юношеский тенор Поля сплетается с бряцанием и гудением струн:

Как ярки звездочки углей
В сумерках после заката,
Как сладостны ароматы
Цветов с полей, цветов с полей.

Джессика чувствовала, как музыка отзывается в ее душе, звуки словно искрились языческой страстностью. Они вдруг заставили ее остро ощутить себя самое, собственное тело и его неутоленные желания. Она стала напряженно вслушиваться.

Ночь, как ларец перламутровый,
Для нас с тобой.
Что так волнует тебя —
Сияет твой взор…
Любовь осыпала розами
Наши сердца…
Любовь осыпала розами
Наши мечты.

Джессика вслушивалась в тишину, которая вместе с последним аккордом повисла в воздухе. Почему мой сын поет этой девчонке любовные песни?  спросила она себя. Ей вдруг стало страшно. Она почувствовала, что жизнь проплывает мимо, а ей никак не дотянуться, не задержать. Почему он выбрал именно эту песню? Инстинктивные решения порой бывают самыми верными. Почему же он так поступил? 
Поль молча сидел в темноте, его сознание сверлила одна-единственная мысль: Моя мать — мой враг. Она не подозревает об этом, но это так. Именно она разжигает джихад. Она меня родила, она меня выучила. Она мой враг. 

~ ~ ~

Понятие прогресса является своеобразным защитным механизмом, который спасает нас от страха перед будущим.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

В день, когда ему исполнилось семнадцать лет, Фейд-Рота Харконнен убил на семейных играх своего сто первого гладиатора. Гости-наблюдатели от Императорского Двора, граф и леди Фенринг, прибыли ради этого события на фамильную планету Харконненов Гиду Приму, и в полдень их пригласили в позолоченную баронскую ложу, расположенную прямо над треугольной ареной.
В честь дня рождения на-барона, а также чтобы напомнить всем Харконненам и их подданным, что Фейд-Рота — законно назначенный наследник, на Гиде Приме был объявлен праздничный день. Старый барон издал приказ по всем меридианам — отдыхать от трудов, а в столичном городе Харко была сделана попытка создать видимость народного веселья: повсюду развесили знамена и вдоль всего Дворцового Пути у домов выкрасили фасады.
Но в стороне от главной дороги граф Фенринг и его леди заметили кучи мусора, обшарпанную краску в темных провалах переулков и испуганно суетящихся прохожих.
В огороженной синими стенами башне барона царил леденящий душу порядок, но граф и леди видели, какой ценой его обеспечивали: повсюду стояла охрана с саблями наголо, и наметанный глаз мог определить по характерному блеску металла, что ими пользуются весьма часто. Даже внутри крепости по всему их маршруту стояли через равные промежутки посты. В слугах за версту была видна военная выправка — в осанке, в походке, в привычке постоянно наблюдать, наблюдать, наблюдать…
— Основательно его прижало, — заметил граф на их семейном языке. — Барон только сейчас начинает понимать, чего ему в действительности стоило избавиться от герцога Лето.
— Время от времени мне приходится напоминать вам легенду о птице Феникс, — ответила леди.
Они стояли в приемной зале, ожидая, когда их пригласят на игры. Зала была небольшой — метров сорок в длину и приблизительно вдвое меньше в ширину. Но декоративные колонны вдоль стен, резко сходящиеся кверху на конус, и легкая искривленность потолка создавали впечатление значительно большего пространства.
— А-а, вот и барон, — сказал граф.
Барон шел по зале вихляющей походкой — из-за поплавковых подвесок, подпиравших его тело. Многочисленные подбородки колыхались то вверх, то вниз, а под оранжевым плащом подпрыгивали и. перекатывались поплавки.
Подле барона шел Фейд-Рота. Его темные волосы были завиты в мелкие кудряшки, создававшие игривое впечатление, которое никак не вязалось с его хмурым взглядом. Он был одет в плотно облегающую тело черную куртку и узкие брюки, под которыми чуть выпячивалось намечающееся брюшко. На маленьких ногах — длинные туфли на мягкой подошве.
Леди Фенринг обратила внимание на то, как он держится, как играют мускулы под курткой, и подумала: Такой молодец не позволит себе лишнего жира. 
Барон остановился перед ними, крепко ухватил Фейд-Роту за плечо и сказал:
— Мой племянник, на-барон Фейд-Рота Харконнен. — Потом повернул свое пухлое младенческое личико к племяннику: — Граф и леди Фенринг, я тебе о них говорил.
Фейд-Рота мотнул головой, отдавая дань приличиям. Он уставился на леди Фенринг — стройную, золотоволосую, в свободно ниспадающем платье из экры, простота которого только подчеркивала совершенство фигуры. В ответ на него уставились ее серо-зеленые глаза. В ней было то бен-джессеритское изящество и раскованность, от которых молодому человеку стало немного не по себе.
— Ум-м-м-ах-хм-м, — сказал граф. Он изучал Фейд-Роту.
— Какой собранный  молодой человек, а, моя… хм-м… дорогая? — он взглянул на барона. — Дорогой барон, вы обмолвились, что уже говорили про нас этому собранному  молодому человеку? И что же вы ему рассказали?
— Я рассказывал моему племяннику о том, какое огромное уважение питает к вам наш Император, граф Фенринг, — про себя барон подумал: Примечай хорошенько, Фейд! Убийца с повадками кролика — самый опасный тип! 
— Разумеется, — и граф улыбнулся своей даме. Фейд-Роте речи и манеры этого человека показались почти оскорбительными. Они балансировали на самой грани нормальных приличий. Молодой человек изо всех сил старался раскусить графа: маленький, даже тщедушный с виду человечек. Лисье личико с огромными темными глазами. На висках седина. Но то, как он поворачивал голову или махал ручкой, совершенно не соответствовало тому, как он говорил. За ним было очень трудно уследить.
— Ум-м-ах-хм-м, редко, редко встретишь такую собранность, — граф обратился куда-то за плечо барона. — Я… и-да, поздравляю вас хм-м… со столь совершенным наследником. Так сказать, с точки зрения старших.
— Вы слишком добры, — ответил барон. Он поклонился, но Фейд-Рота заметил, что глаза дяди отнюдь не выражали такой же учтивости.
— Когда человек иронически настроен, можно предположить, что он, хм-м, способен на глубокомысленные рассуждения.
Опять он за свое,  подумал Фейд-Рота. Говорит так, словно издевается над тобой, а придраться не к чему и удовлетворения не потребуешь. 
Фейд-Рота слушал графа, и у него возникало ощущение, будто ему обкладывают ватой голову… ум-м-ах-хм-м! И он снова переключил свое внимание на леди Фенринг.
Клянусь гуриями Императорского гарема, она красотка,  подумал он и обратился к ней:
— Сегодняшнее убийство я посвящаю вам, миледи. Я объявлю об этом на арене, с вашего позволения.
Леди Фенринг ответила безмятежным взглядом, но ее голос, когда она заговорила, хлестнул его как удар бича:
— Я не даю вам своего позволения.
— Фейд! — воскликнул барон. И подумал: У, дьяволенок! Нарывается на то, чтобы этот убийца-граф его вызвал? 
Но граф только улыбнулся и сказал:
— Хм-м-ум-м.
— Тебе в самом деле нужно подготовиться к выходу, Фейд. Отдохни хорошенько, чтобы избежать ненужного глупого риска.
Фейд-Рота поклонился, но его лицо потемнело от досады.
— Я уверен, дядя, что все будет именно так, как вы желаете.
Он кивнул графа Фенрингу: — Граф! — потом даме: — Миледи, — развернулся и зашагал через залу, едва удостоив взглядом представителей Младших Домов, толпящихся у двойных дверей.
— Он еще так молод, — вздохнул барон.
— Ум-м-ах, конечно, хм-м, — ответил граф.
А леди Фенринг подумала: Неужели это тот самый юноша, которого имела в виду Преподобная Матерь? Неужели это и есть та генетическая линия, которую мы должны поддерживать? 
— В нашем распоряжении еще больше часа до начала игр, — сказал барон. — Мы могли бы пока поболтать о том о сем, граф, — он склонил вправо несуразно большую голову, — накопилось столько всего, что следовало бы обсудить.
А про себя подумал: Сейчас мы прощупаем, что за известия принес нам императорский мальчик на побегушках. Он не бывает настолько глуп, чтобы выкладывать все напрямую. 
Граф обратился к своей даме:
— Ум-м-ах-хм-м, вы, мм-м, нас, ах-х, извините, дорогая?
— Каждый день, а порой каждый час что-то меняется, — туманно ответила она. — Мм-м.
И леди Фенринг, прежде чем отвернуться, премило улыбнулась барону. Зашелестели длинные юбки, и, идеально прямо держа спину, она королевской походкой направилась к двойным дверям в конце залы.
Барон обратил внимание, как разом смолкли Младшие Дома при ее приближении, как все взгляды устремились на нее. Проклятая бен-джессеритка!  подумал он. Когда же Вселенная избавится от них! 
— Здесь неподалеку, слева между колоннами, есть немая зона. Мы можем поговорить там, не опасаясь, что нас подслушают, — и барон вихляющей походкой направился к звуконепроницаемой площадке, чувствуя, как тускнеют и отдаляются все звуки.
Граф двинулся следом. Они повернулись лицом к стене, чтобы никто не мог читать по губам.
— Мы недовольны тем, как вы выдворили с Аракиса сардукаров, — начал граф.
Решил говорить прямо!  подумал барон.
— Было слишком рискованно их там оставлять, кто-нибудь мог обнаружить, каким образом Император оказывает мне помощь.
— Но похоже, ваш племянник Раббан не выказывает особого рвения в решении вольнаибской проблемы.
— Чего же желает Император? — спросил барон. — На Аракисе осталась лишь горсточка вольнаибов. Южная пустыня необитаема. Северную регулярно прочесывают наши патрули.
— Кто сказал, что южная пустыня необитаема?
— Ваш собственный планетолог, дорогой граф.
— Но доктор Каинз мертв.
— Ах, да… к несчастью.
— Мы располагаем данными одного из облетов южных областей. Там есть следы растительности.
— Неужели Гильдия дала согласие на космическое наблюдение?
— Вы прекрасно знаете, барон, что Император не вправе установить официальный контроль за Аракисом.
— И я тоже  не могу позволить себе такие расходы. Но кто все-таки делал это облет?
— Один… контрабандист.
— Кто-то вас обманул, граф. Контрабандистам до южных областей не добраться. У них оснащение не то, что у людей Раббана. Вы сами знаете — бури, статические пески и все прочее. Воздушные зонды падают, не успев выйти в нужную точку.
— Проблему статических песков мы обсудим в другой раз, — оборвал его граф.
Ага,  подумал барон.
— Вы обнаружили какую-то ошибку в моих донесениях? — резко спросил он.
— Если вы допускаете, что в них могут быть ошибки, о чем нам тогда говорить?
Он нарочно старается меня разозлить.  Барон два раза глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Он вдруг почувствовал запах собственного пота, а поплавковый корсет под плащом стал почему-то раздражать и натирать кожу.
— Императора не могла не порадовать смерть наложницы и мальчишки. Они сбежали в пустыню во время бури.
— Да, там вообще было много удобных совпадений, — согласился Фенринг.
— Мне не нравится ваш тон, граф.
— Недовольство — это одно, барон, а насилие — совсем другое. Позвольте вас предостеречь: если со мной здесь произойдет несчастный случай, все Великие Дома поймут, что вы совершили на Аракисе. Они уже давно подозревают, как вы обделываете свои дела.
— Единственное сомнительное дело, которое я могу припомнить, — это доставка на Аракис нескольких легионов сардукаров.
— Вы намерены использовать этот козырь против Императора?
— Что вы, как можно!
Граф улыбнулся.
— Среди сардукаров может найтись офицер, который под присягой покажет, что они действовали безо всяких приказов, что им просто захотелось покуражиться над вашим вольнаибским отродьем.
— Я думаю, что многим такие признания покажутся весьма сомнительными, — ответил барон, но угроза заставила его поежиться. Неужели сардукары столь беспрекословно подчиняются дисциплине?  изумился он.
— Император настойчиво просит позволения ознакомиться с вашими бухгалтерскими книгами.
— В любое время.
— Вы… хм… не против?
— Ничуть. Мое директорское кресло в АОПТ обязывает меня к безупречно строгой отчетности. А про себя барон подумал: Пускай выдвинет против меня ложное обвинение и раструбит об этом повсюду. Я смогу с видом мученика говорить всем: «Смотрите, люди! Меня оболгали!» А потом пусть обвиняет меня в чем угодно. Великие Дома не поверят нападкам обвинителя, который однажды оказался клеветником. 
— Без сомнения, ваши книги окажутся безупречными, — пробормотал граф.
— Отчего Император так заинтересован в гибели всех вольнаибов? — спросил барон.
— Вы, похоже, хотите переменить тему разговора? — граф дернул плечами. — Этого хотят сардукары, а вовсе не Император. Им нужно кого-то убивать, чтобы не терять навыков… и они терпеть не могут бросать начатое дело.
Он что, хочет напугать меня, напоминая о кровожадных убийцах, на которых он опирается? 
— Убийство в какой-то мере всегда было ремеслом, — сказал барон. — Но ведь должен же быть и предел. Кому-то ведь надо собирать пряности?
Граф хохотнул, словно пролаял:
— Вы всерьез рассчитываете обуздать вольнаибов?
— Их всегда было не слишком много, чтобы говорить об этом всерьез, — сказал барон. — Но бесконечные убийства растревожили остальное население. Мы дошли до точки, когда я вынужден предложить другое решение аракианской проблемы, дорогой мой Фенринг. И я должен напомнить, что мои идеи всегда заслуживали уважения Императора.
— Н-да?
— Видите ли, граф, моя новая идея касается Императорской планеты-тюрьмы, Сальюзы Секунды.
Граф сверкнул на него глазами:
— Какую связь вы углядели между Аракисом и Сальюзой Секундой?
Барон увидел настороженный взгляд Фенринга и ответил:
— Пока никакой.
— Пока?
— Вы не можете не признать, что мы могли бы значительно пополнить Аракис рабочей силой, превратив его в планету-тюрьму.
— Вы предвидите увеличение числа заключенных?
— Начались такие беспорядки, — оправдываясь, сказал барон, — мне пришлось проявить некоторую жестокость. В конце концов, вы-то знаете, сколько мне пришлось выложить этой проклятой Гильдии, чтобы доставить на Аракис наши объединенные силы. Деньги должны ведь откуда-то и поступать.
— Я надеюсь, вы не рискнете превратить Аракис в планету-тюрьму без позволения Императора, барон.
— Разумеется, нет, — ответил тот, удивляясь внезапному холоду в голосе графа.
— И еще одно. Нам стало известно, что ментат герцога Лето, Суфир Хайват, вовсе не убит, а работает на вас.
— Я не мог позволить себе такое расточительство — бросаться ментатами.
— Вы обманули командира сардукаров — сказали ему, что Хайват погиб.
— О, всего лишь невинная ложь, дорогой мой граф. У меня не хватило бы сил переспорить вашего вояку.
— Хайват и есть тот самый предатель?
— Избави, нет! Предатель — фальшивый доктор, — барон отер пот с шеи. — Вы должны меня понять, Фенринг. Я остался без ментата. Вы знаете это. Мне никогда еще не приходилось оказываться в таком положении. Ужасно неудобно!
— Как вам удалось склонить Хайвата на свою сторону?
— Его герцог погиб, — и барон выдавил из себя улыбку. — Не стоит бояться этого ментата, дорогой мой граф. В его тело внедрен, медленно действующий яд. А в пищу мы добавляем противоядие. Не будет противоядия — яд сработает, и через несколько дней он умрет.
— Убрать противоядие, — приказал граф.
— Но он пока нам полезен!
— Он знает слишком много того, чего живому человеку знать не положено.
— Вы говорили, что Император не боится разоблачений.
— Бросьте со мной шутки шутить, барон!
— Когда я увижу приказ, скрепленный Императорской печатью, я ему подчинюсь. Но исполнять ваши прихоти я не собираюсь.
— Вы считаете, это прихоть?
— А чем еще это может быть? Император тоже в определенной мере обязан мне, Фенринг. Ведь я избавил его от беспокойного герцога.
— С помощью нескольких сардукаров.
— Где бы Император нашел Дом, который обеспечил бы его сардукаров своими мундирами, чтобы никто не заметил в этом деле его руку?
— Император задавал себе подобный вопрос, барон. Но он расставлял акценты чуть по-другому.
Барон изучал лицо Фенринга: мышцы вокруг рта напряжены, предельное внимание.
— Ах, вот как! Я-то думал, Император не собирается застигнуть меня врасплох.
— Он надеется, что в этом не будет необходимости.
— Император не может думать, что я способен на предательство! — воскликнул барон, изобразив в голосе гнев и горечь. Пусть обвинит меня в этом! Тогда, захватывая место на троне, я смогу бить себя в грудь и жаловаться, что меня оболгали! 
Голос графа прозвучал сухо и равнодушно:
— Император доверяет собственным чувствам.
— Неужели Император рискнет предъявить мне обвинение в измене на Совете Ассамблеи? — барон задержал дыхание, надеясь услышать «да».
— У Императора нет необходимости чем-либо рисковать.
Барон крутнулся на своих поплавках, чтобы скрыть возбуждение. Это может случиться еще при моей жизни! Пускай он обвинит меня! А потом — где взятки, где давление, и Великие Дома объединятся со мной, они сбегутся под мои знамена, как чернь в поисках защиты. Больше всего на свете они боятся, что Император натравит на них своих сардукаров — на все Великие Дома по очереди. 
— Император искренне надеется, что ему никогда не придется обвинять вас в измене, — сказал граф.
Барон едва удержался, чтобы в его голосе прозвучала не насмешка, а обида, но справился с собой.
— Я всегда был самым верным подданным. Ваши слова глубоко ранят меня.
— Ум-м-ах-хм-м, — промычал граф.
Барон, отвернувшись от него, покачал головой. Наконец он произнес:
— Нам пора идти.
— Разумеется, — ответил Фенринг.
Они вышли из немой зоны и направились бок о бок к группке представителей Младших Домов в конце залы. Из глубины башни раздались размеренные удары гонга — до начала оставалось двадцать минут.
— Младшие Дома ждут, чтобы вы повели их, — заметил граф, кивая на стоявших перед ними людей.
Как двусмысленно… как двусмысленно,  подумал барон.
Он бросил взгляд на новые талисманы, прибитые над входом: бычью голову и выполненный маслом портрет герцога Атрейдса — отца герцога Лето. Они наполнили душу барона каким-то странным предчувствием, и он подумал о том, какие мысли внушали герцогу Лето эти предметы, висевшие в его замке на Каладане, а потом на Аракисе, — самонадеянный отец и голова убившего его быка.
— Человечество, ум-м, любит только, хм-м, одну науку, — заговорил граф, когда они возглавили потянувшуюся из залы процессию и перешли в комнату для ожидания — довольно узкую, с высокими окнами и полом в белую и лиловую клетку.
— И что же это за наука? — спросил барон.
— Это наука, ум-м-да-аг наука всегда быть недовольным.
Представители Младших Домов, услужливые, с бараньими лицами, почувствовали иронию и засмеялись, но их смех прозвучал неестественно на фоне внезапно ворвавшегося в комнату рева двигателей — пажи распахнули наружные двери, и перед ними выстроилась вереница автомобилей, украшенных трепещущими на ветру вымпелами.
Барон возвысил голос, чтобы перекрыть шум:
— Я надеюсь, вам понравится сегодняшнее выступление моего племянника, граф.
— Я, ах-хм, сгораю, ум-м, от нетерпения, Будто слушаешь, ах-хм, устный донос, нд-да, proces verbal, знаете ли, когда нужно проверить, ум-м, источник информации.
Барон окаменел от изумления и споткнулся на первой же ступеньке, ведшей к выходу. Proces verbal Это обвинение в преступлении против Империи!
Но граф только хихикнул, словно обращая свои слова в шутку, и похлопал барона по плечу.
Тем не менее на всем пути до арены, сидя на бронированных подушках в своем автомобиле, барон бросал косые взгляды на сидевшего рядом графа, недоумевая, почему императорский мальчик на побегушках  счел нужным отпустить подобную шутку в присутствии Младших Домов. Барон знал, что граф Фенринг редко совершает поступки, в которых не видит особой необходимости, или произносит два слова там, где можно сказать одно, или придает определенным словам неопределенное значение.
Они сидели в золоченой ложе над треугольной ареной — трубили трубы, ряды гудели от гомона толпы, развевались флаги и вымпелы, и тут барон неожиданно получил ответ на свой вопрос.
— Мой дорогой барон, — прошептал граф, наклонясь к самому его уху, — знаете ли вы или нет, что Император еще не дал официального подтверждения вашему выбору наследника?
Барону внезапно показалось, что он вновь очутился в немой зоне — он был так потрясен, что перестал что-либо слышать. Он пялился на графа и едва заметил, как мимо охраны в ложу прошла леди Фенринг и уселась в кресло.
— Вот потому-то я сегодня здесь, — продолжал граф. — Император хочет, чтобы я доложил ему, сколь достойного преемника вы себе выбрали. Ничто так не открывает истинное, без всяких масок, лицо человека, как арена, не правда ли?
— Император пообещал мне свободу в выборе наследника, — скрипнул зубами барон.
— Посмотрим, — и Фенринг отвернулся, чтобы поприветствовать свою даму. Она села, улыбнулась барону и поглядела вниз, на усыпанный песком пол — на арене уже появился затянутый в трико Фейд-Рота. В его правой руке, обтянутой черной перчаткой, — длинный нож, в левой руке, в белой перчатке, — короткий.
— В белой перчатке — отравленный нож, в черной — чистый, — заметила леди Фенринг, — не правда ли, забавный обычай, мой дорогой!
— Ум-м, — сказал граф.
Из семейных лож взметнулись приветственные возгласы, но Фейд-Рота не спешил отвечать на них. Он скользил взглядом по лицам — кузины и кузены, троюродные братья, наложницы и какие-то далекие родственники. Красные рты открывались и закрывались среди разноцветья одежды и флажков.
Фейд-Рота вдруг осознал, что все эти плотные ряды лиц будут одинаково возбуждены при виде и его крови, и крови раба-гладиатора. В исходе сражения можно было, разумеется, не сомневаться. Опасность была чисто показная, не настоящая, хотя…
Фейд-Рота поднял свои ножи к солнцу и отсалютовал ими на старинный манер во все три угла арены. Первым отправился в ножны короткий нож из руки в белой перчатке (белый — цвет яда). Затем — длинный нож из руки в черной перчатке, чистое лезвие, которое сегодня не было чистым — его тайна, призванная превратить сегодняшний день в его личное торжество: отравлено было черное лезвие. 
Настройка силового щита заняла всего одно мгновение: он помедлил только для того, чтобы почувствовать легкое жжение около лба — включилось защитное поле.
Эта короткая пауза имела еще одно особое значение, и Фейд-Рота выдержал ее с истинным артистизмом. Он кивнул людям из группы прикрытия, наметанным глазом оценил их снаряжение — кандалы с острыми, блестящими шипами, дроты с небольшими маленькими крючками и шесты с крючьями, на которых развевались голубые вымпелы.
Он дал знак музыкантам.
Зазвучал медленный марш, исполняемый в старинной торжественной манере, и Фейд-Рота во главе своего отряда через всю арену направился к дядиной ложе для ритуального приветствия. Он поймал брошенный ему символический ключ.
Музыка смолкла.
Во внезапно наступившей тишине он отступил на шаг назад, поднял ключ и громко выкрикнул:
— Я посвящаю этот знак… — и сделал паузу, зная, что его дядя сейчас думает: Этот юный болван все-таки собирается произнести посвящение леди Фенринг и нарваться на скандал! — …моему дяде и покровителю, барону Владимиру Харконнену!
Он с удовольствием увидел, как барон облегченно вздохнул.
Вновь заиграла музыка, на этот раз в ритме быстрого марша, и Фейд-Рота с людьми развернулись и потрусили обратно, к специальной аварийной двери, которая открывалась только рукой с повязанной на ней опознавательной лентой. Фейд-Рота гордился тем, что никогда не пользовался этой спецдверью и редко прибегал к помощи группы прикрытия. Но сегодня ему было приятно осознавать, что она есть, — его сегодняшние планы были особыми, а значит, предвещали и особую опасность.
Над ареной снова воцарилась тишина.
Фейд-Рота повернулся лицом к большой красной двери напротив, через которую должен появиться гладиатор.
Особый гладиатор.
План, разработанный Суфиром Хайватом, был, по мнению Фейд-Роты, восхитительно прост и безотказен. Рабу не вводили наркотик, это было рискованно. Вместо этого в его подсознание внедрили ключевое слово, которое в критическую минуту парализует все его мышцы. Фейд-Рота смачно произнес про себя заветное слово: «Ублюдок!» У публики должно возникнуть впечатление, что избежавший инъекции наркотика раб проник на арену умышленно, чтобы убить на-барона. И факт этой вопиющей измены должен был свидетельствовать против главного надсмотрщика.
Из-за красной двери раздалось негромкое жужжание — заработали открывающие ее серводвигатели.
Фейд-Рота направил все свое внимание на дверь. Первый момент всегда очень важен. Появление гладиатора многое может сказать опытному глазу. Предполагалось, что все гладиаторы проходили обработку наркотиком «элакка», благодаря которому по боевой стойке раба сразу было видно, как проще его убить. По тому, как он ставит ноги, как уклоняется от удара, обращает или не обращает внимания на публику. Одно то, как гладиатор держит нож, могло дать все необходимые данные для правильной атаки.
Красная дверь распахнулась.
Из нее появился высокий мускулистый человек с обритой головой и темными пятнами глаз. Его кожа была морковного цвета, как от наркотика «элакка», но Фейд-Рота знал, что это всего лишь краска. На нем было зеленое трико, перехваченное красным поясом полущита. Стрелка на поясе указывала влево — знак того, что щитом прикрыт левый бок гладиатора. Нож он держал как меч и стоял, чуть наклонившись вперед, — сразу было видно опытного бойца. Он медленно вышел на арену и повернулся левым боком к Фейд-Роте и стоявшей у аварийной двери группе прикрытия.
— Мне что-то не нравится его вид, — сказал Фейд-Роте один из копьеметателей. — Ему в самом деле всадили наркотик, милорд?
— Посмотри на цвет, — ответил Фейд-Рота.
— А стоит как настоящий воин, — заметил другой.
Фейд-Рота сделал два шага вперед, изучая раба.
— Что он сделал со своей рукой? — спросил еще кто-то.
Фейд-Рота обратил внимание на кровавый порез, протянувшийся от левого плеча к самой кисти гладиатора, который словно указывал на намалеванный кровью грубый рисунок на левом бедре. На зеленой материи ярко выделялся стилизованный профиль ястреба.
Ястреб! 
Фейд-Рота заглянул в глубокие темные глаза и увидел, что они горят огнем, которого ему еще не приходилось видеть.
Наверняка один из солдат герцога Лето, которых мы захватили на Аракисе!  сообразил он. Это не простой гладиатор!  Его пробрала дрожь: ему пришло в голову, что Хайват задумал свой план сегодняшнего выступления — план внутри плана внутри плана. А вся вина падет лишь на главного надсмотрщика!
Старший оруженосец зашептал ему на ухо:
— Не по душе мне этот парень, милорд. Позвольте, я всажу ему в правую руку крючок-другой, проверю на вшивость.
— Я сам могу всадить в него крючки, — оборвал его Фейд-Рота. Он взял у оруженосца пару длинных дротов и прикинул их на руке, определяя центр тяжести. Предполагалось, что крючья дротов тоже натерты наркотической мазью— правда, не сегодня! — и старший оруженосец мог заплатить за это жизнью. Но все это было частью общего плана. «В итоге ты сделаешься героем, —  говорил Хайват. — Ты убьешь своего гладиатора в честном бою, несмотря на измену. Главного надсмотрщика казнят. На его место ты поставишь своего человека». 
Фейд-Рота сделал еще пять шагов по песку, выбирая момент и присматриваясь к противнику. Он знал, что специалисты по боевым стойкам уже заподозрили неладное. Цвет кожи гладиатора якобы соответствовал наркотику, но тем не менее он твердо стоял на ногах и не дрожал от страха. Знатоки сейчас наверняка перешептываются: «Посмотрите, как он стоит! Он должен быть возбужден, должен нападать или отступать. А он ждет, бережет силы. Почему он ждет?»
Фейд-Рота почувствовал, что в нем просыпается азарт. Пусть себе Хайват задумал измену. Я смогу справиться с этим рабом! К тому же на этот раз отравлен мой длинный нож, а не короткий. Об этом даже Хайват не знает. 
— Хай, Харконнен! — крикнул ему раб. — Ты приготовился к смерти?
Над ареной воцарилась мертвая тишина. Рабы не бросают вызов! 
Теперь Фейд-Рота ясно увидел выражение глаз гладиатора. Он прочитал в них холодную решимость отчаяния. Он отметил все особенности боевой стойки раба — собранность, но никакой напряженности, мышцы подчинены стремлению к победе. От одной камеры к другой рабу передавали весть от Хайвата: «У тебя есть реальный шанс убить на-барона!» 
И все это тоже было частью задуманного ими плана.
Фейд-Рота криво улыбнулся, не разжимая губ. Он поднял дроты, увидев в таком поведении гладиатора залог успеха своих планов.
— Хай! Хай! — снова выкрикнул раб и, крадучись, сделал два шага вперед.
Ну, теперь на галереях больше никто не сомневается,  подумал Фейд-Рота.
Тем не менее этот раб должен быть слегка одурманен специальным вселяющим ужас наркотиком. Все время в каждом его движении должно присутствовать сознание того, что надежды для него нет, что победить он не может. Его голова должна быть напичкана историями про яды, которые на-барон выбирает для своего белого лезвия. Фейд-Рота никогда не дарует побежденному легкую смерть, он предпочитает наслаждаться, объясняя зрителям, как действуют редкие яды, и демонстрирует на корчащейся жертве любопытные побочные эффекты. Все так, в этом рабе заметен страх — но не ужас.
 Фейд-Рота высоко поднял дроты с крючками и кивнул почти приветственно.
Гладиатор прыгнул.
Его выпад и защитный блок были чудо как хороши — Фейд-Роте не доводилось встречать лучше. Точно рассчитанный удар едва не пронзил его левую ногу.
Фейд-Рота, словно танцуя, отскочил в сторону, оставив дрот с крючком в правой руке гладиатора. Крючок глубоко вошел в плоть, теперь его было не выдернуть, не порвав сухожилий.
На галереях восхищенно выдохнули.
Этот звук воодушевил Фейд-Роту.
Теперь он знал, какие чувства испытывает его дядя, сидя бок о бок с Фенрингами, наблюдателями Императорского Двора. Он не мог вмешаться в схватку — нельзя нарушать правила при свидетелях. И происходящее на арене барон мог объяснить себе только одним — изменой.
Раб отступил назад, взял нож в зубы и вымпелом примотал дрот к руке.
— Плевать мне на твои булавки! — выкрикнул он.
Он опять глубоко присел, взял нож наизготовку, выставил вперед левый бок и слегка отклонился назад, чтобы лучше защититься своим полущитом.
Все это не укрылось от внимания галерей. Из фамильных лож раздались резкие выкрики. Люди из группы прикрытия приготовились прийти на помощь.
Фейд-Рота махнул им рукой, чтобы они отошли от спецдвери.
Я устрою им такой спектакль, которого они до сих пор не видывали,  подумал он. Это вам не убийство дрессированных кроликов, когда можно развалиться в кресле и наслаждаться хорошим стилем. Я сделаю так, что вас проберет до печенок и еще наизнанку вывернет. Вы еще не успеете забыть этот день, когда я уже стану бароном. Помня о нем, вы у меня по струнке ходить будете. 
Фейд-Рота медленно отступал перед крадущимся к нему словно краб гладиатором. Под ногами скрипел песок. Он слышал тяжелое дыхание раба, чувствовал запах собственного пота и разлитый в воздухе сладковатый аромат крови.
Фейд-Рота продолжал отступать, забирая вправо и держа наготове другой дрот. Раб боком приближался к нему. Фейд-Рота сделал вид, что споткнулся и услышал, как вскрикнули на галереях.
Раб снова прыгнул.
Боги, что за боец!  подумал Фейд-Рота, отскакивая в сторону. Только проворство молодости спасло ему жизнь, но он успел оставить второй дрот в правой руке гладиатора.
От одобрительных возгласов на галереях поднялась настоящая буря.
Вот теперь они действительно меня приветствуют, как и предсказывал Хайват.  Фейд-Рота слышал, как зрители заходятся от радости. Никого из их семьи так никогда не приветствовали. И он мрачно припомнил слова Хайвата: «Если ты восхищаешься своим врагом, он делается для тебя еще страшнее», 
Фейд-Рота быстро отбежал на середину арены, откуда всем было хорошо видно происходящее. Он достал длинный нож, пригнулся и стал поджидать раба.
Одно мгновение потребовалось гладиатору, чтобы привязать к руке второе древко, и он опять бросился в погоню за противником.
Ну-ка, пусть родственнички полюбуются! Я ведь тоже их враг: пускай они всегда представляют меня таким, каким увидят сейчас. 
Он вытащил короткий нож.
— Я тебя не боюсь, харконненская свинья, — крикнул ему гладиатор. — Мертвому твои яды не страшны. Я сам могу всадить в себя нож, прежде чем твоя свора хоть пальцем ко мне прикоснется. А ты будешь дохлым валяться рядом со мной!
Фейд-Рота ухмыльнулся и показал рабу длинный нож.
— Попробуй-ка вот этого, — сказал он и тут же сделал выпад коротким ножом.
Раб отбил его руки, ловко проскочил между ними и схватил его кисть в белой перчатке, ту в которой по традиции должно быть отравленное лезвие.
— Ты подохнешь, Харконнен, — прошипел раб.
Они молча боролись. Там, где щит Фейд-Роты касался полущита гладиатора, возникало голубоватое свечение. В воздухе вокруг них запахло озоном.
— Ты подохнешь от своего яда!
Раб начал заламывать руку в белой перчатке внутрь, направляя на Фейд-Роту лезвие, которое считал отравленным.
А теперь пусть все видят,  Фейд-Рота наклонил длинный нож и услышал, как он глухо ткнулся в примотанное к руке раба древко.
На мгновение его охватило отчаяние. Ему и в голову не приходило, что дроты с шипами могут помогать рабу. Но они превратились в дополнительный щит! И до чего же здоровый этот мужик!  Короткое лезвие продолжало приближаться, и Фейд-Рота впервые осознал, что неотравленный клинок тоже может убить!
— Ублюдок! — прошептал Фейд-Рота.
Едва прозвучало ключевое слово, мышцы раба на мгновение послушно размякли. Этого оказалось достаточно. Фейд-Рота протиснул длинный нож в открывшееся между ними пространство. Ядовитое лезвие сверкнуло и прочертило на груди гладиатора красную линию. Яд действовал мгновенно. Раб разжал руки и качнулся назад.
Ну, дорогая моя семейка, глядите!  подумал Фейд-Рота. Запомните раба, пытавшегося повернуть против меня нож, который он считал отравленным! Поломайте себе голову над тем, как на арену проник гладиатор, способный на такое. И всегда имейте в виду, что вы никогда не угадаете, в какой руке у меня яд! 
Фейд-Рота молча стоял, наблюдая за медленными движениями раба. Тот впал в странное оцепенение. По его лицу можно было читать, как по книге, — там была написана смерть. Раб знал, что с ним сделали и каким образом. Отравленным оказался другой нож.
— Ты..! — простонал раб.
Фейд-Рота отошел назад, уступая место смерти. Парализующие добавки к яду еще не начали как следует действовать, но их присутствие уже угадывалось в замедленных движениях.
Раб, спотыкаясь, пошел вперед. Казалось, будто его тянули за веревочку: шаг — пауза, шаг — пауза. Каждый шаг мог стать последним. Он все еще сжимал нож, но его острие гуляло из стороны в сторону.
— Придет день… и кто-нибудь из наших… до тебя… доберется, — прохрипел он.
Его рот исказила гримаса горечи. Он присел, сложился пополам, обмяк, потом словно одеревенел, откатился от Фейд-Роты и замер, упав лицом вниз.
В полном молчании Фейд-Рота подошел к нему, поддел ногой и перевернул на спину, чтобы с галерей ясно было видно, как начнет действовать яд, перекручивая мышцы лица. Но когда гладиатор перевернулся, оказалось, что в его груди торчит нож.

Несмотря на досаду, Фейд-Рота испытал что-то вроде восхищения человеком, преодолевшим действие паралитических веществ. Вместе с восхищением пришло чувство, что в сегодняшнем бою действительно было чего опасаться! 
То, что делает человека сверхчеловеком, способно внушить ужас.
Подумав об этом, Фейд-Рота вдруг услышал, какой шум поднялся в галереях и ложах. Его приветствовали с безудержным восторгом.
Фейд-Рота отвернулся и посмотрел на зрителей.
Ликовали все, кроме барона, который сидел в глубокой задумчивости, подперев подбородок ладонью, графа и его дамы — они оба пристально смотрели вниз, на него, скрывая лица под улыбчивыми масками.
Граф Фенринг повернулся к своей даме и сказал:
— Ах-х-ум-м, в молодом человеке чувствуются большие возможности. А, м-м-ах, дорогая?
— У него, ах-х, прекрасная симпатическая нервная система — хорошие реакции.
Барон посмотрел на нее, на графа и снова перевел взгляд на арену, размышляя: А ведь кто-то чуть не прикончил одного из членов моей семьи…  Страх постепенно сменялся гневом. Сегодня же ночью главного надсмотрщика поджарят на медленном огне… а если граф и леди тоже приложили к этому руку… 
Разговор в ложе барона представлялся Фейд-Роте немой сценой — их голоса тонули в криках и топанье ног. С галереи начали скандировать:
— Го-ло-ву! Го-ло-ву!
Барон нахмурился — ему не понравилось, с каким выражением лица Фейд-Рота посмотрел на него. С трудом подавляя гнев, он помахал рукой молодому человеку, стоявшему на арене над распростертым телом раба. Отдайте мальчику голову. Он заслужил ее уже тем, что открыл мне глаза на главного надсмотрщика. 
Фейд-Рота увидел знак одобрения и подумал: Им кажется, что они оказывают мне честь. Пусть видят, что у меня на уме! 
Он посмотрел на приближавшегося с ножом-пилой оруженосца и махнул ему рукой, чтобы тот шел прочь, потом еще раз, потому что оруженосец застыл в недоумении. Они думают оказать мне честь, отдав голову! 
Он наклонился и скрестил руки гладиатора на груди с торчащей из нее рукояткой ножа, потом вытащил нож и вложил его в мертвую ладонь. Это заняло всего одно мгновение, потом он выпрямился и кивнул оруженосцам:
— Похоронить его так, как есть, с ножом в руках. Он это заслужил.
Наверху, в золоченой ложе, граф наклонился к уху барона и прошептал:
— Великодушный жест, истинное благородство. У вашего племянника кроме смелости есть чувство стиля.
— Он оскорбляет толпу, отказываясь от головы, — пробормотал барон.
— Ничуть, — вмешалась в разговор леди Фенринг. Она посмотрела по сторонам, оглядывая верхние ярусы.
Барон обратил внимание на совершенную линию ее шеи: такая изящная и гибкая, как у хорошенького мальчика.
— Им понравился поступок вашего племянника, — заметила она.
Когда до самых дальних рядов докатилось значение жеста Фейд-Роты, когда люди увидели, как оруженосцы уносят неповрежденное тело гладиатора, барон понял, что она правильно оценила их реакцию. Люди просто зашлись от восторга, они хлопали друг друга по спине, кричали и топали.
Барон устало заговорил:
— Я должен отдать распоряжение о начале народного гуляния. Нельзя отпускать людей домой в таком возбужденном состоянии. Я должен показать им, что разделяю их ликование.
Он дал знак охране, и стоявший над ложей слуга стал размахивать харконненским флагом: раз, два, три — сигнал к началу праздника,
Фейд-Рота пересек арену и остановился под золоченой ложей: оружие в ножнах, руки вдоль тела. Перекрывая безумство толпы, он крикнул:
— Народное гуляние, дядя?
— В твою честь, Фейд, — отозвался барон и снова приказал помахать сигнальным флагом.
Силовые барьеры вдоль арены опустились, и туда устремилась толпа молодых людей, которые наперегонки бросились к Фейд-Роте.
— Вы распорядились убрать силовое ограждение, барон? — спросил граф.
— Никто не причинит мальчику вреда, — ответил тот. — Сегодня он герой дня.
Первые молодые люди добежали до Фейд-Роты; подняли его на плечи и торжественно понесли вдоль арены.
— Сегодня вечером он может гулять по самым глухим трущобам Харко без щита и без оружия. Они поделятся с ним последней коркой хлеба.
Барон оттолкнулся от кресла и перенес тяжесть тела на поплавковые подвески.
— Я прошу извинить меня. К сожалению, возникли вопросы, требующие моего немедленного вмешательства. Охрана проводит вас в замок.
Граф привстал и поклонился:
— Разумеется, барон. Мы предполагаем остаться на праздник. Я, хм-м, никогда еще не видел харконненского гулянья,
— Да. Гулянья, — барон повернулся, и, едва он сделал шаг к выходу из ложи, охрана тут же окружила его со всех сторон.
Один из офицеров поклонился графу Фенрингу:
— Что прикажете, милорд?
— Мы, ах-х, подождем, мм-м, это столпотворение кончится.
— Да, милорд, — офицер поклонился и отступил на три шага назад.
Граф повернулся к своей даме и заговорил с ней на семейном, похожем на гудение коде:
— Ты, конечно, видела?
Она отвечала ему на том же языке:
— Мальчишка знал, что гладиатор не будет обработан наркотиком. На мгновение он испугался — это да, но не удивился.
— Все было подстроено. Настоящий спектакль.
— Без сомнения.
— Здесь не обошлось без Хайвата.
— Определенно.
— А я недавно потребовал, чтобы барон уничтожил Хайвата.
— Ты был неправ, дорогой.
— Теперь я понимаю.
— Харконненам может скоро потребоваться новый барон.
— Если Хайват добивается именно этого.
— Это еще надо проверить.
— Молодым управлять будет легче.
— Нам будет легче… после сегодняшней ночи.
— Ты полагаешь, тебе нетрудно его соблазнить, моя милая племенная лошадка?
— Нет, милый. Ты же видел, как он смотрел на меня.
— Да, и, признаюсь, теперь мне понятно, зачем нужно сохранять эту линию крови.
— Несомненно, и, кроме этого, нужно припасти для него хорошую уздечку. Я внедрю в его сознание несколько бинду-фраз, чтобы вертеть им, когда понадобится.
— И сразу же уедем — как только ты сделаешь это. 
Она пожала плечами:
— Как же иначе. Я не собираюсь вынашивать ребенка в таком ужасном месте.
— Чего нам только не приходится терпеть во имя человечества!
— Твоя роль полегче моей.
— Ты знаешь, у меня есть кое-какие предрассудки, которые приходится перебарывать.
— Бедный мой возлюбленный, — улыбнулась она и потрепала его по щеке. — Ты ведь знаешь, что это единственная возможность быть уверенным в сохранении этой линии крови.
Он сухо ответил:
— Я прекрасно понимаю, что мы делаем.
— Можно не опасаться неудачи.
— Провал начинается с предчувствия неудачи, — предостерег он.
— Провала не будет. Гипно-программа в душе Фейд-Роты и его ребенок в моем животе — и мы тут же улетаем.
— Дядюшка хорош, — сказал граф. — Ты когда-нибудь встречала подобные пропорции?
— Дядюшка лют. Но и племянничек, когда подрастет, будет не хуже.
— Благодаря дяде. Знаешь, если бы мальчишка получил другое воспитание, в правилах Дома Атрейдсов, например…
— Что делать!
— Вот если бы нам удалось спасти обоих — отпрыска Атрейдсов и этого… По тому, что рассказывали о юном Поле, это достойный всяческого восхищения юноша, прекрасное сочетание благородного воспитания с хорошей выучкой, — он покачал головой. — Но что попусту сожалеть о судьбах нашей аристократии!
— В Бен-Джессерите есть пословица, — сказала леди Фенринг.
— У вас есть пословицы на все случаи жизни!
— Тебе она понравится. Слушай: «Никогда не считай человека мертвым, пока не увидишь его тело. И даже после этого ты можешь ошибаться». 

~ ~ ~

В своей книге «Отраженное время» Муад-Диб рассказал нам, что его первые столкновения с условиями аракианской жизни стали для него началом подлинной учебы. Тогда он научился втыкать в песок колышек, чтобы определить погоду, обучился языку песчинок, покалывающих кожу, узнал, как гудеть носом, как сохранять и собирать драгоценную влагу собственного тела, И пока его глаза постепенно обретали синий цвет Айбада, он постигал законы Чакобсы.
Предисловие Стилгара к книге принцессы Ирулан
«Муад-Диб, человек с большой буквы».

Отряд Стилгара, вместе с подобранными им в пустыне двумя странниками, в блеклом свете первой луны выбирался из низины. Закутанные в длинные балахоны фигуры торопились, чувствуя запахи родного дома. Серая полоска рассвета сияла ярче всего на той невидимой отметке горизонта, которая по природному календарю соответствовала середине осени, месяцу капроку.
Ветер рассыпал у основания скалы сухие листья, которыми частенько играли ребятишки из сича, но отряд шел совершенно бесшумно (если не считать случайных звуков, производимых неловкими движениями Поля и его матери), никак не выделяясь на фоне естественных шорохов пустыни.
Поль отер с потного лба налипшую пыль и почувствовал тычок в плечо. Голос Чейни прошипел:
— Делай, что я тебе говорю! Отпусти складку капюшона на лоб. Оставь только глаза. Ты попусту тратишь влагу.
Сзади кто-то прошептал властным голосом:
— Тихо, вас слышит пустыня!
Со скал высоко над ними раздался птичий щебет.
Отряд остановился, и Поль почувствовал внезапно возникшую напряженность.
Со стороны скал донесся слабый звук, не громче чем если бы мышь спрыгнула с камушка на песок.
Снова чирикнула птица.
Вольнаибы переглянулись между собой. И опять в песке послышалось мышиное топотание.
Птица чирикнула еще раз.
Отряд снова пустился в путь, продолжая взбираться по трещине в скале, но Полю показалось, что все еще больше затаили дыхание. Он почувствовал неловкость, заметил косые взгляды, которые вольнаибы бросали на Чейни, заметил, что сама Чейни вся как-то сжалась и поотстала.
Теперь они шли по подножью скалы. Вокруг него шелестели серые бурки и джуббы, и Поль почувствовал, что всеобщая собранность ослабла, хотя Чейни и остальные по-прежнему вели себя необычно тихо. Он следовал за чьей-тр серой тенью — вверх по ступенькам, поворот, опять по ступенькам, туннель и через две влагонепроницаемые двери в узкий, освещенный поплавковой лампой коридор с желтыми каменными стенами и потолком,
Поль увидел, что вольнаибы вокруг него стали вынимать носовые фильтры, откинули назад капюшоны и задышали глубоко, полной грудью. Кто-то тяжело вздохнул. Поль поискал глазами Чейни и обнаружил, что ее нет рядом. Люди в бурнусах стиснули его со всех сторон. Кто-то сильно ткнул его в бок и сказал:
— Извини, Узул, такая толкотня! Здесь всегда так.
Слева к Полю повернулось бородатое узкое лицо вольнаиба по имени Фарок. В свете желтых ламп подкрашенные синим веки и темная синева глаз показались еще темнее обычного.
— Снимай капюшон, Узул, — сказал ему Фарок, — ты дома. И он помог Полю справиться с застежкой капюшона, локтями расчистив свободное пространство вокруг них.
Поль вытянул из носа затычки, языком вытолкнул изо рта фильтр и чуть не задохнулся от обилия запахов: тяжелый дух восстановленной влаги, человеческие испарения и над всем этим запах пряностей и различных пряных компонентов.
— Чего мы ждем, Фарок? — спросил Поль.
— Преподобную Мать, я думаю. Ты же слышал известие — бедняжка Чейни.
Бедняжка Чейни?  Поль огляделся по сторонам, отыскивая в этой неразберихе Чейни и мать. Фарок глубоко вздохнул:
— Родные запахи!
Поль видел, что вольнаиб в самом деле наслаждается этой вонью и в его тоне нет никакой иронии. Он услышал, как где-то кашлянула мать, и сквозь шум до него донесся ее голос:
— Сколько разных ароматов в твоем сиче, Стилгар. Я смотрю, ты много чего получаешь из пряностей… бумагу… пластик… и… неужели взрывчатые вещества?
— Ты догадалась обо всем этом по запаху? — раздался незнакомый мужской голос.
Поль понял, что она говорит для него — хочет, чтобы он поскорее смирился с жутким смрадом.
Люди впереди заволновались, и словно вздох пронесся по рядам вольнаибов. Поль разобрал, как от одного к другому передается шепот:
— Все правда, Лит мертв.
Лит?  подумал Поль и сообразил: Чейни — дочь Лита.  Отдельные кусочки сложились в его мозгу в полную картину: Лит — вольнаибское имя планетолога. 
Поль взглянул на Фарока и спросил:
— Это тот Лит, которого еще звали Каинз?
— Лит только один, — ответил Фарок.
Поль отвернулся, уставившись в спины стоявших впереди вольнаибов. Так, значит, Лит-Каинз погиб. 
— Предатели Харконнены, — прошипел кто-то сзади. — Подстроили несчастный случай… потерялся в пустыне… авария махолета…
Пол почувствовал, что его распирает от гнева. Человек, который стал его другом, который спас его от харконненской своры, который выслал сотни вольнаибов, чтобы отыскать двоих несчастных, затерянных в пустыне… этот человек стал очередной жертвой Харконненов.
— Узула одолевает жажда мщения? — спросил Фарок.
Не успел Поль ответить, как раздалась негромкая команда и отряд устремился в соседнее просторное помещение, увлекая его за собой. Поль оказался вдруг лицом к лицу со Стилгаром и незнакомой женщиной, закутанной в длинное ниспадающее одеяние, отливавшее оранжевым и зеленым цветом. Ее руки были обнажены до плеч, и Поль увидел, что на ней нет влагоджари. У нее была смуглая, чуть оливкового цвета кожа. Темные волосы откинуты с высокого лба, глубокие темные глаза особенно выделялись над впалыми щеками и орлиным носом.
Она повернулась к нему, и Поль услышал, как в ее ушах звякнули золотые кольца с водяными бирками.
— Это он  победил моего Джамиса? — сердито спросила женщина.
— Успокойся, Хара, — ответил Стилгар. — Джамис первый начал. Он сам призвал к тахадди аль-бурхану.
— Но ведь он еще мальчик! — и женщина так резко мотнула головой, что водяные бирки в ее ушах громко звякнули. — Моих детей оставил без отца ребенок! Да нет же, это был просто несчастный случай.
— Узул, сколько тебе лет? — спросил Стилгар.
— Пятнадцать стандартных, — ответил Поль.
Стилгар перевел взгляд на свой отряд.
— Есть среди вас кто-нибудь, кто рискнет бросить мне вызов?
Молчание.
Стилгар снова посмотрел на женщину.
— Так вот, пока я не узнаю секрет его тайного искусства, я тоже не решусь вызвать его.
Женщина уставилась на Стилгара.
— Но…
— Ты видела странную незнакомку, которая вместе с Чейни прошла к Преподобной Матери? Это чужеземная саяддина, мать этого паренька. И мать и сын владеют тайным искусством боя.
— Лизан аль-Гаиб, — прошептала женщина и с благоговейным ужасом посмотрела на Поля.
Опять это предание,  подумал Поль.
— Возможно, — сказал Стилгар, — хотя это еще не проверено. — Он повернулся к Полю. — Узул, по нашим обычаям отныне ты отвечаешь за женщину Джамиса и двух его сыновей. Его яли… его жилье принадлежит тебе. Его кофейный прибор тоже принадлежит тебе. И она… его женщина — тоже.
Поль рассматривал вольнаибку и удивлялся: Почему она не оплакивает Джамиса? Почему не выказывает ко мне никакой ненависти?  Вдруг он заметил, что все вольнаибы смотрят на него и чего-то ждут.
Кто-то прошептал:
— Еще не все. Теперь скажи всем, кем ты ее берешь.
— Ты принимаешь Хару как женщину или как служанку? — пояснил Стилгар.
Хара подняла руки и медленно повернулась на одной пятке.
— Я еще молода, Узул. Говорят, что я выгляжу так же молодо, как в то время, когда жила с Джиоффом… до того, как Джамис его победил.
Джамис убил человека, чтобы получить ее,  подумал Поль и сказал:
— Если я возьму ее как служанку, могу я потом переменить решение?
— Ты можешь думать в течение года, — ответил Стилгар. — После этого она, если захочет, станет свободной женщиной, которую может выбрать кто угодно… или ты можешь отпустить ее, если она сама кого-нибудь выберет. Но пока год не прошел, за нее отвечаешь ты… и тебе всегда придется нести некоторую ответственность за сыновей Джамиса.
— Я принимаю ее как служанку, — решил Поль.
Хара топнула ногой и сердито дернула плечами:
— Но я еще молода!
Стилгар поглядел на Поля и заметил:
— Осмотрительность — великое качество для человека, который собирается стать вождем.
— Но ведь я молода! — повторила Хара.
— Помолчи, — приказал Стилгар. — Если вещь чего-то стоит, ее оценят. Покажи Узулу его новое жилище и позаботься, чтобы у него была чистая одежда и место для отдыха.
— О-о-о-о! — запричитала женщина.
Поль уже успел получить первое впечатление о ней, чтобы хоть в первом приближении зарегистрировать ее тип. Он чувствовал, что остальные вольнаибы заждались, что им не терпится заняться собственными делами. Ему хотелось расспросить про мать и Чейни, но он видел, что Стилгар нервничает, и решил, что это было бы ошибкой.
Он повернулся к Харе, придав своему голосу нужный, чуть вибрирующий тембр, чтобы вызвать в ней страх и трепет, и сказал:
— Покажи-ка мне мое жилье, Хара. О твоей молодости мы поговорим в другой раз.
Хара отступила на два шага назад и бросила испуганный взгляд на Стилгара:
— Он владеет таинственным искусством голоса!
— Стилгар, — продолжал Поль. — Отец Чейни наложил на меня серьезные обязательства. Если…
— Эти вопросы будут обсуждаться на совете, — прервал его Стилгар. — Там ты все скажешь.
Он кивнул, давая знать, что разговор закончен, и махнул рукой отряду, приказывая следовать за ним.
Поль взял Хару под локоть, заметив, какое прохладное у нее тело и как оно затрепетало от его прикосновения.
— Я не причиню тебе вреда, Хара. Покажи мне наше жилище, — он смягчил голос, придав ему успокоительный тембр,
— Ты ведь не выгонишь меня, когда год кончится? — спросила она. — Ведь я же понимаю, что уже не так молода, как раньше.
— Пока я жив, тебе найдется место рядом со мной, — он отпустил ее локоть. — Ну, а теперь пойдем. Веди меня.
Она повернулась и пошла вперед по коридору, потом повернула направо в широкий поперечный тоннель, освещенный желтыми поплавковыми лампами, которые висели почти прямо над головой на равном расстоянии друг от друга. Каменный пол был гладким, чисто выметенным от песка.
Поль шел рядом с ней, всматриваясь в ее орлиный профиль.
— Ты ведь не ненавидишь меня, Хара?
— С чего это я должна тебя ненавидеть?
Она кивнула группке ребятишек, глазевших на них из-под навеса в одном из боковых ответвлений. Поль увидел за детьми силуэты взрослых, еле различимых за пленочными занавесями.
— Я… победил Джамиса.
— Стилгар сказал мне, что были соблюдены все обряды и что ты — друг Джамиса, — она посмотрела на него, скосив глаза. — Стилгар сказал, будто ты отдал мертвому влагу. Это правда?
— Да.
— Это больше, чем я для него сделаю… смогу сделать. 
— Ты не оплакиваешь его?
— Я оплачу его, когда придет время оплакивания.
Они прошли мимо изогнутого аркой прохода. Поль заглянул туда и увидел мужчин и женщин, склонившихся над станками в большом светлом помещении. Казалось, они работали с особой энергией.
— Что они там делают? — спросил Поль.
Хара оглянулась на арку и сказала:
— Они стараются закончить работу в пластиковой мастерской до того, как придется бежать отсюда. Нам нужно очень много рососборников для растений.
— Вам придется спасаться бегством?
— Пока эти звери преследуют нас… и пока мы не прогоним их с нашей земли.
Поль вдруг споткнулся и поймал себя на том, что снова оказался в ловушке времени, внутри мозаичной картины своего предвидения. Но эта картина была странно смещена, словно плохо смонтированный фильм. Все кусочки, которые он извлекал из провидческой памяти, казались чуть-чуть искаженными.
— За нами охотятся сардукары, — уточнил он.
— Они не найдут ничего, кроме одного-двух брошенных сичей. Но зато наверняка найдут свою смерть в наших песках.
— Неужели они доберутся до нас?
— Вполне возможно.
— И все же мы тратим время на то… — он мотнул головой в сторону арки, — чтобы делать… рососборники?
— Растения должны жить.
— Что такое рососборники?
Она бросила на него взгляд, исполненный изумления:
— Неужели тебя ничему не учили там… откуда ты пришел?
— Про рососборники — ничему.
— Хай! — воскликнула она, и в этом восклицании прозвучало все, что она думала по этому поводу.
— Ну, так что же это такое?
— Каждый куст, каждая травинка, которую ты видишь в этом эрге, — начала Хара, — как ты думаешь, смогут ли они выжить, когда мы уйдем отсюда? Все растения очень-очень аккуратно пересаживаются в специальные маленькие ямки. Ямки заполняют гранулами хромопластика. На свету он становится белым. Если ты на рассвете посмотришь с высокого места, то увидишь, как он сверкает. Белый цвет хорошо отражает солнечные лучи. Но когда Дедушка-Солнце уходит, хромопластик в темноте делается прозрачным. Поэтому он быстро остывает и на его поверхности конденсируется влага из воздуха. Эта влага стекает вниз и поит наши растения.
— Рососборники, — пробормотал он, восхищаясь простотой и изяществом идеи.
— Когда придет время, я оплачу Джамиса, — задумчиво продолжала Хара — видно, эта мысль все время крутилась у нее в голове. — Он был хорошим мужем, Джамис, правда, вспыльчив как порох. Хорошо заботился о семье, а с ребятишками — просто чудо. Не делал никакой разницы между моим первенцем от Джиоффа и своим собственным сыном. Совсем никакой разницы, — она задумчиво посмотрела на Поля. — Так ли это будет с тобой, Узул?
— Можешь не беспокоиться.
— А если…
— Хара!
Она вздрогнула, подстегнутая жесткими интонациями его голоса.
Они прошли мимо еще одной ярко освещенной комнаты, расположенной за аркой с левой стороны.
— А что делают тут? — спросил Поль.
— Здесь ремонтируют ткацкие станки. Хотя сегодня вечером их тоже придется разбирать, — она показала рукой на соседнее ответвление. — А здесь и вон там готовят пищу и чинят влагоджари, — она посмотрела на Поля. — Твой пока совсем новый. Но если потребуется, то я сумею починить его. Когда начинается сезон, я всегда работаю на фабрике.
Теперь им все чаще попадались большие и маленькие группы людей у боковых входов. Вот мимо прошла небольшая колонна мужчин и женщин, сгибавшихся под тяжестью больших мешков, в которых что-то булькало. От мешков пахнуло пряностями.
— Наша вода им не достанется, — сказала Хара. — И пряности тоже. Можешь не сомневаться.
Поль рассматривал отверстия в стенах туннеля, тяжелые ковры на каменных ступенях. Перед ним мелькали комнаты с горами подушек, с яркими тканями по стенам. Сидевшие там люди смолкали при их появлении и бросали на Поля неприязненные взгляды.
— Твоя победа над Джамисом кажется всем очень странной, — пояснила Хара. — Похоже, от тебя снова потребуют подтверждения, когда мы переберемся на новое место.
— Я не люблю убивать, — ответил Поль
— Стилгар говорил это, — сказала Хара, но в ее голосе звучало явное недоверие.
Впереди послышался громкий хор голосов. Они подошли к другому входу, пошире тех, что попадались им до сих пор. Поль замедлил шаг и увидел комнату, заполненную детьми. Дети, скрестив ноги, сидели на темно-коричневом ковре.
Перед доской у дальней стены стояла женщина, закутанная в желтую ткань, с указкой в руке. Доска была заполнена рисунками: кружками, квадратиками, дугами, параллельными линиями. Женщина быстро переводила указку от одной картинки к другой, а дети хором повторяли за ней в такт движению ее руки.
Поль вслушался и заметил, что чем глубже они заходили в сич, тем глуше звучали голоса.
— Дерево, — хором говорили дети, — дерево, трава, дюна, ветер, гора, холм, огонь, молния, скала, скалы, пыль, песок, жара, убежище, полный, зима, холодный, пустой, разрушение, лето, пещера, день, недоверие, луна, ночь, плато, гребень, склон, растение, веревка…
— Вы проводите занятия даже в такое тревожное время? — спросил Поль.
Выражение ее лица смягчилось, и в голосе прозвучала горечь:
— Лит учил, что нельзя останавливаться ни на минуту. Лит теперь мертв, но его не забудут. Таковы законы Чакобсы.
Она повернула налево, поднялась по широким каменным ступеням, раздвинула оранжевые газовые занавески и чуть отошла в сторону:
— Твой яли ждет тебя, Узул.
Поль замешкался, не спеша подниматься к ней на крыльцо. Он вдруг почувствовал неловкость от того, что придется остаться наедине с этой женщиной. Он осознал, что его со всех сторон окружает жизнь, понять которую можно, только смирившись с определенными экологическими воззрениями и постулатами. Он чувствовал, что вольнаибский мир охотится за ним, расставляет для него всевозможные ловушки. И он знал, что стоит за этими ловушками: дикий джихад, религиозная война, которую он дал слово не допустить любой ценой.
— Вот твой яли, — повторила Хара. — Что же ты медлишь?
Поль кивнул и поднялся по ступенькам. Он отодвинул занавеску, почувствовав в ткани металлические нити, и последовал за ней через небольшую прихожую в просторную квадратную комнату — примерно шесть на шесть метров. На полу лежали толстые синие ковры, каменные стены завешены синей и зеленой материей, поплавковые лампы над головой настроены на желтый цвет и тусклыми пятнами выделяются на задрапированном желтой тканью потолке.
Все вместе это походило на старинный шатер.
Хара стояла перед ним, уперев левую руку в бедро и внимательно изучая глазами его лицо.
— Дети сейчас у подруги, — сказала она. — Они представятся сами, попозже.
Чтобы скрыть неловкость, Поль сделал вид, что осматривает комнату. Справа, за занавесками, была еще одна комната, побольше, с наваленными у стен подушками. Он почувствовал легкое движение воздуха и увидел вентиляционное отверстие, искусно спрятанное среди занавесей.
— Не желаешь ли, чтобы я помогла тебе снять влагоджари? — спросила Хара.
— Нет… спасибо.
— Принести поесть?
— Да.
— Здесь рядом комната для отдыха, — она показала рукой. — Чтобы ты мог отдохнуть, сняв влагоджари.
— Ты сказала, что нам придется оставить этот сич. Может, помочь тебе упаковать вещи или что-нибудь еще?
— Все будет сделано в свое время. Изверги еще не проникли в наши районы.
Она все еще медлила, не сводя с него глаз.
— В чем дело? — резко спросил он.
— Твои глаза еще не приняли цвета Айбада. Это выглядит странно, но не отталкивающе.
— Принеси-ка еду, — оборвал ее Поль. — Я проголодался.
Она улыбнулась всепонимающей женской улыбкой, от которой Полю стало еще беспокойнее.
— Я — твоя служанка, — сказала она, развернулась и, покачивая бедрами, скрылась за тяжелой стеной, в узком коридоре.
Поль был сердит на самого себя. Он отодвинул тонкую занавеску справа и прошел в большую комнату. На мгновение он остановился там, не зная, что делать дальше. Ему вспомнилась Чейни… интересно, где она сейчас? Чейни, которая тоже потеряла отца…
Мы в этом похожи,  подумал он.
Из внешнего коридора донесся душераздирающий крик, слегка приглушенный занавесями. Крик повторился, на этот раз чуть дальше. Потом еще раз. Поль сообразил, что это кто-то выкрикивает время. Он вспомнил, что нигде не видел часов.
До его ноздрей, выделяясь из общего зловония, донесся слабый запах горящего креозотового куста. Поль заметил, что уже успел подавить первый приступ отвращения к запахам сича.
И он снова задумался о судьбе матери — как на его склеенной из кусков киноленте будущего отобразится она… и ее дочь, которой еще предстоит появиться на свет. Карусель провидческих картинок завертелась перед глазами. Он встряхнул головой, стараясь сосредоточиться только на том, что открывало перед ним всю широту и глубину поглотившей их вольнаибской культуры.
И, как всегда, между видениями и реальностью были неуловимые различия.
Он уже видел и эти пещеры, и эту комнату, но на этот раз разница была значительнее, чем когда-либо прежде.
Нигде не было и следа ядоловов, ничто не говорило о том, что их вообще здесь используют. Тем не менее он различал среди общей вони запах яда — сильный, всепроникающий запах.
Он услышал шелест ткани, решил, что это вернулась Хара с едой, и оглянулся. Но вместо нее увидел за отодвинутой занавеской двух мальчишек — лет примерно девяти и десяти, — жадно разглядывавших его. У каждого был маленький ай-клинок, и каждый держал руку на его рукоятке.
Поль вдруг вспомнил рассказы о вольнаибах — что у них даже дети сражаются со свирепостью взрослых.

~ ~ ~

Шевелятся руки, шевелятся губы,
Его речь — фонтан мыслей,
Его взоры — огненные мечи.
Он — воплощенное «я»,
Как скала в океане пустынном.
Принцесса Ирулан, «Первое знакомство с Муад-Дибом».

С огромной высоты, из глубины пещеры фосфорные лампы лили тусклый свет на толпящихся внизу людей, высвечивая огромные размеры выбитого в скале помещения… большего, гораздо большего, как казалось Джессике, чем даже Зала собраний в Бен-Джессерите. Она прикинула, что сейчас перед возвышением, на котором стояли они со Стилгаром, собралось около пяти тысяч человек.
И люди продолжали прибывать.
Воздух гудел от голосов.
— Мы прервали отдых твоего сына, саяддина, — произнес Стилгар. — Не хочешь ли ты дождаться его, чтобы принять окончательное решение?
— Как может мой сын повлиять на мое решение?
— Конечно, воздух, который ты колеблешь своим голосом, исходит из твоих собственных легких, но…
— Мое решение остается неизменным, — оборвала она.
Она почувствовала двусмысленность предложения Стилгара и поняла, что может использовать Поля, чтобы оправдать свой отказ от рискованного шага. К тому же не следовало забывать о еще не родившейся дочери. Все, что представляло угрозу для материнской плоти, было угрозой и для ребенка.
Покряхтывая, несколько человек внесли свернутые ковры и сбросили их на возвышении, подняв кучу пыли.
Стилгар взял ее за руку и отвел назад к акустической горловине у дальней стены. Он указал на каменную скамью:
— Здесь будет сидеть Преподобная Мать, но пока ее нет, можешь немного отдохнуть.
— Я лучше постою, — ответила Джессика.
Она понаблюдала за тем, как рабочие разворачивают ковры, расстилая их по всему уступу, и поглядела вниз на толпу. На каменном полу стояло уже не менее десяти тысяч человек.
И они все прибывали.
Она знала, что в пустыне сейчас пылает багровый закат, но здесь, в пещере, стояли вечные сумерки. Огромное серое пространство заполнялось людьми, пришедшими посмотреть, как она будет рисковать своей жизнью.
Толпа справа от нее потеснилась, и она увидела Поля, приближающегося к ней в сопровождении двух маленьких мальчиков. Детей просто распирало от гордости за возложенную на них задачу. Руки они держали на рукоятках ножей и бросали грозные взгляды на людей, стеной стоявших по обе стороны от них.
— Сыновья Джамиса, которые теперь стали сыновьями Узула, — пояснил Стилгар. — Они очень серьезно относятся к роли сопровождающих, — и он улыбнулся Джессике.
Джессика оценила попытку подбодрить и была благодарна ему за это, но так и не смогла отогнать мысль о грозящей ей опасности.
Я не могу поступить иначе, у меня нет иного выбора,  думала она. Если мы хотим обезопасить себя в среде вольнаибов, нужно действовать быстро. 
Поль вскочил на уступ, оставив детей внизу. Он остановился перед матерью, посмотрел на Стилгара, потом снова на Джессику.
— Что происходит? Я думал, что меня зовут на совет. 
Стилгар поднял руку, призывая к молчанию, и указал налево, где толпа расступилась, уступая кому-то дорогу. Сквозь толпу прошла Чейни, на ее лукавом личике отпечатались следы горя. Вместо влагоджари на ней были изящные голубые одежды, обнажившие тонкие руки, у левого плеча был повязан зеленый платок.
Зеленый — цвет траура,  подумал Поль.
Это была одна из традиций, о которой, сами того не ведая, рассказали дети Джамиса: они заявили, что не собираются носить зеленый цвет, потому что принимают его как покровителя и отца.
— Ты правда Лизан аль-Гаиб? — спросили они.
Поль услышал джихад в их словах и ответил вопросом на вопрос. Так он узнал, что старшему из них, Калефу, десять лет и он родной сын Джиоффа. Младшему, Орлопу, было восемь, и он был сыном Джамиса.
Какой странный был этот день — мальчишки стояли возле него, потому что он попросил их об этом. Они обуздали свое любопытство и охраняли его покой, давая ему время разобраться в собственных мыслях и провидческих воспоминаниях и придумать, как избежать джихада.
Теперь, стоя рядом с матерью в огромной пещере и глядя на толпу, он начал сомневаться — можно ли вообще что-либо придумать, чтобы остановить дикий напор легионов фанатиков.
К возвышению приближалась Чейни. Следом за ней, на некотором расстоянии, четыре женщины несли носилки.
Не обращая внимания на Чейни, Джессика полностью сосредоточилась на сидевшей в носилках женщине — дряхлой, сморщенной, согбенной старухе в черном. Ее капюшон был отброшен на спину и открывал тугой узел седых волос и жилистую шею.
Носильщицы мягко опустили свою ношу на край каменного уступа, и Чейни помогла старухе встать на ноги.
Так вот какая у них Преподобная Мать!  подумала Джессика.
Старуха, тяжело опираясь на руку Чейни, зашаркала, направляясь к Джессике. Она походила на груду костей, засунутых в черный мешок. Она- остановилась перед Джессикой и долго всматривалась в нее и лишь потом заговорила свистящим шепотом.
— Значит, ты и есть та самая, — седая голова мотнулась на тощей шее. — Права была Мейпс Шадут, когда жалела тебя.
Джессика ответила быстро и язвительно:
— Я не нуждаюсь ни в чьей жалости.
— Посмотрим, посмотрим, — прошипела старуха. Она с удивительным проворством повернулась лицом к толпе. — Скажи им, Стилгар.
— Кто, я? — спросил Стилгар.
— Мы — люди Мисра. С тех пор как наши предки бежали с Найлотик аль-Ауробы, мы познали бегство и смерть. Молодые должны идти вперед, чтобы наш народ не погиб.
Стилгар глубоко вздохнул и сделал два шага вперед.
Джессика услышала, как легкий шорох взлетел над толпой — около двадцати тысяч человек молча, без движения стояли там, внизу. Она вдруг почувствовала себя совсем крошечной, и ей стало очень тревожно.
— Сегодня вечером мы покинем этот сич, который так долго служил нам убежищем, и отправимся на юг пустыни, — голос Стилгара гремел над обращенными вверх лицами, и ему вторили отзвуки из акустической горловины у задней стены.
Толпа продолжала молчать.
— Преподобная Мать сказала мне, что она не переживет еще одну хаджру. В былые времена нам случалось оставаться без Преподобной Матери, но искать новый дом в подобных обстоятельствах народу будет трудно.
Теперь толпа всколыхнулась, по ней рябью пробежали шепотки и легкие волны беспокойства.
— Чтобы этого не произошло, — продолжал Стилгар, — наша новая саяддина, Джессика Тайноведица, дала согласие пройти ритуал посвящения. Она приложит все усилия, чтобы народ не остался без опеки Преподобной Матери.
Джессика Тайноведица,  мысленно повторила Джессика. Она увидела, что Поль не отрываясь смотрит на нее. В глазах сына читался вопрос, но его рот был словно запечатан странностью всего происходившего вокруг.
Если я погибну,  спросила себя Джессика, что будет с ним?  И ощутила, как ее вновь одолевают предчувствия.
Чейни подвела Преподобную Мать к каменной скамье в глубине акустической раковины, вернулась и встала рядом со Стилгаром.
— Но чтобы мы не лишились всего, если Джессика Тайноведица потерпит неудачу, Чейни, дочь Лита, будет сейчас посвящена в саяддины, — и Стилгар сделал шаг в сторону.
Из глубины акустической раковины раздался старческий голос — многократно усиленный шепот, резкий и пронзительный:
— Чейни вернулась из своей хаджры — Чейни видела воды.
Толпа выдохнула утвердительный отклик:
— Она видела воды.
— Я посвящаю дочь Лита в саяддины, — прошипела старуха.
— Она принята, — отозвалась толпа.
Поль почти не обращал внимания на обряд, он думал только об испытании, которое должна пройти мать.
А если у нее не получится? 
Он оглянулся и посмотрел назад, на ту, кого они называли Преподобной Матерью, изучая высохшие черты лица и бездонную синеву глаз. Казалось, малейшее дуновение ветра свалит ее с ног, но было в ней что-то такое, отчего становилось ясно — она выйдет невредимой из самой неистовой бури. Ее окружал тот же ореол могущества, который был в Преподобной Матери Елене Моиам Гай, мучавшей его гом-джаббаром.
— Я, Преподобная Мать Рамалло, вещающая голосом многих, говорю вам об этом, — продолжала старуха. — Все благоприятствует тому, чтобы Чейни стала саяддиной.
— Все благоприятствует, — отозвалась толпа.
Старуха кивнула и опять зашептала:
— Я дарую ей серебряные небеса и золотую пустыню с ее сияющими скалами и зелеными полями будущего. Все это я отдаю саяддине Чейни. И чтобы она не забывала, что предназначена служить всему народу, ей уготовано прислуживать при Ритуале Семени. Да будет все так, как угодно Шай-Хулуду.
Она подняла и вновь уронила смуглую костлявую руку.
Джессика почувствовала, что круговорот обряда уже затянул ее и не оставил никаких путей для отступления. Она мельком глянула на вопрошающее лицо Поля и приготовилась к суровому испытанию.
— Пусть водные надзиратели приблизятся, — произнесла Чейни с едва уловимой дрожью в детском голосе.
Джессике показалось, что кольцо грозящей ей опасности сжалось до предела: она видела это по настороженно замершей перед ней толпе.
Из задних рядов, по змейке открывшегося перед ними коридора, устремилась группа мужчин. Они шли парами, и каждая пара несла небольшой кожаный бурдюк размером в две человеческие головы. В бурдюках что-то тяжело булькало.
Двое шедших впереди положили свою ношу на возвышение к ногам Чейни и отступили назад.
Джессика посмотрела на бурдюк, потом на мужчин. Их капюшоны были откинуты назад, открывая длинные волосы, стянутые на затылке узлом. В ответ на нее бесстрастно уставились черные провалы их глаз.
От кожаного мешка на Джессику пахнуло одуряющим ароматом корицы.
Пряности?  подумала она.
— Вода ли тут? — спросила Чейни.
Стоявший слева водный надзиратель с фиолетовым шрамом на переносице утвердительно кивнул.
— Тут вода, саяддина, — ответил он. — Но мы не можем ее пить.
— Семя ли тут? — спросила Чейни.
— Тут семя, — прозвучало в ответ.
Чейни опустилась на колени и положила ладони на булькнувший мешок.
— Да будут благословенны вода и семя!
Ритуал казался знакомым, и Джессика оглянулась на Преподобную Мать Рамалло. Глаза старухи были закрыты, она сидела сгорбившись и словно спала.
— Саяддина Джессика, — сказала Чейни.
Джессика повернулась и увидела, что девочка в упор смотрит на нее.
— Доводилось ли тебе вкушать благословенную воду?
Не успела Джессика ответить, как Чейни продолжила:
— Тебе не доводилось испробовать благословенную воду. Ты — непосвященная и выходец из иных миров.
Над толпой пронесся вздох, зашелестели бурки и джуббы, и Джессике показалось, что волосы у нее на голове зашевелились.
— Урожай был хорош, и Творило погиб, — говорила Чейни. Она начала развязывать тесемку, которой был перехвачен сверху колышущийся бурдюк.
Джессика почувствовала, что теперь опасность уже надвинулась на нее. Она бросила взгляд на Поля и увидела, что он полностью захвачен таинственным действом и не сводит глаз с Чейни.
Видел ли он прежде эту сцену?  гадала Джессика. Она прикоснулась рукой к животу, подумала о еще нерожденной дочери и спросила себя: Вправе ли я рисковать нами обеими? 
Чейни протянула горловину бурдюка к Джессике со словами:
— Вот Вода Жизни, вода, которая больше, чем просто вода, — это Кэн, вода, освобождающая душу. Если тебе суждено стать Преподобной Матерью, то она откроет для тебя Вселенную. Теперь пусть рассудит Шай-Хулуд.
Джессика разрывалась между чувством долга перед будущим ребенком и долгом перед Полем. Она знала, что ради Поля нужно принять бурдюк и выпить его содержимое, но по мере того как узкая горловина приближалась к ней, чувства Джессики все громче кричали о Грозящей опасности.
У жидкости в кожаном мешке был горьковатый запах, похожий на запах многих известных ей ядов, но в чем-то отличный от них.
— Пей! — приказала Чейни.
Пути назад нет,  напомнила себе Джессика. Но ничто из бен-джессеритской выучки, способное помочь ей в эту минуту, не приходило в голову.
Что это?  лихорадочно соображала она. Алкоголь? Наркотик? 
Она наклонилась к мешку, втянула ноздрями запах корицы и вспомнила пьяного Дункана Айдахо. Пряная настойка?  Джессика припала губами к узкой трубке и втянула чуть-чуть жидкости. Пахло пряностями, легкая кислота укусила язык.
Чейни сжала мешок руками, В рот Джессики влился огромный глоток и, не успев ничего сделать, она уже проглотила его, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и достоинство.
— Принять Малую Смерть страшнее, чем просто умереть, — сказала Чейни. Она выжидающе глядела на Джессику.
Джессика в ответ смотрела на нее, продолжая держать трубку во рту. Содержимое бурдюка щекотало ноздри, ощущалось нёбом, щеками, глазами — острая, сладковатая жидкость.
Прохладная, 
Чейни снова нажала на бурдюк.
Вкусная. 
Джессика изучала Чейни, всматривалась в казавшееся ей лукавым личико и видела в нем черты Лита-Каинза — со скидкой на возраст.
Они накачали меня наркотиком,  подумала она.
Это не было похоже ни на один из известных ей наркотиков, а в курсе Бен-Джессерита они изучали очень многие.
Черты лица Чейни проступали как-то нарочито четко.
На Джессику снизошла кружащаяся тишина. Каждая клеточка ее тела сознавала, что с ней происходит нечто очень важное. Джессика ощутила себя мыслящей частицей — меньшей, чем любая элементарная частица, но тем не менее способной двигаться и воспринимать окружающее пространство. Как внезапное откровение — словно вдруг раздернулись занавес? — она почувствовала себя некоей психофизической протяженностью. Она стала частицей, но не просто частицей.
Вокруг нее по-прежнему была пещера — люди. Она их воспринимала. Поль, Чейни, Стилгар, Преподобная Мать Рамалло.
Преподобная Мать. 
В свое время у них по школе ходили слухи, что не все остаются в живых после испытания на этот сан, что некоторые погибают от наркотика.
Джессика сосредоточила внимание на Преподобной Матери Рамалло, отдавая себе отчет в том, что время словно заморозилось, мгновение остановилось — но только для нее одной.
Почему время остановилось?  недоумевала она. Во все глаза она смотрела на замороженные выражения лиц в толпе, наблюдала за пылинкой, зависнувшей над головой Чейни.
Ожидание.
Ответ, как взрыв, ворвался в сознание: ее собственное время остановилось, чтобы спасти ей жизнь.
Она сосредоточилась на своей психофизической протяженности, заглянула внутрь и тут же наткнулась на состоящее из мельчайших клеточек ядро, на зияющую чернотой яму, от которой она в ужасе отшатнулась.
Вот то место, которое нам не дано видеть,  подумала она. То, о чем так невнятно говорят все Преподобные Матери. Место, куда может заглянуть только Квизац Хадерак. 
Эта мысль придала ей немного уверенности, и она снова решилась сосредоточиться на психофизической протяженности, стать независимой частицей и заняться поиском опасности, таящейся где-то внутри ее самой.
Опасность обнаружилась в только что проглоченном наркотике.
Атомы этого вещества плясали внутри нее: они двигались так быстро, что даже замороженное время не могло их остановить. Пляшущие атомы… Она начала распознавать знакомые структуры, знакомые молекулярные цепочки: вот атом углерода… вот покачивается спираль молекулы глюкозы. Ей встретились длинные цепи молекул, и она узнала протеин… метил-протеиновые конфигурации!
А-а-а-ах!
Сознание беззвучно ахнуло, когда она увидела формулу яда.
Своим психофизическим щупом Джессика проникла в его структуру, сместила один атом кислорода, позволила присоединиться свободному углероду, прикрепила кислородное звено… водород.
Пошло изменение формулы… все быстрее и быстрее, словно своим прикосновением она вызвала ускорение реакции.
Остановившееся время ослабило свою хватку, и она ощутила движение. Трубка горловины по-прежнему касалась ее рта, мягко впитывая капли влаги.
Чейни воспользовалась моим телом как катализатором, чтобы изменить структуру этого яда. Зачем? 
Кто-то помог ей сесть. Она видела, как Преподобную Мать Рамалло усадили рядом с ней на покрытом ковром возвышении. Сухая рука прикоснулась к ее шее.
И тут в ее сознании появилась еще одна психофизическая частица! Джессика попыталась ее оттолкнуть, но частица придвигалась все ближе и ближе…
Они соприкоснулись!
Это было полным слиянием, в ней теперь существовало одновременно два человека: не телепатия, но взаимное проникновение разумов.
С старой Преподобной Матерью! 
Но Джессика увидела, что Преподобная Мать вовсе не видит себя старухой. Перед взором их объединившегося сознания предстал совсем иной образ: искрящаяся жизнью молоденькая девушка с мягкой наружностью.
В их общем разуме прозвучал голос девушки:
— Да, я такая.
Джессика могла только воспринимать слова, ничего не отвечая.
— Скоро все это будет твоим, Джессика, — продолжал внутренний голос.
Это галлюцинация,  сказала себе Джессика.
— Ты сама знаешь, что нет. А теперь поспеши, не сопротивляйся мне. У нас мало времени. Мы… — последовала долгая пауза. — Тебе следовало предупредить нас, что ты беременна!
Джессика отыскала в их едином сознании собственный голос и спросила:
— Почему?
— Это изменит вас обеих! Пресвятая Матерь, что мы наделали!
Джессика почувствовала, что в их сознании произошел сдвиг, и перед внутренним взором появилась третья частица. Она яростно кружилась, металась туда и сюда. От нее исходил откровенный ужас.
— Тебе придется собрать все свои силы, — произнес внутренний образ Преподобной Матери. — Благодари небо, что ты беременна девочкой. Мужской зародыш был бы убит. Теперь… осторожно и нежно прикоснись к образу своей дочери. Стань ею. Отгони от нее страх… успокой… напряги все свое мужество, все силы… нежно, ну, нежно…
Мечущаяся частица приблизилась, и Джессика заставила себя прикоснуться к ней.
Ужас переполнял все существо Джессики.
Она боролась с ним единственным известным ей способом:
«Я не должна бояться. Страх — убийца разума…» 
Заклинание дало ей некое подобие спокойствия.
Постепенно она вернулась к нормальному эмоциональному фону и начала излучать любовь, умиротворение, убаюкивающее материнское тепло.
Страх уходил.
Внутри вновь окрепло ощущение присутствия Преподобной Матери, но теперь единое сознание сделалось тройственным: две частицы были активными, а одна тихо покоилась в стороне.
— Время торопит меня, — сказала Преподобная Мать. — А мне нужно много чего тебе передать. Я не знаю, сможет ли твоя дочь воспринять все это и не сойти с ума. Но я обязана сделать это: нужды народа превыше всего.
— Что…
— Молчи и воспринимай.
Чужой опыт начал разворачиваться перед внутренним взором Джессики. Это походило на учебный фильм с вставками на подсознательном уровне, как в школе Бен-Джессерита… но все происходило очень быстро… головокружительно быстро.
Но тем не менее воспринималось ею.
Она видела, как разворачивалось каждое событие: вот высветился возлюбленный — бородатый, жизнелюбивый, с темными вольнаибскими глазами, и Джессика почувствовала его силу и нежность, все связанное с ним в мгновение ока промелькнуло в памяти Преподобной Матери.
У Джессики не было времени думать, что сейчас происходит с зародышем, она только воспринимала и запоминала. События стремительным потоком обрушились на нее: рождения, жизни, смерти, важное и неважное — все было смонтировано на одной ленте.
Почему у нее застрял в памяти песок, осыпающийся с утеса?  спрашивала она себя.
Джессика слишком поздно поняла, что происходит: старуха умирала и, умирая, вливала в ее сознание свой опыт, подобно тому, как переливают воду из одного сосуда в другой. Джессика заметила, как третья частица тихо удаляется в состояние предрождения. Старая Преподобная Мать уходила, оставляя в памяти Джессики свою жизнь вместе с последним вздохом, сорвавшимся с ее губ:
— Я так долго ждала тебя, — прошептала она. — Вот тебе моя жизнь.
Да, это была вся жизнь, сжатая в одно мгновение.
Включая и саму смерть.
Теперь я стала Преподобной Матерью;  поняла Джессика.
Своим объединенным сознанием она видела, что стала именно тем, кого в Бен-Джессерите называли Преподобными Матерями. Яд-наркотик изменил ее.
Она знала, что все происходило не совсем так, как это делается в Бен-Джессерите. Ее никто не посвящал в подробности тайнодействия, но все-таки она это знала.
Конечный результат был тот же.
Джессика чувствовала, что частичка-дочь все еще прикасается, к ее внутреннему сознанию, тычется в него, не находя ответа.
Чувство жуткого одиночества пронзило Джессику, когда она осознала, что с ней произошло. Она видела, что ее собственная жизнь замедлилась, а все вокруг завертелось в безумной пляске.
Представление о частице-сознании начало медленно гаснуть, тело постепенно расслабилось, избежав действия яда, но она по-прежнему продолжала ощущать в себе другую частицу, прикасаясь к ней с чувством вины за содеянное.
Я допустила это, моя бедная, еще несформировавшаяяся, дорогая дочурка. Я ввела тебя в этот мир и открыла его во всей многоликости твоему сознанию, совершенно не позаботившись о твоей безопасности 
Тоненький лучик любви и утешения, словно отражение потока, который она только что направляла туда, протянулся от этой частицы к Джессике. Прежде чем Джессика успела ответить, она почувствовала, как в ней включился адаб — память действия. Что-то нужно было сделать. Она шарила в поисках ответа, понимая, что ей мешает затуманенность сознания, с помощью которой наркотик притупил все ее чувства.
Я смогла изменить его формулу,  думала она. Значит, я смогу остановить его действие и сделать его безвредным.  Но Джессика догадывалась, что это было бы ошибкой. Сейчас я выполняю обряд воссоединения. 
Теперь она знала, что делать.
Джессика открыла глаза и указала на бурдюк, который Чейни держала над ней.
— Да будет благословенно, — сказала она. — Смешай воды, пусть перемена придет ко всем, чтобы народ принял свою долю благословения.
Пусть катализатор делает свое дело,  решила Джессика. Пусть люди тоже выпьют и хотя бы на время соприкоснутся разумами друг с другом. Яд не опасен… после того как Преподобная Мать изменила его состав. 
Но память действия все еще продолжала работать, толкая ее на что-то. Она должна еще кое-что сделать, понимала Джессика, но наркотик мешал ей сосредоточиться.
А-а-а, старая Преподобная Мать.. .
— Я встретила Преподобную Мать Рамалло, — сказала она вслух. — Она ушла, но она здесь. Да будет память ее почтена должным образом.
Интересна, откуда я взяла эти слова?  мелькнуло у нее в голове.
И она сообразила, что взяла их из другой памяти, из той жизни, которую передали ей и которая стала теперь частью ее самой. Хотя в даре этом чувствовалась какая-то незавершенность.
Пусть у них будет свой праздник,  сказала другая память. В их жизни так мало радости. К тому же нам с тобой пригодится это время, чтоб получше познакомиться, прежде чем я растаю и превращусь в одно из твоих воспоминаний. Я уже чувствую, что мое «я» теряет независимость. Ах, какими интересными вещами наполнен твой мозг! Я никогда не предполагала ничего подобного. 
И вживленное в нее память-сознание распахнулось перед Джессикой, открывая ее взору широкий коридор, ведущий к другой Преподобной Матери, внутри которой была еще одна Преподобная Мать, и еще, и еще, и так без конца.
Джессика отшатнулась, испугавшись, что затеряется в океане личностей. Но коридор не исчезал, и Джессика начала понимать, что культура вольнаибов гораздо старше, чем она полагала.
Она видела вольнаибов на Поритрине — изнеженный народ на удобной планете, ставший легкой добычей для императорских налетчиков, которые пожали здесь урожай людей, с тем чтобы засеять вновь колонизируемые планеты: Бела Тигойзу и Сальюзу Секунду.
О, какое рыдание слышала Джессика в том конце коридора!
Оттуда, издалека, кричал призрачный голос: «Они лишили нас хаджа!»
Джессика смотрела в даль коридора и видела корыта, из которых кормили рабов на Бела Тигойзе, видела, как отбирают и сортируют людей, направляемых на Россак и Хармонтеп. Сцены бесчеловечной жестокости раскрывались перед ней, как лепестки жуткого цветка. Она видела, как от саяддины к саяддине тянулась нить истории народа — из уст в уста, сокрытая в долгих рабочих песнях, потом, уже очищенная от наслоений, через Преподобных Матерей — после открытия наркотического яда на Россаке… и наконец здесь, на Аракисе, — с помощью мощной силы, обнаруженной в Воде Жизни.
Еще один пронзительный голос донесся до нее из глубины коридора: «Никогда не забывать! Никогда не прощать!»
Но внимание Джессики было сосредоточено на открытии Воды Жизни, она увидела ее источник: жидкие выделения умирающего песчаного червя, творила. Своей новой памятью она увидела, как его убивали, и задохнулась от изумления.
Чудовище топили в воде!
— Мама, тебе не дурно?
В сознании Джессики ворвался голос Поля, и она с трудом стряхнула оцепенение и уставилась на него, помня о своем долге перед сыном, но раздраженная его присутствием.
Я подобна человеку, у которого затекли руки, — и вот он очнулся и поначалу ничего не чувствует, пока однажды обстоятельства не вынудят его ощутить их. 
Эта мысль застряла в ее мозгу, в ее отгороженном от внешнего мира сознании.
И тогда я скажу: «Посмотрите! У меня есть руки!» Но люди ответят мне: «А что такое руки?» 
— Тебе не дурно? — повторил Поль.
— Нет.
— Мне в самом деле можно пить это? — он показал на кожаный мешок в руках Чейни. — Они хотят, чтобы я это выпил.
Джессика слышала в его словах скрытый смысл и поняла, что он обнаружил в первичном, еще не измененном веществе яд, и он беспокоился за нее. И она была поражена беспредельностью провидческих способностей Поля. Его вопрос открыл ей очень многое.
— Можешь пить, — ответила она. — Его состав уже изменен.
Она посмотрела поверх головы Поля и увидела Стилгара, вонзившего в нее изучающий взгляд черных-черных глаз.
— Теперь мы знаем, что в тебе нет лжи, — произнес он.
И здесь она тоже уловила скрытый смысл, но наркотический туман окутал все ее чувства. Как убаюкивающе и как тепло! Как добры эти вольнаибы, погрузившие ее в такое состояние!
Поль видел, что наркотик сломил мать;
Он порылся в памяти — фиксированное прошлое и искривление линии вариантов будущего. Он словно просматривал пойманные мгновения, подстраивая линзы своего внутреннего зрения. В выхваченных из общего потока отрывках разобраться было еще труднее.
Наркотик, наркотик…  он мог бы получить необходимые данные о нем, понять, что он сделал с его матерью, но данные поступали в каком-то рваном ритме, без привычной стройности и точности отраженного светового луча.
Он вдруг понял, что видеть прошлое из настоящего — это одно, но истинное испытание провидческих способностей — увидеть прошлое из будущего.
Все предметы и события настойчиво старались быть не такими, какими они сперва представлялись.
— Пей, — повторила Чейни. Она покачивала изогнутой трубкой бурдюка прямо перед его носом.
Поль выпрямился и в упор посмотрел на Чейни. Он чувствовал, что в воздухе возникает атмосфера всеобщего праздника. Он знал, что произойдет, если он отхлебнет этой жидкости, перенасыщенной пряным веществом, знал, какие изменения она произведет в нем. Он снова провалится в стихию чистого времени — времени, ставшего пространством. Наркотик вознесет его сознание на головокружительную высоту, и он потеряет способность что-либо понимать.
Стоявший позади Чейни Стилгар произнес:
— Пей, паренек. Не задерживай обряда.
Поль прислушался к толпе и услышал безумие в ее диких выкриках. «Лизан аль-Гаиб! Муад-Диб!» — кричали они. Он посмотрел на мать. Она, казалось, мирно спала сидя — ее дыхание было ровным и глубоким. В его голове мелькнула фраза из будущего, которое уже стало прошлым: «Она спит в Водах Жизни».
Чейни дернула его за рукав.
Поль взял губами трубку, продолжая слушать рев толпы. Он почувствовал, как жидкость хлынула ему в горло, когда Чейни нажала на мешок, и ощутил дурманящий аромат. Чейни вытянула трубку из его рта и передала бурдюк в руки тянущихся к ней снизу. Взгляд Поля остановился на ее плече, на полоске зеленой траурной ленты.
Выпрямившись, Чейни увидела, куда он смотрит, и сказала:
— Я могу скорбеть о нем даже среди вод счастья. Он дал нам столько всего!
Она вложила свою ладонь в ладонь Поля и потянула его за собой:
— Кое в чем мы похожи, Узул: мы оба лишились отца по вине Харконненов.
Поль последовал за ней. Ему представилось, будто его голову отделили от тела, а потом приставили обратно, но подсоединили как-то совсем иначе. Ноги двигались сами по себе и казались резиновыми.
Они вошли в узкий боковой коридор, стены которого скупо освещали расположенные на равном расстоянии поплавковые лампы. Поль почувствовал, что наркотик начинает оказывать на него особое, ни с чем не сравнимое действие, заставляя время распускаться словно цветок. Когда они свернули в следующий полутемный коридор, ему пришлось покрепче ухватиться за Чейни. Смешанное ощущение натянутых, как канатики, жил и мягкой кожи под ее джуббой вызвало у него волнение в крови. Это возбуждение слилось с действием наркотика, который непрерывно разворачивал перед ним картины прошлого и будущего. Осталась только узенькая полоска трехмерного пространства, на котором он мог сосредоточиться.
— Я знаю тебя, Чейни, — шептал он. — Мы с тобой сидели на утесе над песком, и я утешал тебя и уговаривал не бояться. Мы ласкали друг друга во мраке сича. Мы с тобой… — он обнаружил, что больше не может сосредоточиться, попытался покачать головой и споткнулся.
Чейни поддержала его и, раздвинув тяжелые портьеры, провела в желтую теплоту уединенной комнатки с низкими столами, подушками и циновкой для отдыха, прикрытой оранжевым одеялом.
Поль понял только, что они остановились, что перед ним стоит Чейни, и в глазах ее выражение нескрываемого ужаса.
— Ты должен сказать мне, — прошептала она.
— Ты — сихья, — ответил он, — весна в пустыне.
— Пока люди делятся друг с другом Водой, — сказала Чейни, — все мы можем быть вместе — все мы. Мы с тобой… тоже должны делиться… Я чувствую в себе всех остальных, но делиться с тобой я боюсь.
— Почему?
Он пытался сосредоточить свое внимание на ней, но прошлое и будущее вливались в настоящее и размывали ее образ. Он одновременно видел бесчисленное множество Чейни, в разных местах, в разных позах.
— Меня что-то пугает в тебе, — объяснила Чейни, — Когда я увела тебя оттуда… Я сделала это, потому что чувствовала то, чего остальные не понимали. Ты… давишь на людей. Ты… заставляешь нас видеть!
Поль напряг все силы, пытаясь говорить внятно:
— Что же ты видишь?
Она опустила голову и посмотрела на свои руки:
— Я вижу ребенка… у себя на руках… Это наш ребенок, твой и мой, — она зажала ладонью рот. — Почему мне так знакомо твое лицо?
Они не лишены способностей,  прозвучал в его голове внутренний голос. Но они их в себе задавили, потому что боятся. 
Наступил момент прояснения, и он увидел, что Чейни вся трепещет.
— Ты хочешь что-то сказать? — спросил он.
— Узул, — прошептала она, все еще дрожа. — Ты не умеешь возвращаться в будущее.
На Поля нахлынуло сочувствие к ней. Он прижал девушку к груди и стал гладить по голове:
— Чейни, Чейни, не бойся.
— Помоги мне, Узул, — всхлипывала она.
Пока она плакала, Поль почувствовал, что наркотик утратил свою власть над ним, окончательно разорвав завесы, скрывавшие неясное мельтешение далекого будущего.
— Ты такой спокойный, — сказала Чейни.
Он нашел в своем сознании точку равновесия и принялся наблюдать за временем, раскинувшимся в таинственной дали. Он маневрировал, стараясь не угодить в паутину бесчисленных миров и событий, осторожно ступая среди них, как канатоходец по проволоке. Он словно стоял на коромысле огромных сверхчутких весов и старался, чтобы ни одна чаша не перевесила.
Он видел Империю, видел какого-то Харконнена по имени Фейд-Рота, который бросался на него со смертоносным лезвием в руках; сардукаров, грабящих его родную планету и намеревающихся громить и Аракис; Гильдию, попустительствующую им и принимающую участие в заговоре; Бен-Джессерит, с его бесконечными схемами человеческой селекции. Все это громоздилось на его горизонте грозовой тучей, которую ничто не могло удержать — только вольнаибы и их Муад-Диб: спящий покуда гигант Вольнаиб со своим неистовым крестовым походом через всю Вселенную.
Поль ощущал себя в самом центре этой системы, на оси, вокруг которой вращалось все мироздание. Он шел по тонкой проволоке мирной, а порой и счастливой жизни, бок о бок с Чейни. Эта картина разворачивалась перед ним — период тихой жизни в надежно сокрытом ото всех сиче, краткий миг между взрывами ярости и насилия.
Ни в каком другом месте нет мира! 
— Узул, ты плачешь, — прошептала Чейни. — Узул, опора моя, ты отдаешь свою влагу мертвым? Кто они?
— Они еще живы, — ответил Поль.
— Оставь их, пусть доживают свою жизнь.
Сквозь наркотический туман он понял, насколько она права, и в безумном порыве снова прижал ее к груди, воскликнув:
— Сихья!
Чейни погладила его по щеке.
— Я больше не боюсь, Узул. Посмотри на меня. Когда ты меня так держишь, я вижу то же, что и ты.
— И что ты видишь? — отрывисто спросил Поль.
— Я вижу, как мы дарим друг другу свою любовь в минуты затишья между бурями. Для этого мы с тобой предназначены.
Наркотик снова взял над ним верх, и он подумал: Сколько раз ты уже утешала и прощала меня!  На него опять накатило сверхозарение, высвечивая яркие полотна времени и превращая будущее в воспоминания. Он ощутил нежное сияние истинной любви, слияние и разделение их «я», нежность и страсть.
— Ты сильная, Чейни, — пробормотал Поль. — Останься со мной.
— Навсегда, — ответила она и поцеловала его в щеку.

КНИГА III. ПРОРОК

~ ~ ~

Ни с одной женщиной, ни с одним мужчиной и ни с одним ребенком мой отец никогда не был по-настоящему близок. Близкие отношения, переходящие порой в дружбу, связывали Падишаха-Императора только с графом Казимиром Фенрингом, спутником его детства. Плоды этой дружбы на первый взгляд могли показаться благоприятными: именно граф рассеял подозрения Ассамблеи по поводу истории с Аракисом. Более миллиарда солярий пряностями было истрачено тогда только на взятки, как рассказывала мне мать, а кроме того, масса денег ушла на всякие подарки: красивых рабынь, знаки отличия, новые титулы. Однако главное следствие дружбы с графом имело явно отрицательное значение. Он отказался убить человека, хотя вполне мог это сделать и, более того, таков был приказ моего отца. Я сейчас расскажу вам, как все происходило.
Принцесса Ирулан, «Очерк о графе Фенринге».

Барон Владимир Харконнен вне себя от ярости выскочил из своей опочивальни и понесся по коридору, мелькая в полосах закатного света, льющегося из высоких окон. От резких движений его болтало и раскачивало на поплавковых подвесках.
Он вихрем пролетел мимо своей личной кухни, мимо библиотеки, мимо небольшой приемной и ворвался в лакейскую, где прислуга уже собралась для вечернего отдыха.
Начальник охраны Иакин Нефуд лежал, развалясь на стоящей посреди комнаты кушетке, его плоское лицо выражало крайнюю степень семутного одурения. В воздухе тихонько ныла семутная мелодия. Его подчиненные сидели поблизости, готовые мгновенно выполнить любые приказания капитана.
— Нефуд! — взревел барон.
Люди суматошно повскакивали.
Нефуд встал, его отупевшее от наркотика лицо побелело, выдавая панический страх. Семутная музыка смолкла.
— Милорд барон, — выдавил он из себя. Только наркотик удерживал его голос от дрожи.
Барон обвел взглядом окружавшие его лица и в каждом увидел скрытый за безмятежным выражением ужас. Он снова повернулся к Нефуду и заговорил бархатным голосом:
— Давно ли ты стал моим начальником охраны, Нефуд?
Тот проглотил слюну.
— С Аракиса, милорд. Почти два года назад.
— И всегда ли ты думал о грозящих мне опасностях?
— Я только об этом и думаю, милорд.
— Ну-с, и где же тогда Фейд-Рота?
Нефуд смутился,
— Милорд?
— Ты считаешь, Фейд-Рота не представляет для меня опасности?
Нефуд облизнул губы. Его взгляд уже несколько прояснился.
— Фейд-Рота в кварталах рабов, милорд.
— Снова с женщинами, а? — голос барона задрожал от сдавленного гнева.
— Господин, он, возможно…
— Молчать!
Барон сделал еще один шаг в глубь лакейской, заметив при этом, как все отступили назад, освобождая пространство вокруг Нефуда, как бы отделяя себя от провинившегося.
— Разве я тебе не приказывал знать в любую минуту, где находится на-барон? — барон сделал еще шаг. — Разве я тебе не говорил, что ты обязан в любую минуту точно  знать, о чем и с кем разговаривает на-барон?
Еще один шаг.
— Разве я тебе не говорил, что ты обязан докладывать мне всякий раз, когда он уходит к женщинам в кварталы рабов?
Нефуд снова сглотнул. На лбу у него выступил пот.
Барон продолжал бесцветным голосом, стараясь говорить почти без выражения:
— Говорил я тебе все это?
Нефуд кивнул.
— А разве я не говорил, что ты обязан проверять всех мальчиков-рабов, которых посылают ко мне, что ты должен делать это сам… лично? 
Нефуд снова кивнул.
— А может ты, случайно, не заметил пятнышка на бедре у мальчика, которого мне прислали сегодня вечером? Может быть, ты…
— Дядя.
Барон круто развернулся и уставился на стоящего в дверном проеме Фейд-Роту. То, что его племянник оказался здесь, сейчас, и та поспешность, которую молодой человек не сумел толком скрыть, говорили о многом. У Фейд-Роты была сеть собственных агентов, шпионивших за бароном.
— В моей спальне тело. Я хочу, чтобы его убрали, — сказал барон и положил руку на спрятанный под накидкой метательный дрот, благодаря небеса за то, что его щит включен на полную мощность.
Фейд-Рота бросил быстрый взгляд на двух охранников, прислонившихся к правой стене, и кивнул. Они отделились от стены, поспешно вышли и направились через залу к покоям барона.
Ах, значит, эти двое?  подумал барон. Ну, змееныш, тебе еще долго надо учиться конспирации! 
— Я полагаю, ты успел мирно закончить свои дела в квартале рабов, Фейд?
— Я играл со старшим надсмотрщиком В чеопсы, — ответил Фейд-Рота и подумал: Что же не сработало? Ясно, что мальчишка, которого мы подсунули дядюшке, убит. Но он идеально подходил для нашего дела. Даже Хайват не смог бы подыскать никого лучше. Мальчишка был просто идеальным! 
— Играл, стало быть, в пирамидальные шахматы. Как мило! Ну, и кто выиграл?
— Я… да, я, дядя, — Фейд-Рота изо всех сил старался скрыть беспокойство.
Барон щелкнул пальцами.
— Нефуд, ты хочешь вернуть себе мое расположение?
— Господин, что я такого сделал? — проблеял Нефуд.
— Сейчас это неважно, — ответил барон. — Фейд побил старшего надсмотрщика в чеопсы. Ты это слышал?
— Да… господин.
— Возьми трех человек и отправляйся к надсмотрщику, Уничтожить. Тело принесете ко мне, чтобы я сам мог убедиться, что все выполнено как положено. Мы не можем позволить себе держать в услужении таких бездарных игроков… в чеопсы.
Фейд-Рота побледнел и сделал шаг вперед.
— Но, дядюшка, я…
— Позже, Фейд, — оборвал его барон и махнул рукой. — Позже.
Мимо дверей лакейской двое охранников пронесли из покоев барона тело мальчика-раба. Оно свисало мешком, руки волочились по полу. Барон наблюдал за ними, пока они не скрылись из виду.
Нефуд шагнул к барону.
— Вы желаете, чтобы я убил старшего надсмотрщика прямо сейчас, милорд?
— Прямо сейчас. А когда закончишь, прибавь в свой список и тех двоих, которые прошли сейчас мимо. Мне не понравилось, как они тащили тело. У них это получилось очень неопрятно. Их трупы я тоже хочу видеть.
— Милорд, может, я что-нибудь не так…
— Делай, что тебе приказано, — оборвал Нефуда Фейд-Рота и про себя подумал: Все, что мне остается, — это спасать свою шкуру. 
Хорошо,  подумал барон. По крайней мере, он умеет сжигать за собой мосты.  Он усмехнулся про себя. Сорванец знает, как доставить мне удовольствие и старается изо всех сил, чтобы отвести от себя мой гнев. Он понимает, что мне нужно его сохранить. Кому еще я смогу передать вожжи, когда однажды мне придется выйти из игры? У меня нет никого другого с такими способностями. Но он еще должен учиться! А я должен поберечь себя, пока он учится. 
Нефуд подал знак своим людям сопровождать его и вышел.
— Не проводишь ли ты меня в мою опочивальню, Фейд? — спросил барон.
— Я к вашим услугам, — поклонился Фейд-Рота и подумал: Попался! 
— После тебя, — и барон жестом указал на дверь.
Фейд-Рота выдал свой страх только едва уловимым замешательством. Неужели окончательно пропал? Теперь он воткнет отравленное лезвие мне в спину… медленно… через щит. Неужели он нашел другого преемника? 
Пусть помучается немного от страха,  думал барон, идя позади племянника. Он станет моим наследником, но я сам выберу час, когда это произойдет. Я не желаю, чтобы он начал разбрасываться тем, что я так долго собирал. 
Фейд-Рота старался не идти слишком быстро. Он чувствовал, как по спине бегают мурашки, словно тело гадало, куда придется удар. Мышцы то напрягались, то расслаблялись.
— Ты слышал последние новости с Аракиса? — спросил барон.
— Нет, дядя.
Фейд-Рота заставил себя не оглядываться. Он свернул в зал, расположенный на выходе из служебного крыла.
— У них там появился новый пророк, что-то вроде религиозного вождя вольнаибов. Они называют его Муад-Диб. Правда, забавно? В переводе это значит «мышь». Я приказал Раббану оставить их религию в покое. Она их отвлечет.
— Это очень интересно, дядя, — Фейд-Рота свернул в коридор, ведущий в личные покои барона, недоумевая про себя: Почему он заговорил о религии? Может, это какой-то тонкий намек? 
— Правда? — переспросил барон.
Они прошли через приемную барона в его спальню. Там они заметили едва уловимые признаки борьбы: поплавковая лампа не на месте, маленькая подушечка на полу, крышка магнитофона с убаюкивающей музыкой не закрыта.
— Умный был план, — сказал барон. Он оставил свой щит включенным на полную мощность и встал лицом к лицу с племянником.
— Но все же недостаточно умный. Скажи мне, Фейд, почему ты не нанес мне удар собственной рукой? У тебя же было предостаточно всяких возможностей.
Фейд-Рота нашел глазами поплавковое кресло и, совершив над собой усилие, уселся в него, не спросив позволения.
Я должен держаться смело,  сказал он себе.
— Вы учили меня, что мои руки должны всегда оставаться чистыми, — ответил он.
— Ну да, — кивнул барон. — Когда ты предстанешь перед Императором, то сможешь честно сказать, что ты этого не делал. Ведьма, которая будет стоять возле Императора, на слух определит, правду ты говоришь или врешь. Да. Я предупреждал тебя об этом.
— Почему вы так никогда и не купили себе бен-джессеритку, дядя? — спросил Фейд-Рота. — Будь рядом с вами свой Судья Истины…
— Ты знаешь мои вкусы! — отрезал барон.
Фейд-Рота изучающе смотрел на дядю.
— Тем не менее она могла бы пригодиться для…
— Я им не доверяю, — перестав сдерживаться, рявкнул барон. — И хватит уходить от темы.
— Как вам будет угодно, дядя, — мягко ответил Фейд-Рота.
— Я припоминаю один случай на арене несколько лет назад. Тогда всем показалось, будто раб подослан убить тебя. Так это было или нет?
Фейд-Рота покосился на дядю и подумал: Он все знает, иначе бы не спрашивал! 
— Это была небольшая подтасовка, дядя. Я специально все так подстроил, чтобы убрать твоего надсмотрщика.
— Умно придумано. И к тому же смело. Он ведь чуть не одолел тебя, этот раб?
— Да.
— Если у тебя достало тонкости и мастерства, чтобы выказать такую отвагу, то ты действительно можешь быть опасен, — барон покачал головой. И, как уже много раз после того ужасного дня на Аракисе, он почувствовал, что ему не достает Питтера, его прежнего ментата. Воистину, утонченность замыслов у него была непревзойденной, просто дьявольской. И барон опять покачал головой. Но судьба порой поступает непредсказуемо.
Фейд-Рота мельком оглядел спальню, изучая следы борьбы и удивляясь, как дяде удалось одолеть так хорошо подготовленного раба.
— Как я его одолел? — спросил барон. — Ну, дорогой Фейд, позволь мне иметь в моем возрасте свои маленькие секреты. Давай-ка проведем время с большей пользой — заключим сделку.
Фейд-Рота уставился на него. Сделку! Ну, значит, он собирается оставить меня своим наследником. Иначе почему сделка? Сделку заключают на равных или почти на равных! 
— Какую сделку, дядя?
Фейд-Рота с гордостью отметил, что его голос остался спокойным и рассудительным, никак не выдав переполнявших его эмоций.
Барон тоже заметил это. Он кивнул.
— Ты хороший материал, Фейд. Я никогда не разбазариваю хороший материал. Однако ты отказываешься признать ту ценность, которую для тебя представляю я. Ты упрям. Ты не понимаешь, почему именно о моей безопасности тебе следует заботиться, как о ничьей другой. Это… — он указал на беспорядок в спальне, — это была глупость. А я не заслуживаю глупого обращения с собой.
Ближе к делу, старый дурак!  подумал Фейд-Рота.
— Ты думаешь, что я старый дурак, — сказал барон. — Придется мне тебя в этом разубедить.
— Вы говорили про сделку.
— Ах, нетерпение молодости! Ну, тогда к делу. Ты прекращаешь свои глупые покушения на мою жизнь. А я, когда ты будешь для этого готов, уступлю тебе свое место. Я уйду в отставку и займу место советника, предоставив тебе полную власть.
— Вы в отставку?
— Ты все еще считаешь меня дураком. А теперь, пожалуй, и еще больше в этом убедился? Думаешь, что я тебя упрашиваю. Осторожнее, Фейд! Этот старый дурак разглядел прикрытую щитом иголочку, которую ты встроил в бедро мальчишке-рабу. Прямо там, куда я бы положил руку, а? Чуть нажать и — щелк! — отравленное острие в руке старого дурака! Ах, Фейд, Фейд…
Барон покачал головой, рассуждая про себя: Так бы и случилось, если бы Хайват меня не предупредил. Ничего, пусть думает, будто я сам раскусил заговор. А, собственно, так оно и было. Это ведь я спас Хайвата с Аракиса. Мальчишка должен чувствовать побольше уважения к моей власти. 
Фейд-Рота молчал. В его душе шла борьба: Правду он говорит или нет? Неужели он в самом деле собирается в отставку? А почему бы и нет? Все равно я буду наследовать ему рано или поздно, нужно только действовать аккуратнее. Не будет же он жить вечно. Может, и в самом деле глупо торопить события? 
— Вы говорили о сделке, — повторил Фейд-Рота. — Какими обязательствами мы ее скрепим?
— То есть, как мы сможем доверять друг другу, да? — спросил барон. — Что ж, Фейд-Рота, что касается тебя: я поставлю Хайвата присматривать за тобой. В этом деле я доверяю ему как ментату. Понятно? А что до меня, тебе придется поверить мне на слово. Но я ведь не могу жить вечно, верно, Фейд-Рота? Возможно, теперь ты догадываешься, что есть кое-что, о чем тебе было бы интересно узнать?
— Я дам вам свои обязательства, а что дадите мне вы?
— Я позволю тебе жить.
Фейд-Рота снова всмотрелся в дядюшкино лицо. Он поставит надо мной Хайвата! Что бы он сказал, если я открыл бы ту, что как раз Хайват и придумал штуку с тем гладиатором, из-за которого он лишился своего старшего надсмотрщика? Наверное, сказал бы, что я вру, чтобы очернить Хайвата. Нет, наш славный Суфир, как истинный ментат, все это предвидел. 
— Ну, что ты на это скажешь? — спросил барон.
— Что я могу сказать? Конечно, я принимаю.
И Фейд-Рота подумал: Хайват! Он, похоже, ведет двойную игру… в пользу кого-то третьего? Может, он переметнулся в лагерь моего дядюшки из-за того, что я не рассказал ему о своей затее с мальчишкой-рабом? 
— Ты еще ничего не сказал о моем решении поставить Хайвата присматривать за тобой.
Раздувшиеся ноздри Фейд-Роты выдали его ярость. В течение стольких лет одно имя Хайвата было для Харконненов сигналом опасности… а теперь оно приобретало еще одно значение, столь же опасное.
— Хайват — опасная игрушка, — сказал наконец Фейд-Рота.
— Игрушка! Не будь глупцом! Я знаю, что таит в себе Хайват и как этим управлять. Он очень подвержен эмоциям, Фейд. Бояться следует того, у кого нет эмоций. А эмоции… их всегда можно направить себе на пользу.
— Я не понимаю вас, дядя.
— По-моему, здесь все ясно.
Только взмах ресниц выдал нетерпение Фейд-Роты.
— Ты просто не понимаешь Хайвата.
И ты тоже!  подумал Фейд-Рота.
— Кого обвиняет Хайват в своем нынешнем положении? Меня? Конечно. Но ведь он был орудием Атрейдсов и всегда одерживал верх надо мной в течение стольких лет, пока не вмешалась Империя. Вот как он это видит. Его ненависть ко мне — вещь вполне осознанная. Он считает, что может взять верх надо мной в любую минуту. И считая так, он-то и оказывается побежденным. Потому что я направляю его внимание туда, куда мне надо — против Империи.
Новые смыслы замаячили вдруг перед Фейд-Ротой, лоб его напряженно сморщился, а рот вытянулся в тонкую линию.
— Против Императора?
Пусть мой милый племянничек распробует, каково это на вкус. Пусть он мысленно произнесет: «Император Фейд-Рота Харконнен!» Пусть спросит себя, чего это стоит. Это, несомненно, стоит жизни старика дяди, который может обратить эту мечту в реальность! 
Фейд-Рота медленно облизнул губы кончиком языка. Возможно ли то, о чем заикнулся сейчас этот старый хрыч? В этой истории таится что-то большее, чем кажется на первый взгляд.
— А какую роль должен сыграть во всем этом Хайват? — спросил Фейд-Рота.
— Он думает, что использует нас как орудие своей мести Императору.
— А как он будет вести себя потом?
— Он не задумывается о том, что выходит за пределы мести. Хайват — человек, который должен служить другим, хотя он об этом и не догадывается.
— Я многому научился у Хайвата, — согласился Фейд-Рота и почувствовал, что сказал правду. — Но чем больше я учусь, тем больше чувствую, что нам придется его убрать… и достаточно скоро.
— Тебе не нравится, что он будет наблюдать за тобой?
— Хайват наблюдает за всеми.
— И он может посадить тебя на трон. Хайват — натура тонкая. Он опасен, дьявольски опасен, И все же пока я не буду убирать противоядие из его пищи. Меч — опасная штука, Фейд. Но для этого меча у нас есть ножны — яд, который внутри Хайвата. Когда мы уберем противоядие, смерть надежно упрячет наш меч.
— Вроде как на арене, — задумчиво сказал Фейд-Рота. — Обманный финт, чтобы скрыть финт, чтобы скрыть финт. И все время приходится следить, как гладиатор наклоняется, как смотрит, как держит меч.
Он кивнул своим словам, отметив, что его речь понравилась дяде, и подумал: Да! Как на арене! А каким мечом я ударю — это я попридержу про себя! 
— Ну, теперь ты видишь, насколько я тебе нужен, — хмыкнул барон. — Я еще могу приносить пользу, Фейд.
Меч пускают в ход, пока он не затупится окончательно,  подумал Фейд-Рота.
— Да, дядя, — сказал он вслух.
— А теперь, — продолжал барон, — мы пойдем в кварталы рабов вместе. Я хочу посмотреть, как ты своими собственными руками перережешь всех женщин в доме развлечений.
— Дядя!
— Найдутся другие женщины, Фейд. Но я уже говорил, ты должен исправить свою ошибку.
Лицо молодого человека потемнело:
— Но, дядя…
— Ты примешь это наказание и извлечешь из него урок.
Фейд-Рота увидел, что глаза барона горят, как угли. Мне придется запомнить эту ночь,  подумал он. А запомнив ее, я буду помнить и другие ночи. 
— Ты не откажешь мне, — сказал барон.
А что ты сделаешь, если я откажусь, старый хрыч?  спросил про себя Фейд-Рота. Но он знал, что тогда последует другое наказание, возможно, еще более утонченное, более жестокое средство сломить его.
— Я знаю тебя, Фейд. Ты мне не откажешь.
Ладно,  подумал Фейд-Рота. Пока ты мне еще нужен. Я это понимаю. По рукам. Но ты не всегда будешь мне нужен. И… однажды… 

~ ~ ~

Человеческое подсознание глубоко пронизано потребностью в существовании логически ясной Вселенной, построенной по законам здравого смысла. Но реальная Вселенная, всегда на одну ступень выше логики.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

Я не раз сидел лицом к лицу с главами Великих Домов, но никогда не видывал такого огромного и опасного борова,  говорил себе Суфир Хайват.
— Ты можешь говорить со мной открыто, Хайват, — прорычал барон. Он откинулся в поплавковом кресле, сверля Хайвата заплывшими от жира глазками.
Старый ментат посмотрел через стол на барона Владимира Харконнена и отметил про себя, из каких благородных пород сделана столешница. Даже это следовало учитывать при разговоре с бароном, так же как и то, что стены его личного кабинета были красного цвета, что в воздухе висел сладковатый аромат трав, маскирующий тяжелый мускусный запах.
— Ты не позволил мне отправить последние распоряжения Раббану с обычной почтой, — начал барон.
Морщинистое лицо Хайвата оставалось бесстрастным, ничем не выдавая отвращения, которое он испытывал.
— Я всегда что-нибудь подозреваю, милорд.
— Да. Хорошо, сейчас я хотел бы знать, какое отношение имеет Аракис к твоим подозрениям относительно Сальюзы Секунды. Мне недостаточно твоих слов о том, что есть какая-то связь между Императором с его таинственной планетой-тюрьмой и Аракисом. Я спешно посылаю свои распоряжения Раббану, так чтобы мой курьер успел попасть на этот суперлайнер. Ведь ты сказал, что не должно быть никакой задержки. Прекрасно. Но теперь я требую объяснений.
Он слишком много болтает,  подумал Хайват. Не то, что Лето, умевший сказать все, что надо, одним движением бровей или взмахом руки. Или старый герцог, который в одно слово вкладывал смысл целой фразы. Просто говорящий ком грязи! Его смерть будет благом для всего человечества. 
— Ты не уйдешь отсюда, пока я не получу полное и подробное объяснение.
— Вы слишком пренебрежительно относитесь к Сальюзе Секунде, — сказал Хайват.
— Это исправительная колония. Последнее отребье со всей галактики ссылают на Сальюзу Секунду. Что еще нужно о ней знать?
— Условия жизни на планете-тюрьме более жестокие, чем в любом другом месте. Вы слышали, что уровень смертности среди вновь прибывших превышает шестьдесят процентов. Вы знаете, что Император использует там все известные формы угнетения. Вы знаете все это и не задаете себе никаких вопросов?
— Император не позволяет Великим Домам инспектировать свою тюрьму, — буркнул барон. — Но в мои тюрьмы он тоже ведь не суется.
— А любопытство к Сальюзе Секунде… гм… — Хайват прижал костлявый палец к губам, — …не поощряется.
— Значит, ему нечего особо гордиться тем, что там происходит!
По лицу Хайвата пробежала едва заметная улыбка. Когда он поднял взгляд на барона, его глаза блеснули в свете поплавковых ламп.
— И вы никогда не задумывались над тем, откуда Император берет своих сардукаров?
Барон оттопырил толстые губы. Это придало его лицу выражение обиженного ребенка. Он сказал с оттенком досады:
— Почему же… Он их вербует… есть специальные вербовщики, и они набирают…
— Ха! — прервал его Хайват. — А рассказы, которые вы слышали о том, каковы они в деле, это ведь не выдумки тех немногих, кому удалось выжить, сражаясь с сардукарами?
— Сардукары в самом деле превосходные бойцы, в этом никто не сомневается. Но я думаю, что и мои легионы…
— Простые хилятики по сравнению с ними, — фыркнул Хайват. — Думаете, я не знаю, почему Император обрушился на Дом Атрейдсов?
— Это та область, куда тебе со своими рассуждениями лучше не соваться!
А может, он до сих пор не знает, чем руководствовался Император в этой истории?  подумал Хайват.
— Моим рассуждениям открыта любая область, если она касается той работы, ради которой вы меня наняли. Я — ментат. Вам не следует перекрывать каналы информации для ментата.
Барон долго смотрел на него и наконец произнес:
— Говори то, что ты должен сказать, ментат.
— Падишах-Император ополчился на Дом Атрейдсов за то, что военачальники герцога, Джерни Халлек и Дункан Айдахо, подготовили группу бойцов — небольшую группу бойцов, которые, может, лишь на волосок уступали сардукарам. А некоторые были и получше. К тому же положение герцога позволяло ему увеличить эту группу и сделать ее такой же сильной, как у Императора.
Барон некоторое время обдумывал заявление Хайвата и наконец спросил:
— А какое отношение ко всему этому имеет Аракис?
— Аракис обеспечил бы море рекрутов, уже приученных к жизни в самых жестоких условиях.
Барон покачал головой.
— Неужели ты имеешь в виду вольнаибов?
— Я имею в виду вольнаибов.
— Ха! Зачем же мы тогда посылали такие распоряжения Раббану? После его правления и сардукарских погромов от них почти ничего не осталось.
Хайват продолжал молча смотреть на него.
— Какая-нибудь жалкая горстка! Только в прошлом году Раббан поубивал не меньше шести тысяч!
Хайват не отводил взгляда.
— И за год до того тысяч девять. И сардукары, перед тем как уйти, погромили тысяч двадцать.
— А каковы потери в войсках Раббана за последние два года?
Барон потер подбородок.
— Ну, в последнее время он проводил основательный дополнительный набор. Его вербовщики, обещали золотые горы и…
— Скажем, тридцать тысяч для ровного счета, — перебил Хайват.
— Ну, это, пожалуй, многовато…
— Наоборот. Я, как и вы, умею читать между строк донесений Раббана. К тому же вы должны быть знакомы с донесениями наших агентов.
— Аракис — лютая планета. Одни песчаные бури…
— Мы оба знаем, какие потери обусловлены бурями.
— Ну и что? Если он и потерял тридцать тысяч? — грубо спросил барон, и его лицо побагровело.
— По вашим собственным расчетам, он уничтожил пятнадцать тысяч человек, а потерял вдвое больше. Вы говорите, что сардукары добавили еще двадцать тысяч, возможно немного больше. Я видел накладные на их доставку с Аракиса. Если они убили двадцать тысяч человек, то заплатили за это пять к одному. Почему вы игнорируете эти цифры, барон, и не хотите понять, что они значат?
Барон, холодно чеканя каждое слово, ответил:
— Это твоя работа, ментат. Так что они значат?
— Я предоставлял вам данные Дункана Айдахо о сиче, который он посещал. Это все объясняет. Если у них есть хотя бы двести пятьдесят таких сичей, их население уже около пяти миллионов. Но по моим данным, у них таких общин вдвое больше. Такое население может легко рассеяться на планете вроде Аракиса.
— Десять миллионов?
От удивления челюсти барона заходили ходуном.
— По крайней мере.
Барон снова растопырил губы. Бусинки-глаза не мигая смотрели на Хайвата. Неужели это настоящий ментатный расчет? Возможно ли, чтобы никто до сих пор не подозревал об этом? 
— Мы даже не повлияли серьезно на их естественный прирост населения. Мы только слегка их проредили, выполов наименее удачливых индивидов, предоставив сильным становиться еще сильнее — совсем как на Сальюзе Секунде.
— На Сальюзе Секунде! — взорвался барон. — При чем здесь императорская планета-тюрьма?
— Тот, кто сумеет выжить на Сальюзе Секунде, становится выносливее многих других. Если вы добавите к этому хорошую военную подготовку…
— Чушь! Если следовать твоим рассуждениям, так я мог бы вербовать себе солдат среди вольнаибов, после того как мой племянник подержал их в черном теле.
Хайват мягко ответил:
— А свои войска вы разве не держите в черном теле?
— Ну… я… но это…
— Давление— вещь относительная. Ваши гвардейцы гораздо лучше, чем у многих других, не правда ли? Они хорошо понимают, насколько неприятно было бы стать простыми солдатами барона, а?
Барон замолчал, его взгляд утратил сосредоточенность. Перед ним замаячили новые возможности — неужели Раббан невольно выковал для Дома Харконненов могучее оружие?
Наконец он сказал:
— Но разве можно быть уверенным в преданности таких новобранцев?
— Я бы разбил их на маленькие отряды, не больше взвода. Я бы освободил их от всякого угнетения и поместил на учебные базы. Я бы позаботился, чтобы те, кто ими командует, хорошо представляли их прошлое, а еще лучше — сами когда-то прежде находились в угнетенном положении. Затем я вселил бы в них убеждение, что на самом деле их планета представляет собой специальную секретную базу для подготовки таких суперменов, как они. И все время показывал бы им, чего достойны такие выдающиеся воины: роскошную жизнь, прекрасных женщин, богатые дома… все, что они пожелают.
Барон закивал головой:
— Все, чем располагают сардукары у себя дома.
— Да. Их новобранцы очень быстро понимают, что Сальюза Секунда просто нарочно создана, чтобы выращивать их — избранных. Самый низший чин у сардукаров может позволить себе то, что доступно только людям из Великих Домов.
— Потрясающий план! — прошептал барон.
— Вы начинаете разделять мои подозрения, — ответил ему Хайват.
— Интересно, откуда все это пошло?
— То есть откуда произошел Дом Коррино? Жил ли кто-нибудь на Сальюзе Секунде, когда Император отправил туда первую партию своих узников? Даже герцог Лето, кузен по материнской линии, ничего не мог точно сказать. Расспросы на эту тему не поощрялись.
Глаза барона загорелись.
— Да, тайна охранялась очень тщательно. Они окружили…
— Да и чего здесь особенно скрывать? Что у Падишаха-Императора есть своя планета-тюрьма? Об этом каждый знает. Что у него есть…
— Граф Фенринг! — выпалил барон.
Хайват запнулся и озадаченно посмотрел на барона.
— Что граф Фенринг?
— На дне рождения моего племянника, несколько лет назад. Этот императорский петух, Фенринг, прибыл к нам в качестве официального наблюдателя и… заодно, чтобы уладить некоторые дела между Императором и мной.
— И что?
— Я… в общем, в одной из наших бесед, я обмолвился о том, что хотел бы сделать из Аракиса планету-тюрьму. Фенринг…
— Что он сказал дословно?
— Дословно? Прошло порядком времени…
— Милорд барон, если вы хотите использовать мои возможности оптимальным образом, нужно давать мне соответствующую информацию. Разговор не был записан?
Лицо барона потемнело от гнева.
— Ты ничуть не лучше Питтера! Мне не нравятся такие…
— Питтера больше нет с вами, милорд. К слову, что на самом деле  случилось с Питтером?
— Он стал слишком развязен, стал слишком многого от меня требовать.
— Вы уверяли меня, что не разбрасываетесь полезными людьми. Что же вы разбрасываетесь моим временем, тратя его на пустые угрозы и крики? Мы обсуждали, что вы сказали графу Фенрингу.
Лицо барона постепенно приняло обычное выражение. Ничего,  подумал он. Придет время, и я припомню тебе, как ты со мной разговаривал. Да, да. Припомню. 
— Минуточку, — сказал он вслух, возвращаясь мысленно к той встрече в огромном зале. Он представил немую зону в нише, где они тогда стояли, и это ему помогло. — Я говорил примерно так: «Император знает, что всегда приходится идти на определенные человеческие жертвы». Я имел в виду потери наших войск. Потом я что-то сказал о возможном решении проблемы Аракиса, и что императорская планета-тюрьма навела меня на мысль попробовать сделать нечто подобное…
— Проклятие! — воскликнул Хайват. — Ну, и что он ответил?
— Как раз тогда он и начал спрашивать меня о тебе. Хайват откинулся на спинку стула и задумчиво прикрыл глаза.
— Так вот почему они начали приглядывать за Аракисом. Ладно, что сделано, то сделано, — он снова открыл глаза. — На сегодняшний день они наверняка уже наводнили Аракис своими шпионами. Два года!
— Неужели мое невинное предположение, что…
— Для Императора нет невинных предположений! Какие инструкции вы дали Раббану?
— Я просто сказал, что он должен приучить Аракис бояться нас.
Хайват покачал головой.
— Сейчас у вас есть два выхода, барон. Либо перебить всех местных жителей, всех до единого, либо…
— Разбрасываться такой рабочей силой?!
— Вы что, предпочитаете, чтобы Император со сворой преданных ему Великих Домов явились сюда и провели чистку здесь, выскребли бы Гиду Приму, как пустую тыкву?
Барон долго и пытливо смотрел на ментата и наконец ответил:
— Он не посмеет!
— Кто, он?
У барона задрожали губы.
— А второй выход?
— Бросить вашего дорогого племянника, Раббана, на произвол судьбы.
— Бросить… — барон запнулся и посмотрел на Хайвата.
— Не посылайте ему больше ни войск, ни какой-либо другой помощи. На все его запросы отвечайте только одно: вы слышали, как скверно он ведет дела на Аракисе и собираетесь как можно скорее принять меры для исправления ситуации. Я позабочусь, чтобы часть ваших депеш была перехвачена императорскими шпионами.
— А как же пряности, валовый доход, при…
— Контролируйте только вашу баронскую прибыль, но не спускайте с него глаз. Требуйте от Раббана фиксированных сумм. Мы можем…
Барон развел руками.
— Он такой скользкий тип, мой племянник, Я никогда не смогу быть уверен…
— У нас все-таки есть и собственные шпионы на Аракисе. Скажите Раббану, что либо он выдает установленную норму пряностей, либо вы его смещаете.
— Я знаю своего племянника. Это только заставит его еще больше угнетать население.
— Конечно заставит! Нам и не надо, чтобы положение менялось сейчас! Сейчас вам нужно только одно — чтобы ваши руки оставались чистыми. Пусть Раббан подготовит для вас новую Сальюзу Секунду. Нам не потребуется посылать ему никаких узников. У него есть целое население. Если Раббан станет еще больше измываться над людьми, чтобы выбить из них необходимую норму, Император ничего не заподозрит. Это достаточно веская причина, чтобы взять всю планету в ежовые рукавицы. А вы, барон, ни словом, ни делом не будете показывать, что преследуете свои собственные цели.
Барон не смог сдержать восхищения.
— Ах Хайват, ты просто сущий дьявол! Ну, а как мы дальше раскрутим Аракис и извлечем пользу из всего, что нам приготовит Раббан?
— Ну это проще простого, барон. Если каждый последующий год вы будете устанавливать норму чуть выше, чем в предыдущем, то скоро она достигнет потолка. Производительность труда начнет падать. Тогда вы удалите Раббана и сами заступите на его место… чтобы выровнять положение.
— Отлично! А вдруг я почувствую себя усталым для таких дел и поручу Аракис кому-нибудь другому.
Хайват долго всматривался в круглое, жирное лицо напротив. Наконец старый воин закивал головой.
— Фейд-Роте. Значит, вот в чем причина нынешнего угнетения Аракиса. Вы сами сущий дьявол, барон. Возможно, нам удастся совместить оба плана. Да. Ваш Фейд-Рота может отправиться на Аракис и стать его спасителем. Он может завоевать там популярность. Да.
Барон улыбнулся. И, улыбаясь, подумал: Так, а как же все это стыкуется с личными планами Хайвата? 
Хайват, поняв, что его отпускают, встал и вышел из комнаты с красными стенами. И, пока шел, никак не мог отделаться от тревожных ощущений, охватывавших его всякий раз, как он начинал просчитывать связанные с Аракисом варианты. Его беспокоил новый религиозный вождь, про которого его предупреждал скрывающийся у контрабандистов Джерни Халлек, этот Муад-Диб.
Возможно, мне не следовало советовать барону позволить новой религии расцветать всюду, где ей вздумается, даже среди народов долин,  говорил он себе. Ведь всем известно, что с ростом угнетения религия расцветает.  Он вспомнил донесения Халлека о военной тактике вольнаибов. Она чем-то неуловимо напоминала тактику самого Халлека… и Айдахо… и даже Хайвата.
Может быть, Айдахо удалось уцелеть?  спрашивал он себя.
Но это был глупый вопрос. Он даже не допускал мысли, чтобы Айдахо или Поль могли остаться в живых. Он знал — барон убежден, что все Атрейдсы мертвы. Его орудием была бен-джессеритка, этого барон не скрывал. А это могло значить только одно — что всем им конец, даже ее собственному сыну.
Какую же лютую ненависть должна была она питать к Атрейдсам,  думал он. Что-то вроде той, какую я питаю к барону. Будет ли мой удар таким же окончательным и решающим, как ее? 

~ ~ ~

Во всякой вещи есть некий элемент, являющийся частицей нашей Вселенной. Ему свойственны симметрия, изящество, элегантность — все те качества, которые всегда пленяют истинного художника. Вы найдете это в смене времен года, в том, как змеится песок по гребню дюны, как растопырены веточки креозотового куста, в форме его листьев. Мы стараемся подражать этому образцу в нашей жизни и в устройстве нашего общества, отыскиваем его ритмы в наших танцах, ищем в нем покой и утешение. Тем не менее нельзя не замечать опасности, таящейся в стремлении к бесконечному совершенству. Ведь очевидно, что бесконечное совершенство должно во всем опираться само на себя. А поэтому все, стремящееся к подобному совершенству, стремится навстречу собственной смерти.
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

Поль-Муад-Диб помнил, что ужин был обильно насыщен пряностями. Это воспоминание прочно застряло в мозгу, ибо оно было опорной точкой, исходя из которой он мог заключить, что все, переживаемое им сейчас, всего лишь видение.
Я — театр, где разыгрываются самые разные сюжеты,  говорил он себе. Я принесен в жертву собственным провидческим способностям, мировому человеческому разуму и своему ужасному предназначению. 
Его не покидал страх, что однажды он не сумеет совладать с этим и потеряет свое место во времени, и тогда настоящее, прошлое и будущее перемешаются без всякого различия между ними. Им овладела провидческая усталость. Он знал, что устал от необходимости всегда держать в памяти будущее, тогда как память по самой своей сути каждое мгновение неразрывно связана с прошлым.
Еду приготовила мне Чейни,  сказал он себе.
Но Чейни была далеко на юге — в холодных краях с жарким солнцем — надежно укрыта в одном из новых сичей, там она в безопасности вместе с их сыном Лето Вторым.
Или это еще только должно произойти?
Нет, убежденно думал он, потому что его сестра Странная Аля отправилась вместе с его матерью и Чейни в дальний, длиной двадцать бил, путь на юг в паланкине Преподобной Матери, установленном на спине дикого творила.
Он отогнал беспокойную мысль об опасности путешествия на гигантском черве и спросил себя: Или Аля еще не появилась на свет? 
Я был в раззье,  вспомнил Поль. Мы пошли в поход мести на Аракин за водами наших друзей. И я нашел останки моего отца на погребальном кострище. Я замуровал его череп в вольнаибских скалах, в гряде, которая выходит на Харг Пасх. 
Или все это еще только будет? 
Мои раны настоящие. Мои шрамы настоящие. Череп моего отца в самом деле замурован в скале. 
Все еще в полусне Поль вспомнил, что Хара, жена Джамиса, однажды ворвалась к нему, крича, что в коридоре сича идет бой. Это было в промежуточном сиче, еще до того, как женщин и детей отправили на юг. Хара стояла в дверном проеме его внутренних покоев, черные крылья ее волос были перехвачены сзади шнурком с водными бирками. Она отодвинула занавеску в сторону и сказала, что Чейни только что кого-то убила.
Это уже случилось,  сказал себе Поль. Это действительность, а не рожденное из времени наваждение, которое может возникнуть и исчезнуть. 
Он вспомнил, как выскочил наружу и увидел Чейни, стоящую в коридоре в желтом свете поплавковых ламп, закутанную в блестящую синию ткань, с откинутым назад капюшоном и горящим от возбуждения личиком. Она как раз убирала в ножны свой ай-клинок. Сбившиеся в кучу люди поспешно уносили что-то на плечах в глубь коридора.
И Поль вспомнил, как сказал себе: Всегда можно догадаться, когда они несут труп. 
Водные бирки Чейни, которые в сиче она открыто носила на веревочке вокруг шеи, звякнули, когда она повернулась к нему.
— Чейни, в чем дело? — спросил он.
— Я убрала типа, который явился бросить тебе вызов на поединок, Узул.
— Ты  убила его?
— Да. Но, возможно, мне следовало оставить его Харе.
(И Поль вспомнил выражение лиц окружавших их вольнаибов, которые оценили ее слова. Даже Хара засмеялась).
— Но он пришел бросить вызов мне! 
— Ты научил меня своему тайному искусству, Узул.
— Верно! Но ты не должна…
— Я родилась в пустыне, Узул. И умею владеть ай-клинком.
Он подавил гнев и постарался говорить спокойно.
— Возможно, все это так, Чейни, но…
— Я больше не ребенок, который ловит в сиче скорпионов при свете поплавкового фонарика. Я не играю в игрушки.
Поль сердито посмотрел на нее и не мог не заметить необычно жесткого выражения на ее лице.
— Он того не стоил, Узул. Я не желаю, чтобы подобные существа нарушали твои размышления, — она придвинулась поближе, скосила на него взгляд и понизила голос, чтобы, кроме него, никто ничего не услышал.
— К тому же, возлюбленный мой, когда люди узнают, что бросающий тебе вызов может встретиться со мной  и принять смерть от руки женщины Муад-Диба, желающих будет гораздо меньше.
Да,  подумал Поль, это точно уже случилось. Это настоящее прошлое. И после этого число тех, кто хотел бы встретиться с новым клинком Муад-Диба, сразу резко упало. 
Где-то, в мире не-видений,  появился признак жизни — закричала ночная птица.
Я грежу,  пытался убедить себя Поль. Это все пряная пища. 
Однако в глубине сознания возникло чувство, что его отпускает. Он подумал, возможно ли в принципе, чтобы его душа-рух ускользнула каким-то образом в тот мир, который вольнаибы считают ее истинным бытием, — алям аль-митталь, мир подобий, царство надреального, где сняты все физические ограничения. Он знал, что боится этого мира, потому что снятие всех ограничений означает потерю всех опорных точек. Он не смог бы ориентироваться в царстве мифа и никогда не смог бы сказать наверняка: «Я — это я, потому что я здесь».
Мать сказала ему однажды: «По крайней мере часть людей можно разделить по тому, как они относятся к тебе».
Наверное, я очнулся от видений,  сказал себе Поль. Потому что это уже было — слова его матери, леди Джессики, которая стала теперь Преподобной Матерью вольнаибов; эти слова уже звучали в реальной действительности.
Джессика опасалась религиозных отношений, возникших между ним и вольнаибами, Поль знал это. Ей не нравилось, что и жители сичей, и народы долин называли Муад-Диба «Он».  Она постоянно расспрашивала представителей разных племен, рассылала повсюду своих шпионок-саяддин, собирала от них информацию и колдовала над ней.
Она процитировала ему бен-джессеритскую притчу: «Когда религия и политика запряжены в одну упряжку, седокам кажется, что им не страшны никакие препятствия. Они пускаются во всю прыть и мчатся все быстрее и быстрее. Они отгоняют прочь любые мысли о возможных препятствиях и забывают, что увлеченные слепой гонкой могут не заметить впереди обрыва, пока не будет слишком поздно».
Поль вспомнил, что он сидел тогда в маленькой спальне матери, занавешенной темными портьерами, на которых были вытканы сюжеты из вольнаибских преданий. Он сидел и слушал, отмечая про себя, что она непрерывно наблюдает за ним — даже когда опускает глаза. В ее овальном лице появилось что-то новое: морщинки в уголках рта, хотя волосы по-прежнему блестели, как полированная бронза. Но широко посаженные зеленые глаза уже начали приобретать вызванную пряной диетой синеву.
— Религия вольнаибов проста и практична, — сказал он.
— Ничего не может быть простым, когда дело касается религии, — предостерегла она.
Но Поль, видевший подернутое дымкой будущее, маячившее перед ними, поймал себя на том, что разгорается гневом Он смог сказать ей только одно:
— Религия объединяет наши силы. Это наша мистическая основа.
— Ты сознательно поощряешь их настроения, их отчаянную решимость. Ты непрерывно заводишь и заводишь народ.
— Я поступаю так, как ты меня учила.
Но ее прямо-таки переполняли всяческие мысли и рассуждения. Это был как раз тот день, когда над маленьким Лето совершали обряд обрезания. Поль понимал, почему она не могла найти себе места. Леди Джессика никогда не принимала его внебрачного сына от Чейни — «увлечения молодости». Но Чейни родила потомка Атрейдсов, и Джессика чувствовала, что не может отвергнуть ребенка так же легко, как его мать-вольнаибку.
Она поежилась под взглядом Поля и сказала:
— Ты считаешь мое поведение неестественным для матери.
— Разумеется, нет.
— Я же вижу, как ты наблюдаешь за мной, когда я занимаюсь с твоей сестрой. Тебе не понять всего, что связано с ней.
— Я знаю, почему Аля отличается от других. Она еще не родилась, еще была частью тебя, когда ты изменила Воду Жизни. Она…
— Ты ничего не знаешь об этом!
И Поль, не в силах выразить знание, полученное им из времени, смог только сказать:
— Я не считаю, что ты ведешь себя неестественно.
Джессика увидела, что он подавлен, и добавила:
— Есть еще кое-что, малыш.
— Да?
— Я на самом деле люблю твою Чейни. Я принимаю ее.
Это было в действительности,  сказал себе Поль. Это не было отрывочным видением, одним из постоянно меняющихся порождений времени, которое непрерывно извивалось и перекручивалось. 
Обретенная убежденность дала ему новую зацепку в реальном мире. Сквозь дрему в его сознание начали проникать кусочки реальности и слепляться в единое целое. Он вдруг осознал, что находится в хиреге — пустынном лагере. Чейни установила их влаготент на мучнистом песке — чтобы было помягче. Это могло означать только одно — что Чейни где-то поблизости. Чейни — его душа, его сихья, нежная, как пустынная весна. Она вернулась к нему с далекого юга.
Теперь он вспомнил, что, пока он спал, она пела ему одну из песен пустыни.

О, сердечко мое,
Не думай о Рае сегодняшней ночью,
И, клянусь тебе Шай-Хулудом,
Ты окажешься там,
Ведомый моею любовью.

Она пропела ему песню, которую влюбленные поют, гуляя по дюнам. Ритмическое движение мелодии напоминало волнистую поверхность песка:

Поведай мне о своих глазах,
И я расскажу тебе о твоем сердце.
Поведай мне о своих стопах,
И я расскажу тебе о твоих ладонях.
Поведай мне о своем сне,
И я расскажу тебе о твоем пробуждении.
Поведай мне о своих желаниях,
И я расскажу тебе о твоих печалях.

Он услышал, как кто-то бренчит на бализете в соседнем тенте. И сразу же подумал про Джерни Халлека. Знакомые звуки вызвали в нем мысли о Джерни, которого он увидел в группе контрабандистов. Но Джерни не видел его, ему нельзя было ни видеть Поля, ни слышать что-либо о нем, чтобы ненароком не навести Харконненов на след сына убитого ими герцога.
Но манера игры, особенности звучания струн вызвали в памяти Поля образ ночного музыканта. Это был Чет Прыгун, командир федьакынов, начальник группы штурмовиков, охранявших Муад-Диба.
Мы в пустыне,  вспомнил Поль. Мы находимся в среднем эрге, вне пределов досягаемости харконненских патрулей. Я здесь для того, чтобы пройти по песку, подманить творило и без посторонней помощи взобраться на него и проехать верхом. После этого я буду считаться настоящим вольнаибом. 
Теперь он ощутил на поясе маульный дротомет, ай-клинок и почувствовал тишину, окружающую его со всех сторон.
Это была та особая предутренняя тишина, когда ночные птицы уже скрылись, а дневные обитатели пустыни еще не бросили вызов своему врагу — солнцу.
«Ты выйдешь при свете дня, чтобы Шай-Хулуд увидел тебя и понял, что ты его не боишься, — говорил ему Стилгар. — Не будем же торопить время и предадимся этой ночью сну».
Поль тихо сел, ощущая свободно висящий влагоджари и привыкая к темноте внутри палатки. Но как ни старался он двигаться бесшумно, Чейни услышала его.
Она заговорила из темноты — смутная тень в глубине влаготента:
— Еще не совсем рассвело, возлюбленный мой.
— Сихья, — радостно улыбнулся он ей в ответ.
— Ты называешь меня своей пустынной весной, но сегодня я буду для тебя шестом погонщика. Я — саяддина, присланная следить за соблюдением всех правил.
Он начал застегивать на себе влагоджари.
— Однажды ты процитировала мне слова из Китаб аль-Айбара. Ты сказала: «Женщина — это твое поле; так ступай же на свое поле и возделывай его».
— Я — мать твоего первенца, — согласилась Чейни.
Сквозь сумрак Поль видел, как она повторяет его движения, застегивая свой влагоджари для выхода в открытую пустыню.
— И все остальное тоже полагается тебе, — добавила она.
В ее голосе звучала любовь, и он мягко упрекнул ее:
— Саяддина-наблюдательница не должна ни о чем предупреждать испытуемого.
Она скользнула к нему и коснулась ладонью его щеки.
— Сегодня я и наблюдатель, и женщина,
— Тебе не следует пренебрегать одним долгом ради другого.
— Ждать — ужасно, но все же это не самое страшное, — сказала она. — Скоро я снова буду с тобой.
Он поцеловал ее ладонь, перед тем как накинуть на лицо клапан защитного костюма, потом повернулся и вскрыл входной герметик. Ворвавшийся внутрь воздух принес с собой свежесть; он еще не был совершенно сух, в нем чувствовалась предрассветная роса. Вместе с ним проник аромат предпряной массы, залежи которой они обнаружили на северо-востоке и по которой определили, что неподалеку должен быть творило.
Поль выбрался через узкое входное отверстие, встал на песок и потянулся, чтобы размять мышцы. Восточный край неба был чуть тронут едва уловимым жемчужно-зеленым светом. В полумраке вокруг него маячили тенты охраны — маленькие ложные дюны. Он увидел слева какое-то движение и понял, что они уже заметили его.
Они знали, с какой опасностью ему предстояло сегодня столкнуться. Каждый вольнаиб рано или поздно проходил через это испытание. Они предоставляли ему возможность побыть последние несколько мгновений в одиночестве, чтобы собраться с мыслями.
Сегодня это будет сделано,  сказал он себе,
Он подумал о могуществе, которое приобрел во времена погромов: старики посылали к нему своих сыновей, чтобы он научил их тайному искусству битвы, старики почтительно слушали его на совете и следовали его указаниям, а потом приходили к нему, чтобы воздать высшую хвалу вольнаибов: «Все было, как ты сказал, Муад-Диб».
Тем не менее самый слабый, самый последний из воинов-вольнаибов мог сделать то, что ему еще никогда не доводилось. И Поль знал, как страдает его авторитет от того, что все постоянно помнят об этом.
Он еще никогда не ездил верхом на твориле.
Да, вместе с другими он участвовал в учебных поездках, но никогда не делал этого самостоятельно. И пока он этого не сделает, он будет зависеть от других. Никакой настоящий вольнаиб не смирился бы с этим. И пока он не сделает этого сам, огромные южные просторы, даже те, что расположены на двадцать бил отсюда, останутся недоступными для него, если, конечно, он не прикажет, чтобы его доставили туда в паланкине, как путешествует Преподобная Мать или больные и раненые.
Он вспомнил о своей ночной борьбе с провидческим сознанием и усмотрел здесь сходство: если он одолеет творило, то укрепит свою власть, а если одолеет свое внутреннее зрение — укрепит способность повелевать. Но над тем и другим висела дымная пелена — Великая Смута, которая кипела во всей Вселенной.
Он мучался от того, что всякий раз воспринимал Вселенную по-разному, за точностью следовала неточность. Он видел это в каждый конкретный момент. Всякий раз, когда новое «сейчас»  рождалось на свет и оказывалось под давлением действительности, оно начинало жить собственной жизнью, обрастая неуловимо тонкими различиями. Но ужасное предназначение оставалось. Оставалось и общечеловеческое сознание. А за всем этим маячил призрак джихада, кровавый и страшный.
Чейни выбралась наружу и встала рядом. Она скрестила руки на груди и искоса поглядывала на него, как всегда делала, когда хотела определить его настроение.
— Расскажи мне еще про воды того мира, где ты родился, Узул, — попросила она.
Он понял, что она старается отвлечь его, снять с него напряжение перед смертельно опасным испытанием. Светало, и он заметил, что некоторые из его федьакынов начали сворачивать влаготенты.
— Лучше ты расскажи мне о сиче и о нашем сыне, — ответил он. — Ходит ли наш Лето за ручку с моей матерью?
— Ходит, и с Алей тоже. Он быстро растет. Он будет большим человеком.
— На что похож юг?
— Когда ты оседлаешь творило, то сможешь увидеть сам.
— Я хотел бы сначала увидеть его твоими глазами.
— Там очень одиноко.
Он прикоснулся к повязке-низони на ее лбу, там, где она выступала из-под капюшона.
— Почему ты не хочешь рассказать мне о сиче?
— Я уже рассказывала. Сич — очень унылое место, там нет наших мужчин. Там только работают. Мы трудимся на заводах и в гончарных мастерских. Кто-то ведь должен производить оружие, колышки, чтобы предсказывать погоду, пряности, чтобы давать взятки. Нужно укреплять дюны, засаживать их растениями, чтобы они оставались на месте. Нужно ткать ковры и ткани, заряжать аккумуляторы. Нужно учить детей, чтобы мощь нашего рода не иссякала.
— И во всем сиче нет ничего приятного?
— Приятно возиться с детьми. Мы соблюдаем обряды. У нас вполне достаточно пищи. Иногда одна из нас отправляется на север побыть со своим мужчиной. Жизнь не должна останавливаться.
— А моя сестра Аля — люди ее так и не приняли?
Чейни повернулась к нему в свете разгорающегося утра и буквально просверлила его взглядом.
— А об этом мы поговорим в другой раз, возлюбленный мой.
— Нет, сейчас.
— Тебе следует поберечь силы для испытания.
Он видел, что задел за живое, и услышал уклончивые нотки к ее голосе.
— Неизвестность рождает тревогу.
Наконец она кивнула:
— Непонимание… все еще есть. Из-за Алиной странности. Женщины боятся, что ребенок говорит немного больше, чем в младенческом возрасте можно бы… то есть о вещах, о которых полагается знать только взрослым. Они не понимают… какое изменение произошло с ней в материнской утробе… и сделало ее особенной.
— И возникают осложнения? — спросил Поль и подумал: В некоторых моих видениях с Алей возникали серьезные осложнения. 
Чейни посмотрела на расширяющуюся полосу рассвета.
— Группа женщин отправилась к Преподобной Матери. Они требовали, чтобы она изгнала демона из своей дочери. Они напомнили ей то, о чем говорится в старинных книгах: «Не потерпите ведьмы в народе вашем».
— И что им ответила моя мать?
— Она процитировала им закон и отослала прочь. Она сказала: «Если Аля навлекает на нас беду, то в этом виновата власть, которая чего-то не предусмотрела и не предотвратила». И постаралась объяснить, какие изменения произошли с Алей, когда та была у нее во чреве. Но женщины рассердились, потому что ничего не поняли. Уходя, они недовольно бормотали.
Из-за Али еще будут сложности,  подумал Поль.
Острые песчинки царапнули его по. лицу, там где оно было не прикрыто тканью. Пахнуло предпряной массой.
— Эль-сайяль, песчаный дождь, несет нам утро, — сказал он вслух.
Сквозь серый сумрак он смотрел на лежащую перед ним пустыню, мертвую и безжалостную, на равнодушные, бесконечные пески. В темном углу, на юге, ударила сухая полоса молнии — знак того, что буря всадила туда весь свой статический заряд. Спустя долгое время раздался глухой раскат грома.
— Вот голос, который украшает нашу землю, — промолвила Чейни.
Большинство его людей занимались сворачиванием тентов. От ближних дюн подходила охрана. Все вокруг пришло в плавное движение, предписанное древними книгами и не требующее никаких приказаний.
«Старайся отдавать как можно меньше приказов, — говорил ему отец… когда-то… очень давно. — Однажды приказав что-либо сделать, потом всегда придется приказывать это».
Вольнаибы знали это правило инстинктивно.
Водный надзиратель отряда начал произносить утреннее заклинание, добавляя к нему ритуальные слова о посвящении в дюнные всадники.
— Мир — это недостроенная хижина, — завывал он, и его причитания разносились далеко по дюнам. — Кто остановит Ангела Смерти? Что предначертал Шай-Хулуд, то сбудется.
Поль слушал, узнавая слова — так же начиналась песнь над телом павшего федьакына, с этими же словами бросались в бой его штурмовики.
Не насыпят ли и здесь кучу камней в память о том дне, когда отлетела еще одна душа?  спросил себя Поль. И каждый проходящий мимо вольнаиб будет добавлять еще один камень и думать о Муад-Дибе, который умер на этом месте. 
Он знал, что среди вариантов сегодняшнего дня был и этот, лежащий на одной из линий будущего, которые лучами расходились из точки его нынешнего положения во времени-пространстве. Обрывочные видения преследовали его. Чем больше он сопротивлялся своему ужасному предназначению, чем отчаяннее боролся против угрозы джихада, тем больший хаос вторгался в его предвидения. Будущее словно превратилось в стремительную реку, которая несется к огромному водопаду — яростному кипению вод, над которым не видно ничего, кроме завесы тумана и облаков.
— Сюда идет Стилгар, — сказала Чейни. — Теперь я должна отойти в сторону, возлюбленный мой. Теперь я буду только саяддиной, следящей за соблюдением ритуала, чтобы все точно отобразилось в наших летописях.
Она мгновение смотрела на него, и, казалось самообладание ее покинуло, но потом она снова взяла себя в руки.
— Когда это отойдет в прошлое, я сама приготовлю тебе завтрак, — добавила она и отвернулась.
Стилгар приближался к ним по мучнистому песку, поднимая ногами облачка мягкой пыли. Темные провалы его глаз, горящих неукротимым огнем, неотрывно смотрели на Поля. Черная борода блестела поверх защитного костюма влагоджари, его словно высеченные из камня щеки были изъедены ветром — как и его родные скалы.
Он нес знамя Поля — черно-зеленое полотнище с укрепленной на древке трубкой влагосборника, знамя, ставшее уже легендой среди вольнаибов. Поль не без гордости подумал: Я не могу сделать ни единого шага, чтобы это тут же не стало легендой. Теперь они подметят, как я расстался с Чейни, как поприветствовал Стилгара — все, что я сделаю сегодня. Останусь я в живых или умру — это станет легендой. Но мне нельзя умирать. Ибо тогда останется только легенда, и ничто не остановит джихад. 
Стилгар воткнул древко в песок рядом с Полем и опустил руки по швам. Взгляд синих на синем глаз оставался напряженным, но ровным. Поль подумал, что и его глаза уже начали принимать этот скрывающий все оттенок — следствие воздействия пряностей.
— Они лишили нас хаджа, — сказал Стилгар с подобающей ситуации торжественностью.
Поль, как учила его Чейни, ответил:
— Кто может лишить вольнаиба права ходить или ездить там, где ему вздумается?
— Я — наиб, — отозвался Стилгар, — меня не взять живым. Я — одна из ног треножника смерти, который сокрушит наших врагов.
Воцарилось молчание.
Поль бросил взгляд на других вольнаибов, столпившихся позади Стилгара. Они стояли неподвижно, каждый творил про себя молитву. И он подумал о том, что вольнаибы — народ, вся жизнь которого — непрерывное убийство, народ, все дни которого исполнены гнева и скорби, который никогда не помышлял ни о чем ином, кроме мечты, подаренной им Литом-Каинзом перед смертью.
— Где Господь, что ведет нас через пустыни и пропасти? — спросил Стилгар.
— Он всегда с нами, — торжественным хором отозвались вольнаибы.
Стилгар расправил плечи, подошел к Полю и понизил голос:
— Ну, помни, что я тебе говорил. Делай все просто и точно, ничего не выдумывай. У нас в народе ездят верхом на творилах с двенадцати лет. Ты более чем на шесть лет старше, и ты не рожден для нашей жизни. Так что не вздумай никого поразить своей смелостью. Мы и так знаем, что ты смелый. Все, что тебе нужно сделать, — это вызвать творило и проехать на нем верхом.
— Я запомню твои слова, — ответил Поль.
— Следи за своими действиями. Не осрами меня.
Стилгар вытащил из-под бурнуса пластиковый стержень в метр длиной. На одном конце он был заострен, а к другому концу была прикреплена пружинная хлопушка.
— Я сам сделал это било. Оно получилось хорошим. Возьми его.
Принимая било, Поль почувствовал тепло гладкого пластика.
— Твои крючья у Шишакли. Он отдаст их тебе, когда ты дойдешь вон до той дюны, — он указал направо. — Желаю тебе вызвать большое творило, Узул. Покажи нам, на что ты способен.
Поль отметил особые нотки в голосе Стилгара — наполовину положенные по обряду, наполовину выдающие дружескую озабоченность.
В это мгновение солнце словно выпрыгнуло из-за горизонта. На небе появился тот серебристо-голубоватый оттенок, который предупреждал, что день будет очень сухим и жарким даже для Аракиса.
— Наступило время горячего дня, — сказал Стилгар, и на этот раз в его голосе звучало только то, что полагалось по обряду. — Иди, Узул, оседлай творило и сверши путь по пескам как вождь людей.
Поль отдал честь своему знамени, заметив, что черно-зеленое полотнище безжизненно повисло — предрассветный ветер стих. Он повернулся к дюне, на которую указал ему Стилгар — грязно-коричневый склон с S-образным гребнем. Большая часть отряда уже двинулась в противоположном направлении, карабкаясь на дюну, за которой скрывался их лагерь.
Лишь одна закутанная в бурнус фигура все еще стояла на пути Поля: взводный командир федьакынов Шишакли. Сквозь щель между капюшоном и повязкой виднелась только узкая полоска его глаз.
Когда Поль подошел, Шишакли протянул ему два тонких хлыстоподобных стержня. Стержни были длиной около полутора метров, один конец был шершавым, чтобы удобнее держать, другой заканчивался металло-пластиковыми крючьями.
Поль взял их левой рукой, как полагалось по обряду,
— Это мои крючья, — хрипловатым голосом сказал Шишакли. — Они никогда не подводили.
Поль кивнул, блюдя требуемое молчание, и пошел дальше по склону дюны. Поднявшись на гребень, он оглянулся назад и увидел своих людей, которые сбились вместе и в развевающихся бурнусах напоминали рой насекомых. Теперь он одиноко стоял на песчаном гребне, и перед ним расстилался горизонт — ничего, кроме плоского и неподвижного горизонта. Стилгар выбрал хорошую дюну — она была выше соседних и давала хороший обзор.
Поль наклонился и воткнул било глубоко в песок с наветренной стороны, там, где он был плотнее и обеспечивал большую гулкость. Потом он немного помешкал, прокручивая в голове все, чему его учили, просматривая те пути жизни и смерти, на распутье которых сейчас оказался.
Как только он откинет защелку, било заведет свой призывный гул. Его услышит и поспешит сюда через пески гигантский песчаный червь — творило. Поль знал, что с помощью хлыстообразных крючков он сможет вскарабкаться на высокую изогнутую спину червя. И пока передний край кольцеобразного сегмента будет оставаться открытым, колючий песок будет проникать внутрь его чувствительного тела и чудовище не сможет нырнуть в песчаные глубины. Оно будет влачить свое гигантское тело так, чтобы держать открытый сегмент как можно дальше от песка.
Я — дюнный всадник,  сказал себе Поль.
Он мельком взглянул на крючья в левой руке и подумал, что стоит ему только потянуть ими вдоль огромной спины, и чудовище повернет туда, куда ему нужно. Он уже видел, как это делалось. Ему помогли взобраться на спину червя во время короткой учебной поездки. Пойманный червь будет нестись, пока не выбьется из сил и не останется лежать на песке. Тогда придется призывать нового червя.
Поль знал, что когда он пройдет испытание, его сочтут способным совершить путешествие длиной в двадцать бил к югу, чтобы отдохнуть и восстановить силы, — туда, где женщины с детьми скрываются от погромов среди новых пальмовых насаждений в сичах-убежищах.
Он поднял голову и посмотрел в сторону юга, подумав, что вызванный из дикого эрга червь есть величина неизвестная, и поэтому для того, кто его вызывает, исход испытания тоже всегда будет неизвестной величиной.
«Ты должен очень внимательно подготовиться к встрече, — учил его Стилгар. — Ты должен стоять достаточно близко, чтобы вскарабкаться на него, но и не слишком близко, чтобы он не смог тебя проглотить».
С внезапной решимостью Поль отпустил защелку. Лопасть начала качаться и издавать свое призывное «бум… бум… бум».
Он выпрямился и оглядел горизонт, вспоминая слова Стилгара: «Тщательно следи за линией приближения. И все время прислушивайся. Ты можешь услышать его до того, как увидишь».
В мозгу всплыли предостережения Чейни, которые она нашептывала этой ночью, терзаемая страхом за него: «Если ты встал на пути творила, нужно оставаться совершенно неподвижным. Вообрази себя горсткой песка. Спрячься под плащом и всем своим существом ощути себя маленькой дюной».
Поль медленно скользил взглядом по горизонту, вслушивался, искал знаки, о которых ему рассказывали.
Оно пришло с юго-востока — далекое шипение, шепот песка. Наконец он заметил вдали контур следа чудовища на фоне рассвета и подумал, что никогда прежде не видел такого огромного творила, даже не слышал ни о чем подобном. Казалось, он был более полутора верст в длину, и песчаная волна, гребнем вздымающаяся перед его головой, походила на гору.
Такого я не видел ни в видениях, ни в жизни,  предостерег себя Поль. Он поспешил встать на пути чудовища, чтобы успеть изготовиться, и полностью сосредоточился на задаче, которая стояла перед ним в эту минуту.

~ ~ ~

«Держи в своих руках выпуск денег и суд — остальное можешь предоставить черни». Так советует вам Падишах-Император. Еще он говорит: «Если тебе нужна прибыль, умей управлять». В этих словах есть зерно истины, но я спрашиваю себя: «Что такое чернь и кем нужно управлять?»
Секретное послание Муад-Диба Великой Ассамблее.
Принцесса Ирулан, «Пробуждение Аракиса».

Испытание Поля на дюнного всадника может начаться в любую минуту. Они стараются скрыть это от меня, но ведь это очевидно!  вдруг подумала Джессика. И Чейни отбыла с каким-то таинственным поручением. 
Она сидела в комнате отдыха, пользуясь мгновениями передышки между ночными занятиями в учебных классах. Комната была очень уютной, хотя не такой просторной, как та, что так нравилась ей в сиче Табр, откуда им пришлось уйти, скрываясь от погромов. И все же здесь были толстые ковры на полу, мягкие подушки, низкий кофейный столик, стоящий тут же, под рукой, многоцветные портьеры на стенах и мягкий свет желтых поплавковых ламп над головой. В комнате стоял отчетливый кислый запах вольнаибского жилища, который теперь был для нее прочно связан с ощущением безопасности.
Но она знала, что ей никогда не преодолеть сознание чуждости этого мира. Ковры и портьеры — всего лишь попытка спрятаться от этого чувства.
В комнату отдыха проникли слабые звуки: позвякивания, гудение, хлопки. Джессика знала, что это празднование рождения нового человека, вероятно у Субайи. Та как раз должна рожать. И она знала, что довольно скоро увидит младенца — синеглазого ангелочка принесут Преподобной Матери для благословения. Еще она знала, что ее дочь Аля будет на церемонии и доложит ей обо всем.
Время ночной молитвы еще не наступило. Они не начнут праздновать рождение до того часа, когда полагается оплакивать погибших на Доритрине, Бела Тигойзе, Россаке и Хармонтепе.
Джессика вздохнула. Она понимала, что старается отвлечься от мыслей о сыне и тех опасностях, которые его подстерегают: ямы-ловушки с ядовитыми колючками, харконненские налетчики (хотя их стало значительно меньше после того, как вольнаибы, обученные Полем, начали вовсю собирать с них дань махолетами и вездеходами) и то, что всегда угрожает человеку в пустыне — творила, жажда и песчаные бури.
Она подумала, что хорошо бы приказать принести чашечку кофе и одновременно ей пришла мысль о том, насколько парадоксальную жизнь ведут вольнаибы: в своих пещерах-сичах они живут гораздо комфортабельнее пеонов из долин, тогда как совершая хаджр по открытой пустыне, они выносят такие тяготы, которые харконненским батракам и не снились. Чья-то смуглая рука раздвинула портьеры рядом с ней, поставила на низенький столик чашку и исчезла. От чашки поднимался аромат пряного кофе.
Подношение с праздника рождения,  подумала Джессика.
Она взяла чашку и отхлебнула кофе, улыбнувшись про себя. В каком другом обществе нашей Вселенной человек моего положения мог бы принять напиток неизвестно из чьих рук и при этом ничего не бояться? Правда, я могла бы изменить формулу любого яда еще до того, как он успел повредить мне, но ведь подносивший кофе не знал об этом. 
Она осушила чашку и почувствовала, как ее содержимое, вкусное и горячее, прибавило ей сил.
И она снова подивилась — в каком другом обществе с ней бы обращались столь тактично и бережно: человек появился только затем, чтобы поднести свой дар, и не стал докучать ей излишними церемониями. В подношении чувствовались уважение и любовь и лишь крохотная примесь страха.
И еще одно показалось ей любопытным: стоило ей только подумать о кофе, и он сразу же появился. Она знала, что тут не было никакой телепатии. Это было тау — общее «я» всех живущих в одном сиче, как бы компенсация за состояние легкого отравления пряной пищей, которую они разделяли. Огромное население сича, конечно же, никогда не могло надеяться на то просветление, которое давали пряности ей, оно просто не было ни выучено, ни подготовлено для этого. Мозг простых людей отвергал все, что не мог представить или понять. Тем не менее они обладали способностью чувствовать и реагировать как единый организм.
Мысль о случайном совпадении никогда не могла прийти им в голову.
Прошел ли Поль испытание в песках или нет?  спросила она себя. Он способный мальчик, но даже с самым способным может случиться что-нибудь непредвиденное. 
Ожидание.
Это ужасно. Ждать можно долго, но наступает момент, когда ты уже не в силах справляться с ужасом ожидания. 
С каким только ожиданием ни приходилось им сталкиваться!
Мы здесь уже больше двух лет,  думала она, и пройдет еще по крайней мере вдвое больше, прежде чем мы осмелимся помыслить об избавлении Аракиса от харконненского ставленника — Мудира Нахья, Зверя-Раббана. 
— Преподобная Мать?
Голос из-за портьер, закрывавших дверь в ее комнату, принадлежал Харе — женщине из окружения Поля.
— Да, Хара.
Занавески раздвинулись, и Хара проскользнула внутрь. На ней были сандалии, какие носили внутри сича; желтая ткань, обмотанная вокруг тела, оставляла руки обнаженными почти до плеч. Черные волосы, разделенные на прямой пробор, маслянисто поблескивали и походили на два крыла большого жука. Резкие, почти хищные черты выдавали озабоченность.
Вслед за Харой вошла Аля, девочка примерно двух лет.
Взглянув на дочь, Джессика, как всегда, подумала о ее сходстве с Полем в этом возрасте — те же широко раскрытые глаза, серьезно отвечающие на ее вопрошающий взгляд, те же темные волосы и жесткая линия рта. Но, несомненно, были и тонкие отличия, и именно они придавали девочке так беспокоившую взрослых странность. Ребенок, почти младенец, вел себя со спокойствием и собранностью, не свойственными ее возрасту. Взрослых потрясало, когда она вдруг начинала смеяться при их разговорах, услышав тонкие намеки на отношения между мужчиной и женщиной. Их потрясало, когда, прислушавшись к ее забавно шепелявым словам, произносимым маленьким ротиком, они находили в них глубокий смысл, который мог исходить только из жизненного опыта, никак невозможного у двухлетней крошки.
Хара, раздраженно вздохнув, опустилась на подушку и хмуро посмотрела на девочку.
— Аля, — поманила к себе дочь Джессика.
Та подошла, уселась на подушку возле матери и крепко взяла ее за руку. От соприкосновения их тел тут же включилось общее сознание, которое возникло у них еще до рождения Али. Речь шла не об общих мыслях, хотя, если они соприкасались в ту минуту, когда Джессика изменяла пряный яд для какой-нибудь церемонии, случалось и такое. Это было нечто большее — непосредственное восприятие другой живой искры, острое и пронзительное, восприятие на уровне симпатической нервной системы, делавшее их в эмоциональном смысле одним целым.
Джессика заговорила с Харой, следуя правилам обращения к человеку из окружения ее сына:
— Субак уль кухар, Хара. В добром ли здравии встречает тебя эта ночь?
Соблюдая те же предписываемые традицией правила, та ответила:
— Субак ун нар. Я в добром здравии.
Слова прозвучали почти без всякого выражения. И Хара снова вздохнула.
Джессика почувствовала, что Алю это забавляет.
— Ганима моего брата дуется на меня, — прошепелявила девочка.
Джессика отметила слово, которое она употребила для Хары — ганима. На выразительном языке вольнаибов оно обозначало «нечто, добытое в бою», а произнесенное с определенной интонацией еще и «непригодное больше для использования по своему первоначальному назначению». Например, наконечник копья, который подвесили как украшение.
Хара окрысилась:
— Нечего меня оскорблять, дитя. Я знаю свое место.
— Что ты натворила на сей раз, Аля? — спросила Джессика.
За нее ответила Хара:
— Она не только отказалась сегодня играть с другими детьми, она вторглась туда…
— Я спряталась за занавесками и смотрела, как Субайя рожает ребеночка, — вмешалась Аля. — Мальчика. Он так плакал, так плакал. Очень здоровые легкие. Когда он достаточно выплакался…
— Она вылезла и прикоснулась к нему, — продолжила Хара. — И он сразу перестал плакать. Всем известно, что вольнаиб, если он родился в сиче, должен выкричаться при рождении, потому что больше ему уже никогда не разрешат кричать, чтобы не выдать нас во время хаджа.
— Он достаточно выплакался. Я только хотела почувствовать его искру, его жизнь. Вот и все. А когда он почувствовал меня, он не захотел больше плакать.
— Просто среди людей опять пойдут разговоры, — сказала Хара.
— Мальчик Субайи здоров? — спросила Джессика. Она видела, что что-то глубоко беспокоит Хару, и гадала, что бы это могло быть.
— Здоров так, как только может пожелать любая мать. Они знают, что Аля не причинила ему вреда. Они даже почти не возражали против того, что она к нему прикоснулась. Он угомонился и был совершенно счастлив. Но дело в том… — Хара пожала плечами.
— Дело в странности моей дочери, да? В том, что она говорит о вещах, которые ей не по возрасту и о которых дети в ее годы знать не могут — о далеком прошлом.
— Откуда она может знать, каким был ребенок на Беле Тигойзе? — резко спросила Хара.
— Но он правда такой! Сын Субайи как две капли воды похож на мальчика, которого Мита родила перед Расставанием.
— Аля! — воскликнула Джессика. — Я ведь тебя предупреждала.
— Но, мама, я сама видела, и это правда…
Джессика покачала головой, видя смятение на лице Хары. Кого я произвела на свет?  спросила она себя. Дочь, которая от рождения знает все, что знаю я… и даже больше: ей открыты все знания из коридоров прежней Преподобной Матери, живущей теперь во мне. 
Дело не только в том, что она говорит, — продолжала Хара, — но и в том, чем она занимается: как она сидит, как смотрит на скалы, как шевелит какой-нибудь одной мышцей на щеке или на тыльной стороне мизинца…
— Это бен-джессеритская выучка, ты ведь сама знаешь, Хара. Разве у моей дочери не может быть наследственных качеств?
— Преподобная Мать, тебе известно, что меня ее странности не занимают. Но люди и их разговоры! Я чувствую здесь опасность. Они говорят, будто твоя дочь — демон, что другие дети отказываются с ней играть, что она…
— У нее очень мало общего с другими детьми, но она не демон. Она просто…
— Конечно нет!
Джессика изумилась пылкому восклицанию Хары и взглянула на Алю. Ребенок казался полностью погруженным в свои мысли, от него исходило ощущение… ожидания. Она перевела глаза на Хару.
— Я отношусь к тебе с почтением, как к человеку из дома моего сына, — начала Джессика и почувствовала, как рука Али шевельнулась в ее руке. — Можешь открыто говорить со мной обо всем, что тебя беспокоит.
— Я недолго еще буду оставаться в доме твоего сына. До сих пор я ждала ради моих сыновей, ради особой выучки, которую они получают как дети Узула. Сама я могла бы им дать слишком мало с того времени, как стало известно, что я не делю ложе с твоим сыном.
И снова Аля пошевелилась, тепло и сонно.
— Ну и что с того, ты могла бы стать для моего сына хорошей спутницей, — сказала Джессика и добавила про себя, потому что подобные мысли неотвязно преследовали и ее саму: Спутницей… но не женой.  И затем ее мысли скользнули к главному, самому больному месту: к разговорам, которые велись в сиче про ее сына и про то, что его связь с Чейни сделалась постоянной — иначе говоря, браком.
Я люблю Чейни,  думала она, но при этом напоминала себе, что, когда речь идет об особах королевской крови, любовь должна отступить в сторону. Ибо в вопросах брака особы королевской крови руководствуются совсем другими соображениями.
— Ты думаешь, я не знаю, какие планы ты строишь для своего сына? — спросила Хара.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты хочешь объединить все племена под Ним. 
— Это плохо?
— Я вижу грозящие ему опасности… и одна из них — Аля.
Аля примостилась поближе к матери, открыла глаза и изучающе оглядела Хару.
— Я наблюдала за вами, когда вы бываете вместе, за тем, как вы прикасаетесь друг к другу. Аля — почти моя плоть, потому что она сестра того, кто мне почти брат. Я наблюдала за ней и охраняла ее с той поры, когда она была совсем крошкой, со времен той раззьи, когда мы бежали сюда. Я на многое насмотрелась.
Джессика кивнула, чувствуя, как в сидящей рядом дочери начинает нарастать беспокойство.
— Ты знаешь, что я имею в виду. То, что она знает обо всем еще до того, как с ней заговорят. Какой еще ребенок в ее возрасте так понимает водную дисциплину? У какого другого ребенка первыми словами к няньке были: «Я люблю тебя, Хара»?
Хара в упор уставилась на Алю.
— Почему, ты думаешь, я сношу все ее оскорбления? Я знаю, что они не со зла.
Аля подняла глаза на мать.
— Да, у меня есть способности к рассуждению, Преподобная Мать. Я могла бы стать саяддиной. То, что я видела, я видела.
— Хара… — Джессика пожала плечами. — Не знаю, что тебе и сказать.
И она удивилась самой себе, хотя и сказала чистую правду.
Аля потянулась и расправила плечики. Джессика почувствовала, что ожидание кончилось, что новое чувство основано на решимости и грусти.
— Мы ошиблись, — сказала Аля. — И теперь мы нуждаемся в Харе.
— Все произошло во время обряда приношения семени, — продолжала Хара, — когда ты, Преподобная Мать, изменяла Воду Жизни, когда Аля жила внутри тебя еще нерожденная.
Нуждаемся в Харе?  недоумевала Джессика.
— Кто еще сможет говорить с людьми и научить их понимать меня? — спросила Аля.
— Ты хочешь, чтобы она что-то сделала?
— Она сама знает, что делать.
— Я расскажу им правду, — сказала Хара. Ее лицо внезапно стало постаревшим и печальным, по оливкового цвета коже пролегли морщины, черты лица заострились, делая ее похожей на ведьму. — Я расскажу им, что Аля только притворяется, будто она маленькая девочка, что на самом деле она никогда не была маленькой девочкой.
Аля затрясла головой. По ее щекам побежали слезы, и Джессика так явственно почувствовала волну горя, исходящую от дочери, словно это было ее собственное чувство.
— Я знаю, что я выродок, — прошептала Аля. Это по-взрослому сделанное обобщение прозвучало из уст ребенка как подтверждение горькой истины.
— Ты не выродок! — крикнула Хара. — Кто посмел сказать, что ты выродок?
И Джессика снова изумилась неистовству, с которым Хара защищала девочку. Она видела, что Аля сделала правильный вывод — они действительно нуждались в Харе. Люди поймут ее — и ее слова, и ее чувства, ибо теперь стало очевидно, что она любит Алю как собственное дитя.
— Кто это говорил? — повторила Хара.
— Никто.
Аля вытерла слезы уголком просторной абы матери. Потом расправила ткань там, где она замялась и намокла.
— Тогда не говори так, — приказала Хара.
— Да, Хара.
— А теперь, — сказала вольнаибка, — расскажи мне, на что это было похоже, чтобы я пересказала остальным. Расскажи мне, что случилось тогда с тобой.
Аля проглотила комок в горле и подняла глаза на мать.
Джессика кивнула.
— Однажды я проснулась, — начала девочка. — Это было очень похоже на пробуждение ото сна, только я не могла вспомнить, чтобы я засыпала. Я находилась в теплом и темном месте. И я испугалась.
Вслушиваясь в шепелявящий голосок дочери, Джессика вспоминала тот день в огромной пещере.
— Я испугалась и попробовала убежать, но бежать было некуда. Потом я увидела искру… но не просто увидела. Искра находилась там, рядом со мной, и я различала все ее чувства. Она утешала меня, баюкала, говорила, что все будет хорошо. Это была моя мать.
Хара потерла глаза и поощрительно улыбнулась. Но глаза вольнаибки горели такой напряженной и дикой страстью, словно они тоже вслушивались в рассказ девочки.
И Джессика подумала: Как же мало мы в действительности знаем о том, что думает это существо; о том, какой у нее опыт, знания, кто ее предки, 
— И когда я перестала бояться и успокоилась, — продолжала Аля, — к нам присоединилась еще одна искра… и тут-то все и произошло. Той, другой искрой была старая Преподобная Мать. Она… обменивалась жизнью с моей матерью… обменивалась всем… и я была с ними, видела… видела все, А когда все закончилось, я уже стала ими, и всеми другими, и самой собой… я потом долго-долго отыскивала самое себя. Там было столько других!
— Это было жестоко, — сказала Джессика. — Человеческое сознание не должно пробуждаться таким образом. Чудо, что ты еще сумела выдержать все, что случилось с тобой.
— Мне ничего больше не оставалось. Я не знала, как мне отказаться и куда спрятать мое сознание… как скрыться… от всего, что происходит… от всего…
— Мы не знали, — прошептала Хара. — Когда мы подносили твоей матери Воду Жизни, мы не знали, что ты уже существуешь внутри нее.
— Не горюй, Хара. Я об этом ничуть не жалею. В конце концов, здесь даже есть чему радоваться: я — Преподобная Мать. У племени две Пре…
Аля вдруг умолкла и наклонила голову, прислушиваясь.
Сидевшая на пятках Хара откинулась назад, на подушку, и пристально посмотрела сначала на девочку, а потом на мать.
— Ты что-то слышишь? — спросила Джессика.
— Ш-ш-ш-ш, — ответила Аля.
Из-за портьер, отделявших их от коридоров сича, послышался отдаленный ритмичный напев. Он становился громче, и теперь можно было различить отдельные звуки; «Йа! Йа! Йаум! Йа! Йа! Йаум! Му зайн валлах! Йа! Йа! Йаум! Му зайн валлах!»
Поющие миновали наружные двери, и их голоса гулко зазвучали во внутренних помещениях. Звуки медленно стихли.
Когда они достаточно отдалились, Джессика начала произносить положенные ритуальные слова. В ее голосе зазвучала грусть:
— На Бела Тигойзе был Рамадан и Апрель.
— Моя семья сидела вокруг фонтана у себя во дворике, — подхватила Хара. — От струек воды воздух был напоен влагой. Там росло апельсиновое дерево, полное плодов, круглых и сочных — только протяни руку. Там стояли корзины с миш-мишем, там были баклавы и кувшины с кислым молоком — все это вкусно и хорошо для еды. В наших садах, в наших стадах — всюду был мир, мир по всей земле.
— Жизнь была преисполнена счастьем, пока не пришли захватчики, — продолжила Аля.
— Кровь леденела в жилах от воплей наших братьев, — сказала Джессика. И она почувствовала, как на нее нахлынули воспоминания всех тех, чье прошлое она теперь разделяла.
— «Ла-ла-ла», — плакали женщины, — произнесла Хара.
— Захватчики пронеслись через муштамаль и накинулись на нас, а с их ножей, отнявших жизнь у наших мужчин, капала кровь.
Молчание воцарилось среди них, так же как оно воцарилось и во всех остальных помещениях сича, молчание, во время которого они вспоминали свое горе, чтобы память о нем была всегда свежей.
Наконец Хара произнесла завершающую фразу, вложив в свои слова такую ярость, какой Джессика никогда в них прежде не слышала.
— Мы никогда не простим и никогда не забудем!
В многозначительной тишине, последовавшей за ее словами, они услышали перешептывание людей, шуршание множества бурнусов. Джессика почувствовала, что за портьерами, отгораживающими комнату, кто-то стоит.
— Преподобная Мать?
Голос был женский, и Джессика узнала его: он принадлежал Тартаре, одной из жен Стилгара.
— В чем дело, Тартара?
— Неприятности, Преподобная Мать.
От внезапного страха за Поля у Джессики сжалось сердце.
— Поль… — прошептала она.
Тартара раздвинула портьеры и шагнула внутрь. Джессика успела мельком заметить группу людей, столпившихся во внешней комнате, за портьерами. Она посмотрела на Тартару — маленькую, смуглую женщину в красно-черном бурнусе, с совершенно синими глазами, которые она с привычной почтительностью не отводила от лица Джессики, крохотным носиком, который она морщила, чтобы скрыть шрамы от носовых фильтров.
— В чем дело? — резко повторила Джессика.
— Из песков пришла весть. Узул встречается с творилом… испытание назначено на сегодня. Наши юноши говорят, что он, конечно, выдержит его, значит, к наступлению ночи он уже станет дюнным всадником. Все юноши решили отправиться на раззью. Они сделают на севере набег и встретят там Узула. Они затевают большой скандал. Они сказали, что заставят его бросить вызов Стилгару и стать вождем.
Собирание воды, укрепление дюн, медленное, но верное изменение мира — этого им уже недостаточно,  подумала Джессика. Небольшие набеги, набеги наверняка — этого больше недостаточно, после того как мы с Нолем обучили их. Они почувствовали свою силу. Они хотят сражаться. 
Тартара переступила с ноги на ногу и кашлянула.
Мы понимаем важность осмотрительности и терпения, но в этом и главная причина нашей нерешительности. Мы знаем, какой вред может нанести слишком долгое ожидание. Если оно чересчур затянется, мы потеряем ощущение стоящей перед нами цели. 
— Юноши говорят, что, если Узул не вызовет Стилгара, значит, он трус.
Тартара опустила глаза.
— Вот, значит, как, — пробормотала Джессика и подумала: Я предвидела, что это произойдет. И Стилгар тоже. 
Тартара снова откашлялась,
— Даже мой брат Шоаб так говорит. Они хотят не оставить Узулу никакого выбора.
Вот и произошло. И теперь Поль должен справиться сам. Преподобная Мать не осмелится вмешиваться в борьбу за власть. 
Аля высвободила свою ручку из руки матери и сказала:
— Я пойду с Тартарой и послушаю, что говорят эти юноши. Возможно, это что-нибудь даст.
Джессика встретилась глазами со взглядом Тартары, но обратилась к Але:
— Хорошо, ступай. И доложишь мне обо всем как можно скорее.
— Мы не хотим, чтобы это случилось, Преподобная Мать, — сказала Тартара.
— Не хотим, — согласилась Джессика. — Роду нужны все его силы, — она посмотрела на Хару: — Ты пойдешь с ними?
Хара ответила на непрозвучавшую часть вопроса:
— Тартара не допустит, чтобы Але причинили вред. Она знает, что скоро мы обе, и я и она, будем женами одного мужчины. Мы уже все с ней обговорили. — Хара подняла глаза на Тартару, потом на Джессику. — Мы понимаем друг друга.
Тартара протянула Але руку:
— Нам нужно спешить. Юноши скоро отправляются в путь.
Они раздвинули портьеры; рука ребенка лежала в маленькой женской руке, но, казалось, что ребенок здесь старший.
— Если Поль-Муад-Диб убьет Стилгара, это не пойдет на пользу племени, — сказала Хара. — В прежние времена мы не знали другого способа смены вождей, но сейчас времена изменились.
— Они изменились и для тебя тоже, — заметила Джессика.
— Не думай, что я сомневаюсь в исходе их поединка. Узул не может не победить.
— Это я и имела в виду.
— Ты думаешь, что тут задеты мои личные чувства, — Хара покачала головой, и водные бирки звякнули на ее шее. — Как ты ошибаешься! Может, ты думаешь, что я сожалею, что Узул не выбрал меня, что я ревную к Чейни?
— Ты сама можешь сделать свой выбор, как захочешь.
— Мне жаль Чейни, — продолжала Хара.
Джессика насторожилась:
— Что ты имеешь в виду?
— Я знаю, что ты думаешь про Чейни. Ты думаешь, что она не может быть женой для твоего сына.
Джессика откинулась назад, расслабилась на подушках и пожала плечами.
— Возможно.
— Может быть, ты и права. Но даже если так, у тебя есть союзник, о котором ты не догадываешься: сама Чейни. Она хочет только, чтобы Ему  было лучше.
Джессика проглотила внезапно застрявший в горле ком.
— Чейни мне очень дорога. Она могла бы…
— У тебя очень грязные ковры, — оборвала ее Хара. Она скользнула взглядом по полу, отводя глаза от Джессики. — Столько народу здесь все время топчется. Тебе надо бы приказать, чтобы их чистили почаще.

~ ~ ~

Политические игры внутри ортодоксальной религии неизбежны. Борьба за власть присутствует в обучении, воспитании и распорядке жизни ортодоксальной общины. Оказываясь под таким давлением, лидеры подобной общины неизбежно сталкиваются с внутренне присущей ей проблемой: либо лицемерить и идти на уступки, чтобы сохранить власть, либо быть готовыми пожертвовать собой ради ортодоксальных идей.
Принцесса Ирулан, «Муад-Диб. Взгляды на религию».

Поль поджидал на песке, находясь вне линии приближения гигантского червя. Я не должен ждать, словно контрабандист — нетерпеливо подпрыгивая на Месте,  напоминал он себе. Я должен стать частью пустыни. 
До появления чудовища оставалось всего несколько минут; утро заполнилось скрежещущим шипением. Огромные зубы в круглой, как пещера, пасти выдвинулись, точно лепестки небывалого цветка. Воздух насытился пряным запахом.
Защитный влагоджари ладно сидел на Поле, и он только чуть-чуть чувствовал носовые фильтры и респираторную повязку. Уроки Стилгара, многочасовые, до боли, стояния на песке, сейчас вытеснили все остальное.
«На каком расстоянии от творила ты должен стоять на крупном песке?» — спрашивал Стилгар.
И Поль давал правильный ответ:
«Полметра на каждый метр диаметра творила».
«Почему?»
«Чтобы меня не засосал осыпающийся песок и чтобы успеть добежать и прыгнуть на него».
«До сих пор ты ездил только на маленьких особях, которых мы выводим для семени и для Воды Жизни. Но во время испытания ты призываешь дикое творило, старожила пустыни. Ты должен будешь оказать ему надлежащее уважение».
Вот уже гудение била стало почти неслышным за грохотом приближающегося червя. Поль глубоко вздохнул, даже через фильтры чувствуя горьковатый запах песка. Дикий творило, старожил пустыни, почти навис над ним. Торчащие над поверхностью сегменты поднимали песчаную волну высотой примерно ему до колен.
Ну, зверюга, давай,  думал он. Давай. Ты услышал мой зов. Давай, давай. 
Песчаная волна подняла его. В лицо ударила пыль. Он потверже уперся ногами в песок, весь мир сузился до пыльной клубящейся песчаной стены и разбитой на сегменты отвесной скалы перед ним, на которой резко выделялись линии колец.
Поль поднял крючья, оглядел их и наклонился. Почувствовал, как они подрагивают в руках. Потом прыгнул вверх, упер ноги в отвесную стену и откинулся на коротко звякнувших крючьях. Этот момент и был подлинным испытанием: если он правильно всадил крючья в переднюю кромку кольцевого сегмента и сегмент открылся, то червь не станет перекатываться, пытаясь сокрушить его.
Червь замедлил ход. Он проскользил мимо била, и оно стихло. Он начал медленно перекатываться — вверх, стараясь поднять эти раздражающие его колючки как можно выше, чтобы песок не попал на мягкие ткани под открытым сегментом.
Поль очутился высоко над песком верхом на черве. Его охватило восторженное чувство — чувство императора, озирающего подвластный ему мир. Он подавил в себе внезапное желание выкинуть какой-нибудь фортель, закрутить червя в разные стороны, показать всем свою удаль.
Внезапно он понял, почему Стилгар предостерегал его и рассказывал про отчаянных юнцов, которые начинали танцевать на спине у творила, сходить с ума, стоять на голове, вытаскивать свои крючья и вновь всаживать их, пока червь не перевернулся обратно.

Оставив один крюк на месте, Поль вытащил второй и всадил его чуть пониже. Убедившись, что крюк сидит надежно, он вытащил первый и принялся таким образом спускаться по круглому боку. Червь начал перекатываться и, перекатываясь, поворачивал в сторону мучнистого песка, где поджидали Поля остальные.
Поль смотрел, как они карабкаются наверх с помощью крючьев, стараясь не задеть за чувствительные края кольца. Вот они оказались на самом верху и выстроились в три ряда позади него, опираясь на крючья.
Стилгар протиснулся через их ряды, проверил положение стержней и взглянул в улыбающееся лицо Поля.
— Ну что, справился? — громко заговорил он, стараясь перекричать шум от движения червя. — Так ты себе это представлял? Справился? — он выпрямился. — А теперь я тебе скажу, что работу ты сделал не первый сорт. У нас двенадцатилетние пацаны управляются ловчее тебя. Слева от того места, где ты ждал, был барабанный песок. Если бы червь слегка свернул, то ты бы попался.
Улыбка сбежала с лица Поля.
— Я видел барабанный песок.
— Тогда почему ты не дал кому-нибудь знак встать на страховочную позицию? Такие вещи полагается делать даже во время испытания.
Поль проглотил комок в горле и повернулся лицом к ветру, поднявшемуся от их движения.
— Ты думаешь, я плохо поступаю, что говорю тебе об этом сейчас? Но это мой долг. Ты для меня один из моих бойцов. Если бы ты вылетел на барабанный песок, червь повернул бы прямо на тебя.
Поль злился, но понимал, что Стилгар говорит правду. Потребовалась долгая пауза и вся полученная им у матери выучка, чтобы успокоиться.
— Прошу прощения, — произнес он. — Этого больше не повторится.
— В сложной ситуации всегда имей за спиной дублера, кого-нибудь, кто мог бы отвлечь на себя червя. Помни, что мы работаем вместе. Только так мы можем чувствовать себя уверенно. Мы работаем вместе, а?
Он похлопал Поля по плечу.
— Вместе, — согласился Поль.
— А теперь, — сказал Стилгар, и его голос зазвучал жестко, — покажи мне, как ты умеешь управлять червем. На какой стороне мы сейчас?
Поль бросил взгляд на чешуйчатую поверхность кольца, на котором они стояли, отметил характер и размеры чешуек, то, что справа они становятся крупнее, а слева — мельче. Он знал, что каждому червю свойственно двигаться на одном боку чаще, чем на другом. Когда червь становится старше, он начинает ползать на этом боку почти постоянно. Нижние чешуйки становятся больше, массивнее, глаже. Про взрослого червя можно сказать, какие чешуйки у него верхние.
Перемещая крючья, Поль стал передвигаться влево. Он немного спустился вдоль открытого сегмента, чтобы заставить червя, перекручиваясь, оставаться на прежнем курсе. Потом он выделил из заднего ряда двух рулевых и жестом приказал им занять места впереди себя.
— Ах, хай-й-й-йо! — издал он традиционный крик. Левый рулевой приоткрыл свой сегмент.
Описывая величественный круг, червь начал поворачивать, чтобы защитить открытый участок своего тела. Когда круг был очерчен и червь устремился в противоположную сторону, на юг, Поль закричал:
— Джейрат!
Рулевой отпустил крюк. Творило несся теперь прямо.
— Отлично, Поль-Муад-Диб, — сказал Стилгар. — Когда ты хорошенько набьешь руку, то, может, станешь неплохим всадником.
Поль нахмурился, думая про себя: Разве не я первым забрался сюда? 
Позади неожиданно послышался смех. Вольнаибы хором запели, и имя Поля взлетело высоко в небо.
— Муад-Диб! Муад-Диб! Муад-Диб! Муад-Диб!
Издалека, с самого хвоста червя, Поль услышал звонкие удары — погонщики нахлестывали дальние сегменты. Червь стал набирать скорость. Бурнусы вольнаибов захлопали на ветру. Скрежет песка усилился.
Поль оглянулся и отыскал среди стоявших сзади людей лицо Чейни. Он говорил со Стилгаром, но смотрел на нее:
— Теперь я дюнный всадник, а, Стилгар?
— Халь йаум! Сегодня ты дюнный всадник!
— Значит, я могу выбирать курс?
— Значит, так.
— И я вольнаиб, который сегодня родился здесь, в эрге Хаббанья! До сегодняшнего дня я еще не жил. До сегодняшнего дня я оставался ребенком.
— Не совсем ребенком, — ответил Стилгар и плотнее затянул капюшон, раздуваемый ветром.
— Но мой мир был закупорен пробкой, а сегодня эта пробка вылетела.
— Пробки больше нет.
— Я хотел бы отправиться на юг, Стилгар. На двадцать бил. Я хотел бы посмотреть землю, которую мы создали, землю, которую я до сих пор видел только глазами других.
Я бы увидел моего сына и мою семью,  думал он. Мне нужно время, чтобы разобраться в будущем, которое превратилось в прошлое в моем мозгу. Надвигается вихрь, и если я окажусь не в том месте, откуда я смогу ему противостоять, все может принять страшный оборот. 
Стилгар смотрел на него спокойным, оценивающим взглядом. Поль не сводил глаз с Чейни, видя в ее лице нарастающий интерес и заодно подмечая воодушевление, которое возбудили его слова в остальных вольнаибах.
— Люди горят желанием совершить вместе с тобой набег на харконненские долины, — сказал Стилгар. — До них всего одно било пути.
— Федьакыны уже ходили в набеги со мной, — ответил Поль. И они будут ходить в набеги до тех пор, пока последний Харконнен не перестанет дышать воздухом Аракиса.
Они неслись вперед, и Стилгар не сводил с него изучающего взгляда. Поль понял, что в эту минуту он вспоминает, как стал вождем в сиче Табр, как занял место старшего в совете вождей после смерти Лита-Каинза.
Он слышал о недовольстве среди молодежи,  подумал Поль.
— Ты что, желаешь собрания вождей? — спросил Стилгар.
У находившихся в отряде молодых вольнаибов загорелись глаза. Они придвинулись ближе и стали наблюдать. Поль заметил, как вспыхнуло беспокойство в глазах Чейни, заметил, какой взгляд она бросила на Стилгара — ее дядю и на Муад-Диба — своего мужчину.
— Тебе не догадаться, чего я желаю.
И Поль подумал: Отступать нельзя! Я должен удержать власть над этими людьми. 
— Весь сегодняшний день ты — мюдир дюнной скачки, — объявил Стилгар и холодным, официальным тоном спросил — Как ты воспользуешься своей властью?
Нужно время, чтобы успокоиться, остыть и все обдумать,  решил про себя Поль.
— Мы пойдем на юг, — сказал он.
— Даже если я прикажу повернуть обратно на север, когда день кончится?
— Мы пойдем на юг, — повторил Поль. Сохраняя непоколебимое достоинство, Стилгар плотнее запахнулся в бурнус.
— Если так — будет собрание вождей. Я разошлю гонцов.
Он думает, что я брошу ему вызов. И знает, что меня ему не одолеть. 
Поль повернулся лицом к югу, подставил незащищенные тканью щеки встречному ветру и задумался о том, что вынудило его принять такое решение.
Они даже не представляют, что тут поставлено на карту,  думал он. Если бы существовал какой-нибудь другой способ предотвратить джихад… 
— Мы разобьем лагерь дом ужина и вечерней молитвы у Птичьей Пещеры, возле гряды Хаббанья, — сказал Стилгар.
Он оперся на крюк — на спине творила основательно покачивало — и показал рукой на низкую скальную гряду, возвышавшуюся впереди.
Поль всмотрелся в скалы и утесы, словно волны вздымавшиеся над грядой. Ничто живое — ни зверь, ни былинка не смягчали этого сурового вида. Оттуда начинался путь в южные районы пустыни, путь по крайней мере в десять дней и ночей, даже если они будут нещадно погонять своих червей.
Двадцать бил.
Этот путь лежал далеко за пределами зоны, контролируемой харконненскими патрулями. Он представлял себе, что там. Сны рассказали ему об этом. Они будут нестись и нестись вперед и однажды увидят, как неуловимо изменится цвет далекого горизонта — так неуловимо, что будет непонятно — не обманывают ли его собственные глаза? Это и будет новый сич.
— Мое решение удовлетворяет Муад-Диба? — спросил Стилгар. В его голосе прозвучала только легчайшая доля сарказма, но вокруг были чуткие уши вольнаибов — настолько чуткие, что улавливали малейшие оттенки в крике птицы или писке принесшей сообщение чилаги. Они уловили сарказм и теперь наблюдали за Полем — как он поступит.
— Стилгар слышал, как я клялся на верность ему, когда мы проводили посвящение в федьакыны, — заговорил Поль. — Мои штурмовики знают, что я отвечаю за свои слова честью. Неужели Стилгар сомневается в этом?
Неподдельная боль звучала в голосе Поля. Стилгар почувствовал ее и опустил глаза.
— Я никогда бы не усомнился в Узуле, моем соратнике по сичу. Но ты — Поль-Муад-Диб, герцог Атрейдс и еще ты — Лизан аль-Гаиб, Голос из Внешнего Мира. А этих людей я не знаю.
Поль отвернулся и увидел, как впереди вырастает гряда Хаббанья. Творило под ними был все еще силен и стремителен. Он мог бы доставить их на расстояние вдвое большее, чем когда-либо проходили вольнаибы на одном черве. Поль знал это. Им никогда не встречалось ничего, подобного этому пустынному великану — разве что в детских сказках. Поль ясно понимал, что сейчас рождается еще одна легенда.
Чья-то рука крепко взяла его за плечо.
Поль посмотрел на нее, потом перевел взгляд на лицо стоящего рядом человека и встретился с темными глазами Стилгара, горящими из-под капюшона влагоджари.
— Тот, за кем до меня шел сич Табр, был моим другом. Мы вместе делили опасности. Много раз я спасал ему жизнь… а он — мне.
— Я — твой друг, Стилгар, — сказал Поль.
— Никто в этом не сомневается, — Стилгар убрал руку и пожал плечами. — Такова жизнь.
Поль понимал, что Стилгар прежде всего вольнаиб, и потому не способен увидеть какой-нибудь иной выход. Вольнаибский вождь получает бразды правления из рук умирающего предшественника либо убивает сильнейшего в роде, если вождь погибает где-то далеко в пустыне. Стилгар поднялся до наиба именно таким способом.
— Мы оставим это творило в глубоких песках, — сказал Поль.
— Да, — согласился Стилгар. — Отсюда мы сможем добраться до пещеры пешком.
— Мы уже изрядно загнали его, он сейчас закопается и будет день-другой отходить.
— Ты — мюдир дюнной скачки. Тебе решать, где нам… — Стилгар запнулся на полуслове и напряженно всмотрелся в небо на востоке.
Поль круто развернулся. От пряной синевы в глазах небо казалось ему темно-голубым глубоким сводом, на котором мерно поблескивала далекая искорка.
Махолет!
— Небольшой махолетик, — определил Стилгар.
— Похоже, разведчик, — согласился Поль. — Ты думаешь, они нас видят?
— С такого расстояния мы — всего-навсего песчаный червяк на поверхности пустыни, — Стилгар махнул левой рукой. — Всем вниз. Рассеяться по песку.
Люди посыпались с боков червя, прикрываясь плащами и тут же сливаясь с песком. Поль заметил место, куда упала Чейни. Наконец остались только они со Стилгаром.
— Кто первым наверх, тот последним вниз, — сказал Поль.
Стилгар кивнул, соскользнул вниз по тому боку, где были его крючья и спрыгнул на песок. Поль подождал, пока творило отойдет достаточно далеко от места, где рассеялся отряд, и отпустил свои крюки. Сейчас червь был еще достаточно силен и это было довольно опасным трюком.
Червь, которого больше не беспокоили ни крюки, ни шесты погонщиков, начал зарываться в песок. Поль побежал назад по его широкой спине, тщательно выбрал момент и прыгнул. Приземлившись, он еще немного пробежал, распластался, как его учили, на пологой поверхности дюны и притаился под кучей песка, тут же выросшей на плаще.
Теперь оставалось только ждать…
Поль слегка повернулся, чтобы в щель между складками бурнуса было видно небо. Он представил себе, как сейчас делают то же самое остальные, оставшиеся позади.
Шум крыльев махолета он услышал еще до того, как увидел его. Завыли сопла реактивных двигателей, и машина прошла над пустыней, уходя по широкой кривой в сторону скал.
Без опознавательных знаков,  отметил Поль.
Махолет скрылся из вида за грядой Хаббанья.
Над пустыней раздался птичий крик. Потом еще.
Поль стряхнул с себя песок и выбрался на поверхность дюны. Со всех сторон поднимались другие фигуры, образуя на песке извилистую линию. Среди них он узнал Чейни и Стилгара.
Стилгар указал рукой на склон.
Они снова собрались вместе и пошли дюнным шагом, скользя по поверхности в рваном ритме, чтобы не потревожить творил. На зализанной ветром вершине одной из дюн Стилгар пристроился рядом с Полем.
— Махолет контрабандистов.
— Похоже, — согласился Поль. — Но для контрабандистов слишком уж далеко в глубь пустыни.
— У них тоже бывают неприятности с патрулями.
— Если они забрались сюда, то могут забраться и глубже.
— Верно.
— Лучше бы им не видеть того, что делается на юге. Информацией контрабандисты тоже приторговывают.
— Как ты думаешь, они охотились за пряностями? — спросил Стилгар.
— Поблизости непременно должны быть фабрика и маховоз, чтобы подобрать эту каракатицу, — ответил Поль. — Пряности у нас есть. Давай-ка прочешем песок и отыщем эту компанию. Надо научить их, что это земля — наша, к тому же наши люди потренируются в обращении с новым оружием.
— Наконец-то я слышу слова Узула. Узул думает по-вольнаибски.
Но Узул вынужден принимать решения, следуя своему ужасному предназначению,  подумал Поль.
Приближалась буря.

~ ~ ~

Когда понятия закона и долга сплавлены в одно и объединены религией, ты никогда не сможешь понять до конца свое «я», никогда не будешь способен на полностью осознанные действия. Ты всегда будешь представлять собой нечто меньшее, чем личность.
Принцесса Ирулан, «Муад-Диб. Девяносто девять чудес Вселенной».

Пряная фабрика контрабандистов со своим маховозом, выплывшая из-за дюн в окружении махолетов сопровождения, напоминала матку, возглавляющую пчелиный рой. Рой направлялся к невысокой гряде скал, одной из тех, что поднимались над пустыней, словно уменьшенные копии Большого Щита. Плоские скальные плато были начисто выметены недавней бурей.
В прозрачном колпаке кабины гигантской фабрики стоял Джерни Халлек. Он слегка наклонился вперед, подрегулировал масляные линзы бинокля и принялся осматривать окрестности. За грядой темнело пятно, которое могло оказаться россыпями пряностей, и он дал знак зависшему над фабрикой махолету произвести разведку.
Махолет качнул крыльями, показывая, что сигнал понят. Он оторвался от роя, снизился над темным песком и сделал круг, стараясь держать детекторы пряностей как можно ближе к поверхности.
Почти сразу он вскинул сложенные чашечками крылья и развернулся, что означало — пряности обнаружены.
Джерни убрал бинокль в футляр, он знал, что остальные тоже видели сигнал. Ему нравилось это местечко. Скальная гряда служила укрытием и защитой. Достаточно глубоко в пустыне, засада маловероятна… хотя… Джерни подал экипажу знак зависнуть над грядой, чтобы как следует ее осмотреть, направил машины прикрытия для обследования области — не слишком высоко, не то их смогут засечь харконненские обнаружители.
Хотя он сомневался, чтобы патрули забирались так далеко на юг. Пока еще это была земля вольнаибов.
Джерни проверил оружие, проклиная судьбу за то, что щиты здесь бесполезны. Всего, что могло привлечь червя, следовало избегать любой ценой. Он потер извилистый шрам на челюсти, изучая ландшафт и прикидывая, не будет ли безопаснее всего приземлиться и отправить пешую группу на разведку через скалы. Нет ничего вернее, чем ощутить почву собственными ногами. Когда Харконнены с вольнаибами грызут друг другу глотки, лишняя осторожность не помешает.
Сейчас его беспокоили именно вольнаибы. Они ничего не имели против, чтобы ты торговал пряностями сколько влезет, но стоило ступить туда, куда они запретили ходить, они становились сущими дьяволами. А в последнее время у них обнаружилась воистину дьявольская хитрость.
Хитрость этих туземцев и их находчивость в бою раздражали Джерни. В ведении военных действий они выказывали такое глубокомыслие, какого ему не доводилось встречать прежде, хотя его учителями были лучшие бойцы Вселенной, выходившие из таких передряг, из которых менее искусным воинам было бы живыми не выйти.
Джерни еще раз осмотрел окрестности, удивляясь, почему он чувствует какое-то беспокойство. Может, из-за червя, которого они видели… но он был по ту сторону гряды.
В кабину Джерни просунулась еще одна голова — командир фабрики, старый одноглазый пират с косматой бородой, синими глазами и молочно-белыми от пряной пищи зубами.
— Похоже на богатые россыпи. Я займусь ими?
— Заходи по краю этих скал, — приказал Джерни. — Не заслоняй моим людям видимость. Ты подойдешь к пряностям на гусеницах. А мы вон с той вершины посмотрим, что к чему.
— Понял.
— Заметишь опасность — спасай фабрику. Мы уйдем на своих махолетах.
Командир фабрики отдал честь: «Понял» — и нырнул обратно в люк.
Джерни снова оглядел горизонт. Нужно было считаться с тем, что тут могут быть вольнаибы, а он, как никак, нарушитель границ. Его беспокоили вольнаибы — больно они сделались ловкими и непредсказуемыми. Его многое еще беспокоило, но очень уж славный куш можно было тут сорвать. Беспокоило, например, то, что нельзя поднять повыше махолеты наблюдения и нельзя пользоваться радиосвязью — все одно к одному.
Транспортный маховоз с фабрикой повернул и начал снижаться. Он мягко скользнул к ровной площадке у подножия скал. Гусеницы коснулись песка.
Джерни откинул крышу кабины и отстегнул ремни. Как только фабрика остановилась, он выбрался наружу, захлопнул за собой прозрачный колпак, прошел по гусенице, перелез через заградительную решетку и спрыгнул на песок. К нему присоединились пять человек из его личной охраны, которые выбрались через носовой люк. Остальные отцепляли фабрику от транспорта. Когда с этим было закончено, маховоз тяжело поднялся вверх и начал описывать над ними круги.
Сразу же заурчали двигатели фабрики, и она поползла по песку к темному пятну пряностей.
Мимо Джерни проскочил махолет и резко затормозил. За ним еще и еще. Из махолетов посыпались ребята из халлековского отряда, и машины тут же поднялись в воздух.
Джерни поиграл мышцами под защитным влагоджари и потянулся. Потом сбросил с лица респиратор, пренебрегая потерями влаги ради более важного — возможности, если понадобится, крикнуть во весь голос. Он начал карабкаться по скалам, осматривая грунт под ногами — галька и крупный песок. В воздухе сильно пахло пряностями.
Хорошая площадка, можно сделать здесь аварийную базу,  думал он. Или устроить склад боеприпасов. 
Он оглянулся на своих людей — растянувшись в цепочку, они следовали за ним. Отличные ребята, даже те новенькие, которых он еще не успел проверить. Отличные. Не приходится каждый раз говорить им, что надо делать. Ни над одним из них не искрится щит. В этом взводе нет трусов, которые тащат в пустыню щиты, прекрасно зная, что червь может учуять их и отнять все найденные пряности.
После небольшого подъема Джерни разглядел пряные россыпи примерно в полукилометре от них и вездеход фабрики, как раз подобравшийся к их ближнему краю. Он глянул вверх, на махолеты прикрытия, прикидывая высоту — не слишком ли высоко. Кивнул сам себе и повернулся, чтобы продолжить восхождение к гребню.
В это мгновение гребень исчез.
Двенадцать полос ревущего пламени прочертили небо по направлению к махолетам и транспорту. Со стороны фабрики донесся скрежет металла, а на скалах вокруг Джерни возникли вооруженные люди в капюшонах.
Джерни успел подумать: Клянусь рогами Великой Матери! Ракеты! Они не побоялись использовать ракеты! 
Затем он оказался лицом к лицу с человеком, закутанным в песчаного цвета бурнус с капюшоном. Человек стоял в очень низкой стойке с ай-клинком наготове. Еще двое притаились на камнях слева и справа. Из-под капюшона Джерни видел только глаза своего противника, но его стойка и то, как он держал нож, выдавали опытного бойца. Глаза были синие на синем, глаза живущего в глубокой пустыне вольнаиба. Сзади донеслось пыхтение — там уже дрались.
Джерни потянулся к своему ножу, не сводя глаз с направленного на него лезвия. Если они рискнули использовать ракеты, почему бы не быть у них пистолетам? Наступил самый опасный момент. Он по звуку понял, что все его прикрытие с воздуха уничтожено полностью.
Противник Халлека проследил движение его руки к ножу и снова вперил пылающий взгляд в глаза Джерни.
— Спрячь свой нож в ножны, Джерни Халлек, — сказал он.
Джерни замешкался. Даже сквозь фильтр влагоджари голос звучал удивительно знакомо.
— Ты знаешь, как меня зовут?
— Тебе незачем обнажать оружие против меня, — вольнаиб выпрямился и спрятал ай-клинок в ножны под плащом. — Прикажи своим людям прекратить бесполезное сопротивление.
Он отбросил назад капюшон и сдвинул респиратор в сторону.
Потрясенный увиденным, Халлек остолбенел. Сначала он подумал, что перед ним призрак герцога Лето Атрейдса. И только потом наконец понял:
— Поль, — прошептал он. Затем добавил уже громче: — Ты правда Поль?
— Ты что, не доверяешь собственным глазам?
— Но мне сказали, что ты погиб, — прохрипел Джерни и сделал полшага вперед.
— Прикажи своим людям сдаться, — велел Поль. Он махнул рукой вниз, в сторону дюн.
Джерни повернулся, не в силах оторвать взгляд от Поля. Краем глаза он увидел несколько групп сражающихся. Скрытые под капюшонами люди пустыни, казалось, были повсюду. Фабрика-вездеход замерла неподвижно, на капитанском мостике стоял вольнаиб. В воздухе не было ни одного махолета.
— Прекратите сражаться! — заорал во все горло Джерни. Он сделал глубокий вдох и, сложив ладони рупором, поднес ко рту: — Это Джерни Халлек! Прекратите сражаться!
Медленно, неохотно клубки человеческих тел распутались, и со всех сторон на него устремились вопросительные взгляды.
— Это друзья, — крикнул Джерни.
— Хороши друзья! — проорал кто-то в ответ. — Половину наших перерезали!
— Произошла ошибка. Не надо ее усугублять.
Он опять повернулся к Полю и уставился в синие на синем вольнаибские глаза юноши.
Губы Поля тронула улыбка, но в его лице было какое-то жесткое выражение, напоминавшее Халлеку старого герцога, дедушку Поля. Но потом он разглядел и другие черты, не свойственные прежде Атрейдсам: сухую, словно пергаментную кожу, прищур глаз, которые постоянно обсчитывали и взвешивали все, что видели.

— Они сказали, что ты погиб, — повторил он.
— Наверное, самая надежная защита — позволить им думать так.
Джерни вдруг понял, что единственным оправданием тому, что он начал поступать по собственному усмотрению, была уверенность в том, что молодой герцог… его друг, погиб. Потом у него мелькнула мысль — а осталось ли в Поле хоть что-нибудь от того мальчика, которого он когда-то учил, стараясь воспитать настоящим бойцом…
Поль сделал шаг навстречу Халлеку и поймал его полный смятения взгляд.
— Джерни…
Казалось, что дальнейшее произошло само собой — они обнимались, хлопали друг друга по спине, словно желая убедиться, что перед ними не призрак, а настоящий человек из плоти и крови.
— Ах ты, волчонок! Ах, волчонок, — бормотал Джерни.
И Поль вторил:
— Джерни, друг! Джерни!
Наконец они разошлись и снова посмотрели друг на друга. Халлек глубоко вздохнул.
— Вот, значит, почему вольнаибы так выросли в военном деле! Я мог бы и догадаться. Они начали вытворять как раз те вещи, которые я сам задумывал. Если б я только знал… — он покачал головой. — Если бы ты шепнул мне хоть словечко, малыш. Меня бы ничего не смогло задержать. Я бы бросился со всех ног и…
Выражение глаз Поля остановило его — жесткое, взвешивающее каждое сказанное им слово.
Джерни вздохнул.
— Конечно, обязательно нашлись бы такие, которые заинтересовались — а куда это рванул Джерни Халлек, и такие, которые бы не только спрашивали, но и делали. Они устроили бы облаву, чтобы узнать ответ.
Поль кивнул и посмотрел на замерших в ожидании вольнаибов — лица федьакынов выражали оживление и любопытство. Потом перевел взгляд со своих штурмовиков на Джерни. Он вновь обрел своего учителя-воина, и его душа ликовала. Он видел в этом доброе предзнаменование, знак того, что взял курс на правильный вариант будущего.
Если Джерни будет рядом со мной… 
Поль посмотрел вниз, изучая лица контрабандистов, собиравшихся около Халлека.
— Твои ребята в порядке, Джерни? — спросил он.
— Контрабандисты всегда в порядке. Где пахнет прибылью, там и они.
— Ну, эта прогулка не принесла им много прибыли, — сказал Поль, обратив внимание на едва уловимое движение указательного пальца на правой руке Джерни — их старый семейный код. Среди контрабандистов были опасные люди, которым не следовало доверять.
Поль прикоснулся к нижней губе в знак того, что он понял, и поднял глаза на группу людей, стоявших на скалах над ними. Среди них он увидел Стилгара. Воспоминание об еще не решенном между ними вопросе охладило его воодушевление.
— Стилгар, — заговорил он, — это Джерни Халлек, о котором я тебе рассказывал. Старший военный инструктор моего отца, один из лучших фехтовальщиков на мечах, мой наставник и старый друг. Ему можно доверять в любом деле.
— Я понял, — ответил Стилгар. — Ты его герцог.
Поль бросил удивленный взгляд на смуглый профиль вождя, удивляясь, что заставило Стилгара сказать это. Его герцог.  В голосе вольнаиба прозвучали странные интонации, как будто он хотел сказать что-то другое. Это было не похоже на Стилгара, вождя вольнаибов, человека, всегда говорившего начистоту.
Мой герцог!  отозвалось в мозгу Халлека. Он увидел Поля другими глазами. Да, после смерти Лето титул герцога перешел к Полю. 
Война, которую вели вольнаибы на Аракисе, выглядела теперь совсем по-другому. Мой герцог!  Часть его души, которая, казалось, уже омертвела, теперь начала оживать. Лишь краешком сознания он воспринял, что Поль приказал контрабандистам разоружиться, перед тем как их будут допрашивать.
Но когда кое-кто начал протестовать, до него полностью дошло содержание приказа. Он встряхнул головой и круто развернулся.
— Вы что, оглохли, — рявкнул он. — Перед вами законный герцог Аракиса. Делайте, что он приказал.
Контрабандисты, ворча, подчинились.
Поль стал рядом с Джерни и тихо обратился к нему:
— Честно говоря, я не ожидал, что ты попадешься в такую ловушку, Джерни.
— Я действовал второпях. Слишком завелся из-за вон тех пряных россыпей, почуял большую выгоду.
— Что ж, выгода налицо, — Поль посмотрел на разоружаемых контрабандистов. — В твоей команде есть кто-нибудь из людей моего отца?
— Никого. Нас всех раскидало в разные стороны. Кое-кто начал сам приторговывать. Большинство поднакопили деньжат и смотались отсюда.
— Но ты остался.
— Я остался.
— Потому что здесь Раббан.
— Мне думалось, что, кроме мести, мне ничего не осталось, — ответил Халлек.
С вершины скалы раздался странный отрывистый крик. Джерни поднял глаза и увидел вольнаиба, размахивавшего шейным платком.
— Творило идет, — сказал Поль.
Он, а вслед за ним и Джерни, поднялись на скалу и посмотрели на юго-запад. Не слишком далеко от них виднелся гребень песчаного червя, пыльный след, который двигался через дюны прямо к их скалам.
— Довольно большой, — заметил Поль.
От фабрики снизу донесся рокочущий звук. Она развернулась на широких гусеницах и, как гигантское насекомое, поползла к гряде.
— Жаль, что мы не оставили транспорт.
Джерни взглянул на Поля и на поднимавшиеся над пустыней столбики дыма, туда, куда рухнули сбитые вольнаибскими ракетами махолеты. Внезапно его пронзила острая боль за оставшихся там людей — его людей, и он сказал:
— Твой отец беспокоился о людях больше, чем об оборудовании.
Поль бросил на него мрачный взгляд. Потом опустил глаза, помолчал и ответил:
— Они были твоими друзьями, Джерни. Я все понимаю. Но для нас вы — нарушители границ, которые могли увидеть то, что им не положено. Ты должен понять меня.
— Здесь все ясно. Ладно, а теперь мне не терпится увидеть то, что мне не положено.
Поль взглянул на него. На лице Халлека играла знакомая волчья улыбка, от которой изогнулся чернильный шрам на его челюсти.
Джерни кивнул на пустыню под ними. Вольнаибы разбрелись повсюду и занимались своими делами. Его поразило, что никого из них не тревожило приближение червя.
Со стороны открытых дюн возле пряных россыпей раздался гулкий звук, похожий на барабанный бой, который, казалось, отдавался у них в ногах. Джерни заметил, что вольнаибы растянулись в цепочку на пути червя.
Червь надвигался точно огромная песчаная рыба — гребень на поверхности, кольца переливаются и извиваются. В то же мгновение Джерни увидел со своего наблюдательного пункта, как укрощают чудовище: дерзкий прыжок первого крючника, потом поворот и вот уже целый отряд карабкается вверх по извивающемуся чешуйчатому боку.
— Вот одна из вещей, которую тебе не положено видеть, — сказал Поль.
— Я слышал всякие рассказы и слухи, — ответил Джерни. — Но в такое не просто поверить, пока не увидишь своими глазами.
Он покачал головой.
— С тварью, которой боится весь Аракис, вы обращаетесь словно с верховой лошадью.
— Ты слышал, что мой отец говорил про мощь пустыни. Это она и есть. Планета принадлежит нам. Нас не остановят ни бури, ни чудовища, ни суровый климат.
Нас,  подумал Джерни. Он имеет в виду вольнаибов. Он говорит о себе, как об одном из них.  И он снова посмотрел на пряную синеву в глазах Поля. Он знал, что его собственные глаза тоже имеют синеватый оттенок. Но у контрабандистов была возможность получать пищу из внешнего мира, и цвет глаз определял для них кастовые различия. Существовало выражение «умылся пряной водичкой» — про человека, который слишком похож на туземца. К тому же они всегда относились к пряностям с недоверием.
— Было время, когда мы не рисковали оседлать червя днем в этих широтах, — пояснил Поль. — Но в последнее время у Раббана столько хлопот в воздушном пространстве, что ему недосуг разглядывать каких-то козявок на песке.
Он глянул на Джерни.
— Появление здесь ваших махолетов было для нас настоящим ударом.
Для нас… Для нас… 
Джерни потряс головой, чтобы отогнать навязчивую мысль.
— Вы были для нас еще большим ударом, — отшутился он.
— Что говорят о Раббане в деревнях и долинах? — спросил Поль.
— Говорят, что поселения так хорошо укреплены, что захватить их невозможно. Харконнены смогут отсидеться внутри, пока вольнаибы не растратят силы в бесполезных атаках.
— Короче говоря, они парализованы.
— А вы можете расхаживать, где вам вздумается.
— Как ты меня и учил, — улыбнулся Поль. — Они потеряли инициативу, значит, они потеряли победу.
Джерни кивнул ему с понимающей улыбкой.
— Наш враг находится как раз там, где мне нужно. — Поль посмотрел на Халлека. — Ну как, Джерни, ты присоединяешься ко мне до окончания кампании?
— Присоединяюсь? — Халлек выпучил на него глаза — Милорд, я никогда не оставлял своей службы. Это вы оставили меня… сказавшись погибшим. А я, брошенный на произвол судьбы, просто поплыл туда, куда меня понесло течением, ожидая момента, когда смогу променять свою жизнь на единственное, чего она стоит, — на жизнь Раббана.
Воцарилось смущенное молчание.
Снизу по скалам к ним вскарабкалась женщина. Ее глаза были скрыты под капюшоном; прикрытое повязкой лицо несколько раз повернулось то к Полю, то к его собеседнику. Она остановилась перед Полем. Джерни обратил внимание на то, как близко она подошла к юноше, на ее собственнические повадки.
— Чейни, — произнес Поль, — это Джерни Халлек. Ты знаешь, я рассказывал о нем.
Женщина посмотрела на Халлека, потом снова на Поля.
— Да, знаю.
— Куда направилась группа на твориле?
— Они просто отвели его в сторону, чтобы дать нам время спасти оборудование.
— Хорошо, тогда… — Поль внезапно замолчал и принюхался.
— Поднимается ветер, — сказала Чейни.
С вершины скалы, под которой они стояли, раздался голос:
— Эй, там, ветер идет!
Джерни поразился, с какой быстротой начали действовать вольнаибы — в каждом их движении чувствовалась торопливость и спешка. Появление червя не шло ни в какое сравнение с их страхом перед ветром. Фабрика проползла по ровному песку и въехала в отверстие, открывшееся перед ней в скале… скала закрылась за ней так плотно, что он уже не мог догадаться, где был вход.
— И много у вас таких тайников?
— Много, очень много, — ответил Поль. Он посмотрел на Чейни: — Найди Корбу. Скажи ему, что Джерни предупредил меня о том, что среди его людей есть такие, которым не следует доверять.
Она посмотрела сначала на Халлека, потом на Поля и бросилась вниз, прыгая по скалам с легкостью газели.
— Это ваша женщина, милорд?
— Мать моего первенца, — ответил Поль. — В роду Атрейдсов появился новый Лето.
Глаза Джерни слегка расширились.
Поль критически наблюдал за кипевшей вокруг деятельностью. Южная сторона неба приобрела красноватый оттенок, над их головами засвистели порывы ветра.
— Закупоривай костюм, — сказал Поль, поправил респиратор и накинул на лицо капюшон.
Джерни повиновался.
Поль снова заговорил, из-за повязки на рту голос его звучал глухо:
— Кому из своей команды ты не доверяешь, Джерни?
— Есть у меня несколько новобранцев. Чужаки… — он запнулся, удивившись легкости, с какой пришло ему на язык слово чужаки —  так называли тех, кто прибыл на Аракис с других планет.
— Ну? — спросил Поль.
— Они не похожи на обычных искателей приключений, которые к нам попадают. Они покруче.
— Харконненские шпионы?
— Думается мне, милорд, что они доносят не Харконненам. Я подозреваю, что эти люди на императорской службе. Есть в них что-то от Сальюзы Секунды.
Поль бросил на него быстрый взгляд:
— Сардукары?
Джерни пожал плечами.
— Возможно. Но хорошо замаскированные.
Поль кивнул, думая как быстро Халлек вернулся к своей роли солдата Атрейдсов… правда, в нем что-то изменилось, почти неуловимо. Аракис меняет людей.
Из-под скалы снизу вынырнули два скрытых под капюшонами вольнаиба и начали карабкаться вверх. Один из них нес на плече большой черный сверток.
— Где сейчас мои люди? — спросил Халлек.
— Они в надежном месте — в скалах под нами. У нас там пещера, называется Птичья. После бури мы решим, что с ними делать.
Сверху раздался голос:
— Муад-Диб!
Поль обернулся на зов и увидел наблюдателя, который махал им, показывая в сторону пещеры. Поль подал знак, что понял.
И снова Халлек увидел его новыми глазами,
— Так Муад-Диб — это вы? Вы — Воля Песков?
— Это мое вольнаибское имя, — ответил Поль.
Джерни отвернулся, почувствовав, как на него навалилась усталость. Половина его людей лежали мертвыми на песке, остальные были в плену. Его не заботили подозрительные новобранцы, но среди прочих были славные ребята, его друзья, люди, за которых он нес ответственность. «После бури мы решим, что с ними делать», —  так сказал Поль, сказал Муад-Диб. Джерни вспомнил рассказы, которые ходили про Муад-Диба — Лизан аль-Гаиба: как он содрал кожу с харконненского офицера, чтобы натянуть ее на свой барабан, как он бросается в бой, окруженный своими безжалостными убийцами федьакынами, которые дерутся, распевая песни о смерти.
Песни о Нем. 
Вскарабкавшиеся по скалам вольнаибы легко спрыгнули на каменный выступ прямо перед Полем. Один из них, со смуглым лицом, сказал:
— Все в порядке, Муад-Диб. Сейчас нам лучше всего спуститься вниз.
— Хорошо.
Джерни отметил тон говорившего — наполовину просьба, наполовину приказ. Вот он, значит, какой — Стилгар, еще один персонаж вольнаибских легенд.
Поль посмотрел на узел на плече у второго вольнаиба и спросил:
— Корба, что у тебя там?
За него ответил Стилгар:
— Это было в вездеходе. Ящик с инициалами твоего друга, а внутри — бализет. Я не раз слышал твои рассказы о том, как искусно Халлек играет на бализете.
Джерни оценивающе поглядел на него, отметил торчавшую из-под защитной повязки черную бороду, орлиный взор и острый крючковатый нос.
— Ваши друзья умеют думать, милорд! Спасибо, Стилгар.
Стилгар подал знак своему спутнику, чтобы тот передал узел Джерни, и ответил:
— Благодари своего герцога. Он соизволил разрешить тебе находиться тут.
Джерни взял сверток, удивляясь суровому тону. В нем слышался явный вызов, и Халлек подумал, что вольнаибам присуще чувство ревности. Надо же, появился невесть откуда какой-то Джерни Халлек, знавший Поля еще до Аракиса и связанный с ним такой крепкой дружбой, что Стилгару вход туда был заказан!
— Вы — те двое, кого я хотел бы видеть своими друзьями, — сказал Поль.
— Вольнаиб Стилгар — это славное имя, — обратился к Стилгару Халлек. — Я почту за честь считать своим другом любого, чей нож в крови Харконненов.
— Пожми руку моему другу Джерни Халлеку, Стилгар.
Стилгар медленно протянул руку и пожал мозолистую от меча ладонь Джерни.
— Мало найдется таких, кто не слыхал имени Джерни Халлека, — сказал он и разжал руку.
Потом напомнил Полю:
— Буря вот-вот разразится.
— Идем, — ответил тот.
Стилгар развернулся и повел их по узкой, петляющей тропинке вниз через скалы к скрытому в тени утесу, под которым оказался низкий вход в пещеру. Вольнаибы поспешно наглухо закупорили за ними дверь. Поплавковые лампы высветили просторное помещение с высоким сводом. У стены находилась приподнятая площадка, а оттуда ответвлялся ведущий вглубь ход.
Поль и шедший по правую руку от него Халлек вспрыгнули на площадку и вошли в каменный коридор. Остальные направились к другому ходу, напротив двери. Поль миновал небольшую прихожую и прошел в комнату, завешенную темно-зелеными портьерами.
— Здесь мы сможем спокойно поговорить, — сказал он. — Из уважения ко мне сюда никто…
В прихожей загудел сигнальный гонг, и вслед за ним послышались крики и звон оружия. Поль резко развернулся и бегом бросился вон из комнаты, через коридор наружу, Джерни бежал рядом с оружием наизготовку.
Выскочив на возвышение у стены, они увидели кишение тел на полу пещеры. Мгновение Поль стоял, всматриваясь в картину боя, стараясь различить, где бурнусы вольнаибов, а где защитные костюмы их противников. Его натренированное материнской выучкой восприятие сразу выхватило основное: вольнаибы сражались против людей, одетых как контрабандисты, но эти контрабандисты сражались по трое, стоя спиной к спине.
Такой способ ближнего боя сразу выдавал императорских сардукаров.
Один из федьакынов увидел Поля, и под сводом пещеры эхом отдался пронзительный клич: «Муад-Диб! Муад-Диб!»
Еще чей-то взгляд устремился на Поля из толпы. И сразу в него полетел черный нож. Поль пригнулся и услышал, как металл звякнул о камень. Краем глаза он увидел, что Джерни нагнулся и поднял оружие.
Сражающихся по трое людей начали теснить.
Халлек поднял нож так, чтобы Поль увидел желтую, не толще волоска спиральку — цвет Императора, золотую львиную гриву и глаза, вырезанные на огранке вставленного в рукоять камня.
Без сомнения, сардукары.
Поль шагнул к краю возвышения. В живых остались только трое сардукаров. На полу пещеры лежали залитые кровью тела.
— Прекратить! — заорал вдруг Поль. — Герцог Поль Атрейдс приказывает вам прекратить!
Сражающиеся замешкались.
— Эй, вы, сардукары! — крикнул Поль оставшейся тройке. — По чьему приказу вы угрожаете облеченному законной властью герцогу?
И тут же прикрикнул на своих людей, начавших теснить сардукаров в угол:
— Стоять, кому говорят!
Один из троих выпрямился:
— Кто сказал, что мы сардукары? — резко спросил он.
Поль взял у Халлека ножи поднял его над головой.
— Вот кто сказал.
— А кто сказал, что ты законно правящий герцог?
Поль показал на своих федьакынов.
— Вот эти люди. Ваш Император поставил Дом Атрейдсов управлять Аракисом. Дом Атрейдсов — это я.
Сардукар замолчал, напряженно соображая.
Поль тем временем рассматривал его — высокий, с невыразительным лицом, от подбородка до середины левой щеки шрам. Его черты выдавали смятение и гнев, но первое, что бросалось в глаза, — заносчивое выражение, которое сводило на нет всякую маскировку и по которому можно было безошибочно узнать сардукара, будь он даже совсем без одежды.
Поль бросил взгляд на одного из своих штурмовиков:
— Корба, как они могли пронести сюда оружие?
— Они спрятали ножи в потайных карманах влагоджари, — ответил вольнаиб.
Поль окинул взглядом лежащих на полу мертвых и раненых и снова посмотрел на федьакына. Слова были ни к чему. Тот опустил глаза.
— Где Чейни? — спросил Поль и затаил дыхание в ожидании.
— Стилгар ее сразу спрятал, — вольнаиб кивнул на второй коридор и тоже посмотрел на тела убитых и раненых. — Я готов отвечать за свою ошибку, Муад-Диб.
— Сколько было сардукаров, Джерни?
— Десять.
Поль легко спрыгнул на каменный пол и подошел к сардукарам. Теперь он был в пределах их досягаемости.
Федьакыны насторожились. Такое пренебрежение опасностью им не понравилось. Их обязанностью было не допускать подобных случаев — вольнаибы оберегали мудрость Муад-Диба.
Не оборачиваясь, Поль снова обратился к старшему своего отряда:
— Какие у нас потери?
— Четверо раненых, двое погибших, Муад-Диб.
Поль заметил, что среди сардукаров произошло движение. Из второго хода появились Стилгар и Чейни. Он в упор посмотрел в чужеземные, без голубого оттенка глаза сардукара:
— Ну ты, как тебя зовут?
Тот словно окаменел, только глаза его скосились сначала вправо, потом влево.
— Не вздумай! — резко сказал Поль. — Для меня совершенно очевидно, что вам было приказано найти и уничтожить Муад-Диба. Нечего делать вид, будто вы забрались в такую даль за пряностями.
Халлек за его спиной хмыкнул, и по губам Поля тоже пробежала улыбка.
Кровь бросилась в лицо сардукару.
— То, что вы видите перед собой, больше, чем Муад-Диб. Семеро ваших погибли против наших двоих. Трое за одного. Не слабо против сардукаров, а?
Стоявший против Поля человек приподнялся было на цыпочки, но федьакыны тут же заставили его опуститься.
— Я спросил, как тебя зовут, — и Поль слегка включил интонации Голоса. — Как зовут, живо!
— Капитан Арамшам, императорский сардукар! — рявкнул человек.
Его нижняя челюсть задрожала. Он в замешательстве посмотрел на Поля. Его представления о том, что он попался в ловушку к обычным варварам, начали рушиться.
— Вот и хорошо, капитан Арамшам. Харконнены не пожалели бы денег, чтобы узнать то, что ты сейчас узнаешь. А Император — чего бы он только не отдал за столь ценную информацию: несмотря на его предательство, один из Атрейдсов все еще жив!
Сардукар бросил взгляд налево и направо на своих соратников. Поль почти видел, как мысли роятся у него в голове: сардукары не подчиняются никому, но Император должен  узнать о новой угрозе!
Продолжая использовать Голос, Поль произнес:
— Подчиняйтесь, капитан.
Стоявший справа сардукар вдруг прыгнул на Поля, но налетел грудью на нож капитана. Нападавший бесформенной кучей растянулся на полу с ножом в груди.
Капитан повернулся к своему последнему спутнику:
— Здесь я решаю, какие действия пойдут на пользу Его Величеству. Ясно?
Второй сардукар сгорбился.
— Брось оружие.
Тот подчинился.
Капитан снова повернулся к Полю:
— Из-за вас я убил друга. Прошу вас, не забудьте об этом.
— Вы — мои пленники. Вы— в моем распоряжении. Живые или мертвые — решаю я.
Он дал знак охране взять обоих сардукаров и подозвал старшего группы, который начал обыскивать пленников.
Штурмовики охраны вошли в пещеру и увели сардукаров.
Поль наклонился к федьакыну.
— Муад-Диб, — сказал тот. — Я так виноват…
— Это моя вина, Корба, — оборвал его Поль. — Я должен был предупредить вас, что искать. В будущем, когда придется обыскивать сардукаров, помни об этом. Еще помни, что у каждого из них на большом пальце ноги фальшивый ноготь, который в сочетании еще с кое-чем образует мощный радиопередатчик. У них один или несколько фальшивых зубов. В волосах у них могут быть шайга-спирали — такие тонкие, что их почти невозможно заметить; но достаточно острые, чтобы начисто отрезать противнику голову. Когда имеешь дело с сардукарами, их нужно обыскивать, осматривать, проверять в рентгеновских лучах, состригать все волоски на теле — и даже тогда нельзя быть уверенным, что ты их полностью обезвредил.
Он взглянул на Джерни, который подошел ближе и прислушивался к его словам.
— Тогда нам лучше убить их, — сказал вольнаиб. Поль покачал головой, продолжая смотреть на Халлека.
— Нет. Я хочу дать им возможность бежать.
Джерни изумленно уставился на него.
— Мой господин… — выдохнул он.
— Да?
— Ваш человек совершенно прав. Убейте пленных на месте. Уничтожьте все следы их пребывания здесь. Вы посрамили императорских сардукаров! Когда Император узнает об этом, он не успокоится, пока не поджарит вас на медленном огне!
— Я сомневаюсь, чтобы Император имел такую власть надо мной, — ответил Поль.
Он говорил холодно и спокойно. Что-то произошло у него в душе, когда он стоял лицом к лицу с сардукаром. Сумма неопределенных мыслей наконец вылилась в конкретное решение.
— Джерни, — сказал он, — сколько человек из Гильдии внедрено в окружение Раббана?
Джерни вытянулся, его глаза сузились.
— На ваш вопрос невозможно…
— Но они есть? — грубо перебил Поль.
— Аракис кишит агентами Гильдии. Они скупают пряности в таких количествах, словно ничего ценнее во Вселенной не существует. Как вы думаете, почему бы еще мы рискнули отправиться в такие далекие…
— Пряности и есть самая ценная вещь во Вселенной, — снова перебил Поль. — Для них.
Он поглядел на Стилгара и Чейни, которые сейчас приближались к нему.
— И эти пряности, Джерни, принадлежат нам.
— Они принадлежат Харконненам! — запротестовал Халлек.
— Вещью владеет тот, кто может ее уничтожить.
Он махнул рукой, давая понять, что разговор закончен, и кивнул Стилгару, который вместе с Чейни остановился перед ним.
Поль взял в левую руку сардукарский нож и протянул его Стилгару.
— Ты живешь для блага народа, — сказал он. — Смог бы ты окунуть этот нож в кровь моей жизни?
— Для блага народа, — криво усмехнулся Стилгар.
— Тогда за дело!
— Ты бросаешь мне вызов? — громко спросил Стилгар.
— Если бы я сделал это, то я бы встал перед тобой без оружия и позволил тебе убить меня.
Стилгар быстро и коротко вздохнул.
— Узул! — воскликнула Чейни и посмотрела на Джерни, а потом на Поля.
Стилгар все еще взвешивал сказанные Полем слова, а тот продолжал говорить:
— Стилгар, ты — боец. Когда сардукары бросились в бой, тебя не было на переднем крае сражения. Ты думал о том, как защитить Чейни.
— Она моя племянница! Если бы существовало хоть малейшее сомнение в том, что федьакыны не справятся с этим отребьем…
— Почему твоя первая мысль была о Чейни?
— Вовсе не о ней!
— Ой ли?
— А о тебе…
— И ты думаешь, что смог бы поднять на меня руку? — продолжал давить Поль.
Стилгар задрожал.
— Таков обычай, — пробормотал он.
— Обычай говорит, что надо убивать чужеземцев, когда сталкиваешься с ними в пустыне, и отдавать их воду Шай-Хулуду, Тем не менее однажды ночью ты оставил двух чужеземцев в живых — мою мать и меня.
Стилгар молча смотрел на Поля, его трясло.
Поль продолжал:
— Обычаи изменились, дружище. Ты сам изменил их.
Стилгар опустил глаза на желтую эмблему на рукоятке ножа, который он держал в руке.
— Когда я стану герцогом Аракиса, и Чейни будет подле меня, ты думаешь, у меня хватит времени вникать во все подробности жизни сича Табр? Разве не ты знаешь все о жизни каждой семьи в сиче?
Стилгар не сводил глаз с ножа.
— Неужели ты думаешь, что я захотел бы, чтобы у меня отрезали мою правую руку?
Стилгар медленно поднял глаза на Поля.
— Ну, ты! Неужели ты думаешь, что я готов лишить себя и весь народ твоей силы и мудрости?!
Стилгар заговорил тихим голосом:
— Мальчишку из моего племени, имя которого известно всем нам, я бы убил в поединке чести во имя Шай-Хулуда. Но я не могу причинить вреда Лизан аль-Гаибу. Ты знал это, когда предлагал мне нож.
— Я знал это, — подтвердил Поль.
Стилгар раскрыл ладонь. Нож звякнул о каменный пол.
— Обычаи изменились, — произнес, он.
— Чейни, — сказал Поль, — ступай к моей матери и пришли ее сюда, чтобы совет мог полноправно…
— Но ведь ты говорил, что мы должны идти на юг! — запротестовала Чейни.
— Я был не прав. На юге нет Харконненов. На юге нет войны.
Она глубоко вздохнула, смиряясь с его словами, как женщины пустыни смиряются с тем, что в течение жизни всегда вплетена смерть.
— Ты отнесешь ей известие, предназначенное только для ее ушей. Скажи ей, что Стилгар признал меня герцогом Аракиса, но что нужно изыскать способ заставить молодежь смириться с этим, чтобы обошлось без кровопролития.
Чейни покосилась на Стилгара.
— Делай, как он велел, — прорычал тот. — Мы оба знаем, что он все равно взял бы надо мной верх… и что я не смог бы поднять на него руку… для блага народа.
— Я вернусь с твоей матерью, — ответила Чейни.
— Пришли ее одну. У Стилгара верное чутье. Я чувствую себя сильнее, когда ты в безопасности. Так что оставайся в сиче.
Чейни хотела было возразить, но потом смирилась.
— Сихья, — нежно сказал ей Поль. Он круто повернулся направо и встретился с горящими глазами Халлека.
С того мгновенья, как Поль упомянул о своей матери, весь остальной разговор происходил для Джерни словно в тумане.
— С его матерью, — тупо повторил он.
— Айдахо спас нас в ночь налета, — пояснил Поль, взволнованный расставанием с Чейни. — А сейчас мы…
— А что с Дунканом Айдахо, милорд?
— Погиб. Пожертвовал жизнью ради нескольких минут, чтобы мы успели бежать.
Так, значит, ведьма жива! Та, на которую я поклялся обрушить всю свою месть, жива! А герцог Поль, похоже, даже не догадывается, что за чудовище породило его на свет! У, злодейка! Она и собственного отца продала бы Харконненам. 
Поль протиснулся мимо него и вспрыгнул на возвышение. Там он обернулся, убедился, что мертвые и раненые убраны, и с горечью подумал, что в легенду о Муад-Дибе вписана еще одна глава. Я даже не обнажал нож, а они будут говорить, будто я собственными руками убил двадцать сардукаров. 
Халлек шел за Стилгаром, не чувствуя под ногами камня, по которому ступал, не видя освещенной желтым светом пещеры. Мысли о мщении вытеснили из его головы всякое представление о том, где он находится. Ведьма жива, а кости преданных ею людей лежат в безымянных могилах. Я должен устроить так, чтобы Поль узнал всю правду о ней до того, как я убью ее. 

~ ~ ~

Как часто человек во гневе отвергает то, что подсказывает ему собственное «я».
Принцесса Ирулан, «Избранные высказывания Муад-Диба».

Толпа, собравшаяся в зале собраний, излучала такое же настроение, как в тот день, когда Поль убил Джамиса. В гудении голосов слышалась нервозность. Фон толпы был шероховатым — объединенные одинаковыми чувствами группки воспринимались как узелки на шерстяной ткани.
Выйдя из личных покоев Поля на каменное возвышение, Джессика сунула маленький почтовый цилиндр в складки плаща. Она чувствовала себя отдохнувшей после долгого путешествия с юга, но все еще досадовала на Поля за то, что он так и не разрешил им воспользоваться трофейными махолетами.
«Мы еще не можем полностью контролировать воздушное пространство, — говорил он. — К тому же мы не должны попадать в зависимость от чужеземного топлива. Поэтому и топливо, и технику надо поберечь до того дня, когда мы начнем решительные действия».
Поль стоял возле возвышения с группой молодых вольнаибов. Бледный свет поплавковых ламп придавал всей сцене оттенок чего-то нереального. Все это походило бы на фотографию, если бы не запахи, шепотки, шарканье ног.
Она всматривалась в лицо сына, удивляясь, почему он до сих пор не преподносит своего сюрприза — Джерни Халлека. Мысль о Джерни вызывала в ней волнующие воспоминания о днях их спокойного прошлого, полных красоты и любви, — днях, когда был жив отец Поля.
Стилгар с небольшой свитой поджидал у дальнего края каменного выступа. В том, как он молча стоял, не обращая ни на кого внимания, чувствовалось достоинство и величие.
Нам нельзя терять этого человека,  подумала Джессика. План Поля должен сработать. Любой другой исход будет просто трагичен. 
Она прошла вдоль всего возвышения, даже не взглянув на Стилгара, и спустилась вниз, в толпу. Она направилась к Полю, и толпа расступалась перед ней. Вокруг нее воцарялось молчание.
Она понимала значение этого молчания, в нем были и невысказанные вопросы, и священный трепет перед лицом Преподобной Матери.
Когда она приблизилась к нему, молодежь отпрянула от Поля, и Джессика на мгновение почувствовала себя сбитой с толку новым для нее чувством почтения, которое они испытывала к ее сыну.
«Все люди, чье положение ниже твоего, завидуют тебе» —  гласила бен-джессеритская аксиома. Но в лицах вокруг нее она не видела зависти. Главенствующее положение Поля основывалось на религиозных чувствах, и это держало их на расстоянии. Она вспомнила еще одну бен-джессеритскую пословицу: «Судьба пророков — умирать насильственной смертью». 
Поль взглянул на нее.
— Пора, — сказала она и передала ему почтовый цилиндр.
Один из спутников Поля, посмелее остальных, через весь зал кинул взгляд на Стилгара и спросил:
— Муад-Диб, ты собираешься бросить Стилгару вызов? Пришло время решений. Люди назовут тебя трусом, если ты…
— Кто осмелится назвать меня трусом? — оборвал его Поль. Его рука метнулась к рукояти ай-клинка.
В группке молодежи воцарилось напряженное молчание, постепенно распространившееся на всю толпу.
— У нас есть дело, которое мы должны делать, — сказал Поль, и его собеседник отодвинулся от него. Поль развернулся и, раздвигая плечами толпу, прошел к возвышению, легко вспрыгнул на него и стал лицом к людям.
— Так и давайте делать дело! — пронзительно закричал кто-то.
И сразу же снова начались разговоры и перешептывания.
Поль выжидал, пока наступит молчание. Оно медленно воцарялось, то и дело прерываемое сопением и покашливанием. Когда в зале все стихло, Поль высоко поднял подбородок и заговорил голосом, слышным в самом дальнем углу.
— Вам надоело ждать, — произнес он.
И снова замолчал, ожидая, пока замрут ответные возгласы.
Они в самом деле устали ждать,  подумал Поль. Он сжал в руке почтовый цилиндр, думая о его содержимом. Его дала ему мать, рассказав, при каких обстоятельствах он был перехвачен у харконненского курьера.
Суть сообщения была очевидна: Раббана бросили на Аракисе на произвол судьбы! Он лишался права затребовать помощь или военные подкрепления.
Поль снова возвысил голос:
— Вы думаете, что для меня настало время бросить вызов Стилгару и сменить командующего нашими войсками? — и прежде чем кто-либо успел ответить, он гневно обрушился на слушателей: — Вы что, считаете, что Лизан аль-Гаиб настолько глуп?
Воцарилось напряженное молчание. Он решил надеть религиозную мантию,  подумала Джессика. Ох, не надо ему этого делать! 
— Таков обычай! — проорал кто-то в ответ.
Поль сухо ответил, прощупывая эмоциональный фон толпы:
— Обычаи изменились.
Из угла донесся сердитый голос:
— Мы сами скажем, когда они изменятся!
С разных сторон послышались одобрительные восклицания.
— Как вам угодно, — сказал Поль.
По тонким оттенкам его интонаций Джессика поняла, что он понемногу начинает включать Голос, пользуясь преподанными ею уроками.
— Вы скажете, — согласился он. — Но сначала выслушайте, что скажу я.
К краю возвышения подошел Стилгар. Его бородатое лицо оставалось безучастным.
— Есть и такой обычай, — сказал он, — на совете должен быть услышан голос любого вольнаиба. А Поль-Муад-Диб — вольнаиб.
— Благо народа, это ведь самое важное, верно? — спросил Поль.
Продолжая сохранять достоинство, Стилгар ответил ровным голосом:
— Таков избранный нами путь.
— Прекрасно. Скажите тогда, кто управляет воинами нашего рода и кто управляет всеми воинами и всеми родами через инструкторов, натренированных в тайном искусстве?
Поль выждал паузу, глядя поверх голов. Ответа не было.
Он продолжил:
— Может, Стилгар управляет всем этим? Но он сам говорит, что это не так. Может, я? Даже Стилгару случается выполнять мои приказания, даже старейшины, мудрейшие из мудрых, слушают меня и оказывают мне почести на собраниях совета.
Молчание в толпе становилось все тяжелее.
— Хорошо. А может, управляет моя мать? — Поль указал на Джессику, облаченную в черное одеяние Преподобной Матери. — Стилгар и остальные военачальники приходят к ней за советом, когда нужно принять важное решение. Вы знаете это. Но пойдет ли Преподобная Мать через пески, возглавит ли она раззью против Харконненов?
Лбы вольнаибов начали сосредоточенно хмуриться, но по-прежнему то тут, то там раздавалось сердитое бормотание.
Опасным путем он пошел,  подумала Джессика, но она помнила о почтовом цилиндре и о том, что в нем содержалось. Она ясно видела намерение Поля: подвести их к краю неопределенности, ткнуть в нее носом, а остальное произойдет само собой.
— Никто не признает право вождя, если оно взято без боя, так?
— Таков обычай! — раздались выкрики.
— В чем наша цель? — спросил Поль. — Сместить Раббана, Зверя-Харконнена, и превратить наш мир в место, где мы сможем спокойно растить наших детей и наслаждаться изобилием воды. Это наша цель?
— Когда цель трудна, то и средства бывают жестокими! — прокричал кто-то.
— Ломаете ли вы свои ножи перед битвой? — резко спросил Поль. — То, что я сейчас скажу, — правда, а не болтовня или хвастовство. Среди вас нет ни единого человека, включая Стилгара, способного противостоять мне один на один. Так считает сам Стилгар. Он знает это, и вы все тоже знаете.
В пещере снова поднялся сердитый ропот.
— Я тренировал многих из вас, и вы понимаете, что это не просто слова. Я говорю так, потому что все знают об этом, и с моей стороны было бы просто глупо не видеть этого. Я начал упражняться в тайном искусстве раньше вас, и моими учителями были бойцы такого класса, о каком вы и не слыхали. Как вы думаете, разве иначе я смог бы одолеть Джамиса в том возрасте, когда вольнаибские мальчишки еще только играют в войну?
Он хорошо пользуется Голосом,  подумала Джессика, но с вольнаибами одного этого мало. Они хорошо разбираются в голосовом управлении. Он должен поймать их в логическую ловушку. 
— А теперь, — сказал Поль, — мы подошли вот к этому.
Он поднял над головой почтовый цилиндр и вытащил из него узкую полоску бумаги.
— Сообщение, перехваченное у харконненского посла. Его подлинность не вызывает сомнений. Оно адресовано Раббану. Здесь говорится, что его запрос о новом подкреплении отвергнут, что уровень добычи пряностей много ниже нормы и что он должен выжать недостающие пряности теми силами, которыми располагает сейчас.
Стилгар подошел к Полю.
— Интересно, сколько человек из вас понимает, что это значит? Стилгар понял сразу.
— Они отрезаны! — раздался чей-то крик.
Поль сунул бумажку и цилиндр за пояс. Потом снял с шеи обвитый шайга-спиралью шнурок, снял с него перстень и поднял высоко над головой.
— Это герцогский перстень моего отца. Я поклялся не одевать его до тех пор, пока не буду готов возглавить войска на всем Аракисе и объявить его своим законным владением.
Он надел кольцо на палец и сжал кулак.
В пещере смолкло все, даже малейшие звуки.
— Кто управляет здесь? — Поль поднял кулак. — Я здесь управляю! Я управляю каждым квадратным дюймом Аракиса. Это мое герцогское владение, неважно, что скажет Император — да или нет! Он отдал планету моему отцу, и после отца она переходит ко мне.
Поль приподнялся на цыпочки, потом качнулся обратно на пятки. Он всматривался в толпу, старался почувствовать ее настроение.
Почти,  решил он.
— Здесь находятся люди, которые займут важное положение на Аракисе, когда я возвращу себе законные права. Стилгар — один из них. И не потому, что я хочу его подкупить. И не из благодарности, хотя я, как и многие из здесь присутствующих, обязан ему жизнью. Нет! Но потому, что он мудр и силен. Потому, что он управляет своими людьми, руководствуясь здравым смыслом, а не только обычаями. Неужели вы думаете, что я настолько глуп? Неужели вы думаете, что я способен отсечь свою правую руку и оставить ее кровоточить на полу этой пещеры только потому, что вам хочется посмотреть цирковое представление?
Поль свирепо оглядел пещеру.
— Кто здесь посмеет утверждать, что я незаконный правитель Аракиса? Или для того, чтобы подтвердить это, я должен оставить без вождей все роды вольнаибов в этом эрге?
Стоявший рядом с Полем Стилгар пошевелился и вопросительно посмотрел на него.
— Должен ли я уменьшать наши силы тогда, когда мы в них больше всего нуждаемся? — продолжал Поль. — Я ваш правитель, и я говорю вам, что пора прекратить убивать наших лучших людей и начать убивать наших настоящих врагов — Харконненов.
В порыве чувств Стилгар достал свой ай-клинок и указал им вперед, поверх голов:
— Да здравствует герцог Поль-Муад-Диб! — прокричал он.
Вся пещера наполнилась оглушительным ревом, который еще многократно усиливался эхом. Люди начали скандировать:
— Ия хья чаухада! Муад-Диб! Муад-Диб! Муад-Диб! Йя хья чаухада!
Джессика перевела про себя: «Да здравствуют воины Муад-Диба!»  Спектакль, который задумали она, Поль и Стилгар, состоялся.
Мало-помалу страсти начали утихать.
Когда установилась тишина, Поль повернулся к Стилгару и произнес:
— На колени, Стилгар. Стилгар опустился на колени.
— Дай мне свой ай-клинок. Стилгар подчинился.
Это уже не по плану,  подумала Джессика.
— Повторяй за мной, Стилгар, — и Поль начал говорить слова посвящения так, как говорил их его отец.
— Я, Стилгар, принимаю этот клинок из рук моего герцога.
— Я, Стилгар, принимаю этот клинок из рук моего герцога, — произнес Стилгар и взял молочно-белое лезвие из рук Поля.
— Я направлю этот клинок туда, куда мне укажет мой герцог.
Стилгар повторил, медленно и торжественно.
Вспоминая знакомый обряд, Джессика зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы, и покачала головой. Я понимаю, для чего он это делает,  шептала она про себя, я не должна позволить себе раскисать. 
— Я посвящаю этот клинок моему герцогу на погибель его врагов, пока не иссякнет кровь в наших жилах, — продолжал Поль.
Стилгар повторил.
— Поцелуй лезвие.
Стилгар повиновался и, по вольнаибскому обычаю, поцеловал правую руку Поля. Потом, по кивку юноши, убрал клинок в ножны и поднялся на ноги.
Над толпой пронесся благоговейный шепот, и Джессика разобрала слова:
— Сбывается пророчество: бен-джессеритка укажет нам путь, а Преподобная Мать отыщет его, — и издалека еще шепот: — Она указала нам путь через своего сына!
— Этот род возглавляет Стилгар, — объявил Поль. — И пусть никто не заблуждается на этот счет. Я управляю его голосом. Любой его приказ — все равно что мой.
Мудро,  подумала Джессика. Глава рода не должен терять лицо перед теми, кто ему подчиняется. 
Поль понизил голос:
— Стилгар, я хочу чтобы нынче же ночью были посланы дюноходы и чилаги — созывать Собрание совета. Когда разошлешь гонцов, приведи ко мне Корбу, Чатта, Отейма и еще пару командиров по твоему выбору. Пусть пройдут в мои покои, займемся составлением плана военных действий. Мы должны одержать какую-нибудь победу к тому времени, как вожди прибудут на совет.
Поль кивнул матери, чтобы она сопровождала его, спустился с возвышения и направился сквозь толпу к центральному ходу, ведущему в жилые покои. Он протискивался между людей, и отовсюду тянулись руки — прикоснуться к нему. То и дело раздавались голоса:
— Я направлю свой нож, Муад-Диб, куда мне укажет Стилгар! Веди нас скорее в бой, Поль-Муад-Диб! Оросим нашу землю кровью Харконненов!
Чувствуя общее настроение, Джессика понимала, что люди готовы немедленно ринуться в битву. Страсти достигли наивысшего напряжения. Это мы подняли их на этот уровень,  подумала она.
Когда они добрались до его опочивальни, Поль указал матери, где сесть, и сказал:
— Подожди тут.
Потом, нырнув за портьеры, скрылся в боковом коридоре.
После ухода Поля в комнате стало тихо, даже легкое сопение вентиляторов, нагнетающих в помещения воздух, не было слышно из-за тяжелых портьер.
Он собирается привести Джерни,  догадалась Джессика. И удивилась, почему ее переполняют такие странные чувства. Джерни и его музыка неразрывно связывались в ее сознании с милыми временами на Каладане, еще до переезда на Аракис. Ей казалось, что все, происходившее на Каладане, происходило не с ней, а с каким-то другим человеком. С тех пор прошло почти три года. Она и вправду стала другим  человеком. Предстоящая встреча с Джерни только подчеркивала эту перемену.
На низком столике справа от нее стоял кофейный сервиз Поля — сплав серебра и жасминиума, унаследованный им от Джамиса. Она разглядывала сервиз и думала о том, сколько рук прикасалось к нему. Весь последний месяц Полю подавала его Чейни.
Что еще может сделать для герцога женщина из пустыни, кроме как подавать ему кофе? Она не может принести ему ни связей, ни имени, Поль должен использовать свой единственный, свой главный шанс — породниться с могущественным Великим Домом, а возможно, даже с императорской фамилией. В конце концов, сейчас там много принцесс на выданье, и все они прошли бен-джессеритскую подготовку. 
Джессика представила себе, как она оставляет полную опасностей жизнь Аракиса ради надежного положения и власти, на которые она могла бы рассчитывать как мать императорского наследника. Она бросила взгляд на плотные портьеры, маскировавшие каменные стены вырубленной в скале кельи, и вспомнила, как добиралась сюда: посреди целой армии песчаных червей, паланкинов и грузовых платформ, до верха нагруженных всем необходимым для путешествия.
Пока Чейни жива, Поль не осознает своего долга. Она подарила ему сына, и этого достаточно. 
Ее вдруг пронзило внезапное желание увидеть своего внука, ребенка, чьи черты так напоминали деда — герцога Лето. Джессика прижала ладони к щекам и принялась выполнять ритуальные дыхательные упражнения, успокаивающие эмоции и проясняющие сознание, а потом сидя сделала еще несколько наклонов. Привычный комплекс, основанный на принципе «в здоровом теле здоровый дух».
Она понимала, что Поль, бесспорно, принял правильное решение, выбрав для командного пункта Птичью Пещеру. Место было идеальным. Немного севернее пролегала Дорога Ветров, выходившая на окруженное скалами укрепленное поселение. Это поселение, где жили инженеры и техники, было опорной базой всего харконненского оборонительного рубежа.
За портьерами напротив раздалось покашливание. Джессика выпрямилась, сделала глубокий вдох и сказала:
— Войдите.
Тяжелые занавеси разлетелись в стороны и в комнату впрыгнул Джерни Халлек. Она успела только мельком глянуть на его перекошенное странной гримасой лицо, как он оказался за ее спиной и одним рывком поднял ее на ноги, стиснув горло своей загорелой рукой.
— Джерни, глупец, что ты делаешь? — прохрипела Джессика.
В то же мгновение она почувствовала, как к спине прикоснулось острие ножа. Ощущение холода, исходившее от острия, распространилось по всему телу. Она поняла, что Джерни намеревается убить ее. Почему?  Она не могла отыскать никакой причины. Джерни был не из тех, кто может вдруг сделаться предателем.
Но она вполне определенно ощущала его намерения. В ее мозгу все перевернулось. Он был не из тех, с кем легко справиться. За ее спиной стоял опытный убийца, поднаторевший во всех тонкостях использования Голоса и во всех тонкостях военной тактики, знающий все, что касается убийства и смерти. За ее спиной стоял механизм, который она помогала запрограммировать своими собственными знаниями.
— Думаешь, как бы сбежать, а, ведьма? — прорычал Джерни.
Не успела она обдумать его вопрос или попытаться ответить, как занавеси раздвинулись и в комнату вошел Поль.
— Вот и он, ма… — он оборвал фразу на полуслове, мгновенно оценив ситуацию.
— Стойте, где стоите, милорд! — воскликнул Джерни.
— Что… — Поль покачал головой.
Джессика попыталась заговорить и почувствовала, как рука еще сильнее сжала ее горло.
— Ты будешь говорить только тогда, когда я тебе разрешу, ведьма. Я хочу, чтобы ты сказала только одну вещь и чтобы ее услышал твой сын. Я всажу этот нож тебе в сердце при первом же признаке противодействия. Говорить будешь монотонно. Мышцы, сама знаешь какие, не напрягать и не расслаблять. Если хочешь продлить себе жизнь на несколько секунд, тебе придется действовать очень осмотрительно. Смею тебя уверить, что это все, на что ты можешь рассчитывать.
Поль сделал шаг вперед.
— Джерни, дружище, что…
— Стойте, где стоите, — рявкнул Халлек. — Еще один шаг — и она умрет.
Рука Поля скользнула к рукояти ножа. С жутким спокойствием он произнес:
— Тебе лучше объясниться, Джерни.
— Я дал клятву убить того, кто предал вашего отца. Неужели вы думаете, что я способен забыть человека, который спас меня из харконненской ямы для рабов, который возвратил мне свободу, жизнь, честь… который предложил мне свою дружбу — то, что было для меня превыше всего? Теперь его предатель у меня под ножом, и никто не остановит меня от…
— Ты не мог бы заблуждаться более, Джерни, — оборвал его Поль.
А Джессика подумала: Вот в чем дело! Какая насмешка судьбы! 

— Я, заблуждаться? Пусть она сама скажет. Только пусть помнит, что я давал взятки, нанимал шпионов, собирал слухи, чтобы убедиться в этом. Я даже подсунул семуту начальнику харконненской охраны, чтобы узнать правду.
Джессика почувствовала, что хватка сжимающей ее горло руки слегка ослабла, но прежде чем она успела что-то сказать, заговорил Поль:
— Предателем был Юх. Я потом расскажу тебе все, Джерни. Есть неопровержимые доказательства, подделка исключена. Доктор Юх. Меня не волнует, откуда ты взял свои бредовые сведения, потому что иначе их не назовешь, но если ты причинишь вред моей матери… — Поль извлек ай-клинок из ножен и показал его Халлеку, — я пролью твою кровь.
— Юх был проверенный врач, подготовленный специально для Императорского Дома, — ухмыльнулся Халлек. — Он не мог оказаться предателем.
— Я знаю способ, как обойти все проверки.
— Доказательства! — настаивал Джерни.
— Доказательства не здесь. Они в сиче Табр, далеко на юге, но если…
— Увертка! — фыркнул Джерни, и его рука снова сжала горло Джессики.
— Никаких уверток, Джерни.
В голосе Поля прозвучала нота такой жгучей грусти, что сердце Джессики едва не разорвалось.
— Я видел записку, которую перехватили у харконненского связного. Она ясно указывала на…
— Я тоже видел. Отец показал ее мне и объяснил, в чем заключается хитрость Харконненов — заставить его подозревать женщину, которую он любит.
— Ох! — воскликнул Халлек. — А вы не…
— Спокойно, — оборвал его Поль, и в его тихом, размеренном голосе слышался приказ более жесткий, чем в самой суровой команде.
Какое у него самообладание!  восхитилась Джессика. Она почувствовала, как дрогнула рука Джерни. В острие ножа, прижатом к ее спине, больше не было уверенности.
— Ты многого не знаешь, — продолжал Поль. — Не знаешь, как моя мать плакала по ночам о своем погибшем герцоге. Ты не видел огня, который загорается в ее глазах, когда она призывает убивать Харконненов.
Значит, он слышал,  подумала Джессика. Слезы застилали ей глаза.
— Ты забыл те уроки, которые получил в харконненской яме. Ты говоришь, что гордишься дружбой моего отца! Неужели ты не видишь разницы между Харконненами и Атрейдсами, неужели не можешь разглядеть обман, от которого за версту воняет харконненщиной? Неужели ты не понял, что Атрейдсы за верность платят любовью, тогда как Харконнены расплачиваются ненавистью? Неужели ты до сих пор не постиг внутренней сути этого предательства?
— Но Юх? — пробормотал Халлек.
— То доказательство, которое у нас есть, — это записка доктора Юха, где он признается нам в своем предательстве. Я клянусь тебе в этом той любовью, которую я испытываю к тебе, любовью, которую я буду испытывать, даже когда твой труп будет лежать здесь на полу.
Слушая сына, Джессика изумлялась точности его доводов — мысли Поля представали как высвеченные прожектором.
— У моего отца было безошибочное чутье на друзей. Он дарил свою любовь избирательно и при этом никогда не ошибался. Его слабость заключалась в не совсем правильном понимании сути ненависти. Ему казалось, что любой, ненавидящий Харконненов, не может предать его, — Поль бросил взгляд на мать. — Она знает это. Я передал ей слова моего отца о том, что он всегда доверял ей,
Джессика почувствовала, что не в силах больше владеть собой и прикусила губу Она видела, с какой сухостью и бесстрастием излагает все Поль, и понимала, чего это ему стоит. Ей захотелось броситься к нему и прижать его голову к груди — то, чего она никогда не делала. Но рука на ее горле уже перестала дрожать, и нож упирался в спину с прежней решимостью.
— Одно из самых тяжелых переживаний моего детства, — сказал Поль, — это когда я обнаружил, что отец и мать — люди, которые любят друг друга такой любовью, какой мне не вкусить никогда. Это было пробуждением, я словно проснулся и очутился в мире, который тут  и там,  а я — посередине и совершенно один. Но нельзя отрицать, что в этом переживании был свой смысл. Я услышал, как мой отец разговаривал с матерью. Она не предатель, Джерни.
Джессика услышала, как зазвучал ее голос:
— Отпусти меня, Джерни.
В голосе не было никакого специального приказа, никаких ухищрений, но рука Халлека сразу же опустилась. Джессика подошла к сыну вплотную, но не прикасаясь к нему.
— Такие пробуждения, как у тебя, все время происходят в нашей Вселенной, Поль. Я тоже пробудилась и увидела, что я использовала тебя, что вертела тобой, манипулировала, заставляя идти по тому пути, который я для тебя выбрала… который я должна была выбрать из-за… — если только это может быть оправданием! — из-за своей бен-джессеритской выучки.
Она проглотила застрявший в горле комок и подняла на него глаза.
— Поль… я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня: избери путь, ведущий к счастью. Возьми свою женщину из пустыни, женись на ней, если хочешь. Не считайся ни с кем и ни с чем, что тебе мешает. Но избери свой собственный путь. Я…
Она вдруг умолкла, услышав тихий шорох за своей спиной.
Джерни! 
Она увидела, что взгляд Поля направлен куда-то за нее, и оглянулась.
Джерни стоял на том же месте, нож он убрал в ножны, плащ расстегнул на груди так, что было видно сероватое поблескивание защитного костюма — из тех, которые контрабандисты стараются выторговать в сичах.
— Вонзите свой нож в мою грудь, милорд, — бормотал Джерни. — Я прошу, убейте меня, и покончим с этим. Я опозорил свое имя. Я предал своего герцога! Единственным…
— Успокойся! — наконец произнес Поль.
Джерни уставился на него.
— Застегни плащ и перестань изображать из себя идиота. Хватит нам на сегодня идиотизма.
— Убейте меня, я говорю! — взревел Халлек.
— Я думал, ты лучше меня знаешь. Ты что же, считаешь, что я совсем ненормальный? Может, ты мне посоветуешь убивать каждого, в ком я нуждаюсь?
Джерни посмотрел на Джессику и взмолился растерянным, столь несвойственным ему голосом:
— Тогда вы, миледи… прошу вас… убейте меня. Джессика подошла к Халлеку и положила руки ему на плечи.
— Джерни, почему ты настаиваешь на том, чтобы Атрейдсы убивали тех, кого они любят?
Она мягко сняла его руки с ворота плаща, поправила ткань и застегнула плащ на его груди.
Джерни потерянно прошептал:
— Но… я…
— Ты думал, что делаешь это ради Лето. И за это я уважаю тебя.
— Миледи!
Джерни уронил голову на грудь и крепко зажмурил веки, чтобы не выдать слез.
— Давай считать это случайным недоразумением между старыми друзьями, — сказала Джессика, и Поль уловил успокаивающие, баюкающие нотки в ее голосе. — Все кончено, и мы можем благодарить небо, что между нами никогда больше не будет таких недоразумений.
Джерни открыл влажные глаза и посмотрел на нее.
— Тот Джерни Халлек, которого я знала, мастерски владел и мечом, и бализетом. Причем вторым его талантом я восхищалась даже больше. Неужели этот Джерни Халлек не помнит, как я наслаждалась его музыкой в те часы, когда он играл для меня? Ты не потерял свой бализет, Джерни?
— У меня есть новый, — ответил Джерни. — Привезенный с Чусука, отличный инструмент. Звучит как сработанный Варотой, хотя на нем нет никакой подписи… — он вдруг умолк. — Что я несу, миледи! Мы здесь болтаем с вами о пустяках, когда…
— Не о пустяках, Джерни, — вмешался Поль. Он подошел к матери и посмотрел прямо в глаза Халлеку.
— Не о пустяках, а о том, что доставляет радость друзьям. Я был бы очень благодарен, если бы ты сейчас немного поиграл для нее. Военные планы могут и подождать. Все равно бой начнется не раньше завтрашнего утра.
— Я… я сейчас принесу бализет. Он в коридоре, — и Джерни обошел их и шагнул за портьеры.
Поль положил ладонь на руку матери и почувствовал, что она дрожит.
— Все позади, мама, — сказал он.
Не поворачивая головы, она уголками глаз посмотрела на него.
— Позади?
— Конечно. Джерни теперь…
— Джерни? Ах…да.
Она опустила взгляд.
Зашуршали занавеси — вернулся Халлек с бализетом. Он начал настраивать инструмент, избегая смотреть им в глаза. Плотная материя приглушала звук, и бализет звучал тихо и чарующе.
Поль подвел мать к подушке и усадил так, чтобы она могла опереться спиной на обтянутую тканью стену. Его вдруг поразило, как состарили ее морщины на обожженной пустыней сухой коже, протянувшиеся от уголков подернутых синевой глаз.
Она устала,  подумал он. Мы должны изыскать способ облегчить ее ношу. 
Джерни взял аккорд.
Поль взглянул на него и произнес:
— Тут у меня… есть дела, которые требуют моего присутствия. Подожди меня здесь.
Джерни кивнул. Казалось, он унесся в мыслях далеко отсюда. Сейчас он словно находился под открытым небом Каладана, чуть подернутым предвещающими дождь облачками.
Поль заставил себя отвернуться и, раздвинув плечом портьеры, вышел в коридор. Он слышал, как Джерни начал наигрывать какую-то мелодию, и на мгновение задержался, прислушиваясь к приглушенной музыке.

Вот виноградник и сад,
Статные девы кругом,
Пенится в чаше вино.
Что же я грежу о битвах,
О пыльных, тяжелых дорогах?
Откуда взялись эти слезы?

Небеса предо мною раскрыты,
Жемчуг, брильянты, рубин —
Лишь потянуться рукой.
Что же мне чудится враг,
Яд в позолоченной чаше?
Годы ль сломили меня?

Манят любовные ласки,
Голые руки и плечи
Райскую радость сулят.
Что ж меня память тревожит,
Коль раны давно затянулись?
Отчего же мне страшно во сне?

Федьакын в бурнусе отделился от стены коридора навстречу Полю. Его капюшон был откинут назад, а застежки влагоджари свободно свисали у шеи, показывая, что он только что из открытой пустыни.
Поль знаком приказал ему остановиться, отпустил прикрывающие вход портьеры и пошел по коридору навстречу гонцу.
Вольнаиб поклонился, сложив руки так, словно приветствовал Преподобную Мать или саяддину при исполнении ритуала.
— Муад-Диб, вожди начинают прибывать для совета.
— Так быстро?
— Это те, за которыми Стилгар послал раньше, еще когда думали… — он замялся.
— Понятно.
Поль оглянулся на звук бализета — любимая песня его матери так странно сочетала в себе веселую мелодию с полными печали словами.
— Скоро сюда придут Стилгар и остальные. Покажешь им, где их ожидает Преподобная Мать.
— Я буду ждать тут, — ответил гонец.
— Да… да… жди.
Поль прошел мимо вольнаиба, направляясь к месту, которое было в каждой такой пещере, к месту, расположенному неподалеку от водохранилища. Там находился маленький шай-хулуд, не более девяти метров в длину. Его держали в оглушенном состоянии, и со всех сторон он был окружен канавками с водой. Творило, после того как он появлялся на свет из творильного вектора, избегал воды как самого страшного яда. Потопление творила было величайшей тайной вольнаибов, потому что вследствие этого вырабатывалась объединяющая их субстанция — Вода Жизни, яд, который могла изменить только Преподобная Мать.
Решение пришло к Полю недавно, после того как он увидел угрожающую матери опасность. Ни в одной линии будущего, которое он просмотрел до сих пор, не было угрозы, исходящей от Джерни Халлека. Будущее, туманное будущее с вечно присущим ему ощущением, что Вселенная вскипает, как бурлящий водоворот, окружало его призрачным маревом.
Я должен увидеть его,  подумал Поль.
Его тело постепенно привыкло к уровню пряностей, вызывавшему провидческие видения, и они становились все реже и реже… все туманнее и туманнее. Необходимость действовать стала для него очевидной.
Я потоплю творило. И мы увидим, на самом ли деле я — Квизац Хадерак и смогу остаться в живых после испытания, которое до сих пор проходили только Преподобные Матери. 

~ ~ ~

И в третий год Пустынной Войны случилось так, что Муад-Диб лежал в одиночестве в Птичьей Пещере, скрытый шитыми занавесями внутренних покоев. И словно мертвый лежал он, скованный откровениями Воды Жизни, и сущность его была перенесена за границы времени ядом, что дает жизнь. Так сбылось пророчество, что Лизан аль-Гаиб может быть сразу и живым и мертвым.
Принцесса Ирулан, «Собрание Аракианских легенд».

Чейни вышла из низины Хаббанья в предрассветном сумраке. Она услышала тихое урчание махолета, который принес ее сюда с далекого юга и теперь исчезал в темной пустоте. Приданный ей почетный караул держался на расстоянии, прижимался к скалам и следил, нет ли опасности, выполняя просьбу спутницы Муад-Диба и матери его первенца: дать ей несколько мгновений побыть одной.
Зачем они призвали меня?  недоумевала она. Он ведь всегда говорил мне, что я должна оставаться на юге с маленьким Лето и Алей. 
Она подобрала бурнус, легко перепрыгнула через высокий плоский камень и начала подниматься по тропке, которую мог различить в темноте только натренированный глаз жителя пустыни. Из-под ног запрыгали мелкие камешки, и она легко, словно танцуя, двинулась вперед, даже не думая о необходимости сохранять равновесие.
Подъем возбуждал, и немного поулеглись страхи, вызванные гробовым молчанием караула и тем, что за ней был послан драгоценный махолет. Она чувствовала, как душа ее ликует при мысли о скорой встрече с Полем-Муад-Дибом, с ее Узулом. Его имя было известно повсюду, с ним бросались в бой: «Муад-Диб! Муад-Диб! Муад-Диб!»  Но она знала и совсем иного человека — отца ее сына, нежного возлюбленного.
Впереди в скалах замаячила высокая тень, закивала, призывая поторопиться. Уже начали покрикивать и подниматься в небо утренние птицы. На востоке разрасталась светлая полоса.
Человек наверху не принадлежал к ее караулу. Отейм?  предположила Чейни, подмечая характерные движения. Она подошла ближе и узнала в сереющем свете широкое плоское лицо одного из федьакынских командиров, его откинутый назад капюшон и болтающуюся сбоку повязку-фильтр — как у человека, только на минуту выскочившего в открытую пустыню.
— Скорее, — зашипел он и через тайную расщелину повел ее вниз, в скрытую в скалах пещеру.
— Скоро рассветет, — он придержал для нее герметичную дверь. — В последнее время Харконнены с отчаяния стали засылать патрули даже в эти районы. Сейчас нам нельзя рисковать, чтобы нас не засекли.
Они углубились в узкий коридор, ведущий в Птичью Пещеру. Зажглись поплавковые лампы. Отейм обогнал ее и бросил на ходу:
— Следуй за мной. Пожалуйста, побыстрее.
Они ускорили шаг, прошли через еще одну герметичную дверь, еще один коридор и, раздвинув занавеси, оказались там, где в былые дни, когда пещера была просто местом для временного отдыха, находились покои для саяддины. Портьеры с вытканными на них красными ястребами занавешивали стены. Низкий походный столик был застелен бумагой, от которой шел сильный запах пряностей — основы для ее изготовления.
Прямо напротив входа в одиночестве сидела Преподобная Мать. Она подняла на них свой проникающий в душу взгляд, от которого непосвященных бросало в дрожь.
Отейм сложил ладони вместе и сказал:
— Я привел Чейни.
Потом поклонился и отступил за портьеру. Джессика подумала: Как я расскажу ей? 
— Здоров ли мой внук? — спросила она.
Значит надо соблюдать все положенные по ритуалу формальности,  сообразила Чейни, и к ней вернулись все ее страхи. Где Муад-Диб? Почему его нет здесь? 
— Здоров и весел, матушка, — ответила она. — Я оставила его с Алей на попечение Хары.
Матушка?  удивилась Джессика. Хотя да, она имеет право называть меня так при официальном приветствии. Она же родила мне внука. 
— Я слыхала, из сича Коуна прислали в подарок ткань?
— Очень милую ткань, — подтвердила Чейни.
— Есть ли мне весточка от Али?
— Весточки нет. Но в сиче стало спокойнее с тех пор, как люди начали понимать ее особое положение.
Чего же она тянет? Ведь дело очень срочное, иначе они не прислали бы за мной махолет. А мы тянем время, соблюдая формальности! 
— Часть этой ткани мы пустим на одежду для маленького Лето.
— Как пожелаете, матушка, — Чейни опустила взгляд. — Есть ли новости с поля битвы?
Она изо всех сил старалась придать лицу бесстрастное выражение, боясь, что оно выдаст ее — на нем был написан вопрос о ее Поле-Муад-Дибе.
— Новые победы. Раббан послал парламентариев для переговоров о перемирии. Обратно они вернулись без своей воды. Раббан даже смягчился в отношении некоторых деревень в долинах. Но он уже опоздал. Все понимают, что он сделал это из страха перед нами.
— Все идет так, как говорил Муад-Диб, — сказала Чейни.
Она в упор посмотрела на Джессику, стараясь скрыть страх. Я произнесла его имя, но она не отреагировала. Никаких чувств нельзя увидеть на этом сияющем мраморе, который она называет своим лицом… но она словно оцепенела. Почему она так спокойна? Что-нибудь случилось с моим Узулом? 
— Я так хотела бы, чтобы мы остались на юге. Оазисы были так прекрасны, когда я оставила их. Ты ведь тоже тоскуешь о том дне, когда вся земля расцветет, словно сад?
— Наша земля прекрасна, — согласилась Чейни. — Но на ней еще столько горя!
— Горе — цена побед.
Может, она подготавливает меня к моему горю?  спросила себя Чейни и сказала:
— Очень много женщин живет без мужчин. Мне завидовали, когда узнали, что меня вызывают на север.
— Это я вызвала тебя.
Чейни почувствовала, как заколотилось ее сердце. Захотелось прижать ладони к ушам, ей стало страшно того, что они могут услышать. Но она постаралась говорить спокойно:
— Послание было подписано Муад-Дибом.
— Я подписала послание в присутствии его адъютантов. Мы пошли на это из необходимости.
И Джессика подумала: Подруга моего Поля храбрая женщина. Держит себя в руках даже сейчас, когда страх переполняет ее. Да. Может быть, она и есть та, в ком мы сейчас нуждаемся. 
Едва уловимая нотка отчаяния вкралась в голос Чейни, когда она проговорила:
— Теперь вы можете сказать то, что должно быть сказано.
— Ты нужна мне здесь для того, чтобы помочь оживить Поля.
Наконец-то! Я сформулировала это предельно точно. Именно оживить. Так она узнает, что Поль жив, и поймет, что он в опасности, все сказано одним словом. 
Чейни потребовалось только мгновение, чтобы успокоиться:
— Что я могу сделать?
На самом деле ей хотелось наброситься на Джессику, потрясти ее за плечи и закричать: «Ведите меня к нему!»  Но она молча дожидалась ответа.
— Я подозреваю, — начала Джессика, — что Харконненам удалось подослать шпиона и отравить Поля. Это единственное предположение, которое что-то объясняет. Но яд необычный. Я проверила его кровь самыми утонченными методами, но не смогла ничего обнаружить.
Чейни упала перед ней на колени.
— Яд? Он страдает? Может, я…
— Он без сознания. Жизненные процессы в нем настолько замедлились, что их можно обнаружить только совершеннейшими способами. Я никогда не догадалась бы, в чем дело, если бы сама не обследовала его. Непосвященному взгляду он кажется мертвым.
— У вас были и другие причины, кроме соблюдения обряда, чтобы вызвать меня сюда. Я знаю вас, Преподобная Мать. Что, по-вашему, могу сделать я — из того, чего не можете вы?
Она смелая, привлекательная и, гм-м-м, очень проницательная. Из нее могла бы получиться прекрасная бен-джессеритка. 
— Чейни, может, тебе будет трудно в это поверить, но я не знаю точно, почему я послала за тобой. Это предчувствие… интуиция. Просто ниоткуда пришла мысль: «Послать за Чейни».
Впервые за все время Чейни увидела печаль в лице Джессики и нескрываемую боль в ее проницательном взгляде.
— Я использовала все, что знала. Это все  настолько превосходит твои представления о том, что значит все,  что ты даже не сможешь этого понять. Тем не менее… ничего не получилось.
— Его старый друг, Халлек, — спросила Чейни, — он не предатель?
— Джерни не предатель.
Эти три слова заключали в себе целый рассказ, Чейни услышала в этом коротком ответе и предположения, и проверки, и анализ старых отношений.
Качнувшись назад, она встала на ноги и одернула свой измятый после путешествия через пустыню бурнус.
— Проведите меня к нему.
Джессика поднялась и раздвинула занавеси на левой стене.
Чейни последовала за ней и оказалась в кладовке, каменные стены которой были затянуты плотной тканью. Поль лежал на походных носилках у дальней стены. Одинокая поплавковая лампа висела над ними освещала лицо. Тело до груди прикрывал черный плащ, руки вытянуты вдоль туловища. Казалось, что под плащом на нем не было никакой одежды. Кожа приобрела восковый оттенок. И полная неподвижность.
Чейни подавила в себе желание броситься вперед и прижаться к нему. Она вдруг обнаружила, что ее мысли обратились к их сыну — Лето. И она поняла, что переживала в подобной ситуации Джессика — в тот момент, когда мужу угрожала смерть, ей нужно было найти силы, чтобы думать о другом — о том, как спасти сына. Осознав это, она ощутила такую сильную связь со стареющей женщиной, что ее рука потянулась к руке Джессики и изо всех сил сжала ее. Ответное пожатие только усилило ее муку.
— Он жив, — сказала Джессика. — Я тебя уверяю, он жив. Но ниточка, на которой висит его жизнь, настолько тонка, что ее можно не заметить. Некоторые вожди уже высказывают недовольство — им кажется, что материнские чувства победили во мне Преподобную Мать и я просто не хочу отдавать его воду,
— Давно он так? — Чейни выпустила руку Джессики и прошла в глубь комнаты.
— Три недели. Я потратила почти неделю, стараясь его оживить. Сколько было совещаний, споров, исследований… Потом я послала за тобой. Федьакыны пока подчиняются моим приказаниям, иначе я не смогла бы протянуть так долго… — она облизнула пересохшие губы, глядя, как Чейни подходит к ее сыну.
Чейни остановилась подле Поля, посмотрела на него, на мягкую юношескую бородку, обрамлявшую лицо, скользнула взглядом по высокому лбу, прямому носу, прикрытым глазам — какими спокойными казались его черты, несмотря на жесткую неподвижность тела.
— Как ему вводят пищу?
— Потребности его плоти настолько ничтожны, что он не нуждается в еде.
— Сколько людей знает о том, что произошло?
— Только его ближайшие советники, кое-кто из вождей, федьакыны и, конечно, тот, кто дал ему яд.
— А нас никто не может вывести на отравителя?
— Нет, так же как никто особенно не стремится заниматься расследованием.
— А что говорят федьакыны?
— Они верят, что Поль погрузился в священный сон, собирает свои божественные силы перед решающей битвой. Идея, которую я им внушала.
Чейни опустилась на колени рядом с носилками и склонилась к лицу Поля. Она сразу почувствовала другой состав воздуха вокруг лица… это были пряности, всепроникающий аромат которых неотъемлемо сопутствовал всей вольнаибской жизни. Хотя…
— Вы не рождены для пряностей, как мы, — произнесла она. — Вы прорабатывали возможность, что его тело взбунтовалось против чересчур пряной пищи?
— Все аллергические реакции дают отрицательный результат.
Джессика закрыла глаза, отчасти потому, что не могла больше выносить этого зрелища, отчасти от внезапно нахлынувшей усталости. Давно ли я уже не сплю?  спросила она себя. Слишком давно, 
— Когда вы изменяли Воду Жизни, вы пробудили в себе внутреннее зрение. Не пробовали ли вы применять его для исследования крови?
— Обычная вольнаибская кровь, — ответила Джессика. — Полностью приспособленная к питанию и условиям жизни.
Чейни села на пятки, усилием воли подавила в себе страхи и начала всматриваться в лицо Поля. Она научилась этому, наблюдая за Преподобными Матерями. Можно заставить время служить разуму. Она сконцентрировалась на одной мысли.
Наконец она спросила:
— Здесь есть творила?
— Есть несколько, — в голосе Джессики прозвучали нотки усталости. — Последнее время они всегда здесь. Каждая победа требует благословления. Каждый обряд перед набегом…
— Но Поль-Муад-Диб раньше неодобрительно относился к этим обрядам.
Джессика кивнула, зная двойственное отношение сына к пряному наркотику и провидческим способностям, которые он пробуждает.
— Откуда ты знаешь об этом?
— Говорят.
— Слишком много чего говорят, — горько заметила Джессика.
— Подайте сюда сырую Воду творила.
Джессика сначала окаменела от командного тона Чейни, но потом заметила, что та находится в состоянии сверхконцентрации, и ответила:
— Сию минуту.
Чейни продолжала не отрываясь смотреть на Поля. Если он попробовал сделать это…  думала она. А он мог решиться на подобное. 
Джессика опустилась на колени рядом с Чейни и протянула ей плоскую безыскусную чашу. Резкий запах яда ударил в ноздри. Чейни окунула в жидкость палец и поднесла его к самому носу Поля.
Кожа на переносице слегка сморщилась. Ноздри медленно расширились.
Джессика прерывисто вздохнула.
Чейни провела влажным пальцем по верхней губе Поля.
Он глубоко, с хлюпаньем втянул воздух.
— В чем дело? — резко спросила Джессика.
— Тихо! — огрызнулась Чейни. — Измените немного священной воды. Быстро!
Джессика услышала интонацию глубокой сосредоточенности в голосе девушки и, ни о чем больше не спрашивая, поднесла чашу к губам и сделала маленький глоток.
Веки Поля поползли вверх. Он внимательно посмотрел на Чейни.
— Ей незачем изменять Воду, — сказал он. Его голос был слабым, но твердым.
Джессика, держа жидкость во рту, обнаружила, что ее тело само преобразовало яд. Ее охватило легкое воодушевление, всегда присущее церемонии освящения, и она почувствовала исходящий от Поля огонь жизни — излучение, которое она воспринимала всеми органами чувств.
В то же мгновение ей все стало ясно.
— Ты выпил священной воды! — тихо вскрикнула она.
— Одну каплю, — прошептал Поль. — Такую маленькую… всего одну.
— Как мог ты решиться на подобную глупость?
— Он ваш сын, — сказала Чейни.
Джессика метнула на нее свирепый взгляд.
И вдруг улыбка, теплая, понимающая, появилась на губах Поля.
— Послушай, что говорит моя возлюбленная. Послушай ее, мама. Она знает.
— То, что может сделать кто-то другой, он тоже должен уметь делать, — пояснила Чейни.
— Когда я взял эту каплю в рот, когда я почувствовал ее, ощутил ее запах, когда я узнал, что она делает со мной, тогда я понял, что я тоже могу делать то, что ты делаешь. Ваши бен-джессеритские мудрецы говорят о Квизац Хадераке, но они даже представить себе не могут, во скольких местах я побывал. За несколько минут я… — Он смолк и озадаченно посмотрел на Чейни. — Чейни? Как ты сюда попала? Ты ведь должна быть… Почему ты тут?
Он хотел приподняться на локтях, но Чейни мягко заставила его лечь.
— Я прошу тебя, Узул.
— Я чувствую себя таким слабым, — Поль взглядом скользнул по комнате. — Давно я здесь?
— Ты провел три недели в таком глубоком забытьи, что, казалось, последняя искра жизни угасла в тебе, — ответила ему Джессика.
— Но ведь… я сделал это мгновение назад и…
— Для тебя — мгновение, для меня — три недели мучительного страха.
— Это была лишь одна капля, но я преобразовал ее. Я изменил Воду Жизни.
И прежде чем Джессика или Чейни успели остановить его, он погрузил ладонь в чашу, которую они поставили на полу рядом с ним, набрал полную ладонь жидкости, поднес ко рту и проглотил.
— Поль! — пронзительно закричала Джессика.
Он сильно сжал ее руку, усмехнулся ей в лицо ухмылкой смерти и послал свое сознание внутрь матери.
В контакте не было той мягкости, того сочувствия, того ощущения общности, как с Алей и старой Преподобной Матерью… но контакт был: проникновение живого существа внутрь нее. Это потрясло Джессику, отняло последние силы, и она поникла в душе, испугавшись сына.
Вслух Поль произнес:
— Ты говорила о месте, в которое ты не можешь войти. Месте, куда не могут проникнуть Преподобные Матери, — покажи мне его.
Она покачала головой, ужаснувшись одному предположению.
— Покажи! — приказал он.
— Нет!
Но она не могла укрыться от него. Подавленная его чудовищной силой, она закрыла глаза и направила сознание внутрь… в темноту.
Вслед за ней в темноту потекло сознание Поля. Она бросила туда быстрый взгляд — до того, как ее рассудок в страхе закрылся. Она не знала почему, но все ее существо трепетало от ужаса перед этим пространством, где дул ветер и сверкали искры, где кольца света то расширялись, то сжимались, где распухающие белые пятна проплывали между огней, гонимые прочь темнотой и дующим ниоткуда ветром.
Наконец она открыла глаза и увидела Поля, который и упор смотрел на нее. Он все еще держал ее за руку, но страшный контакт кончился. Она поборола дрожь. Поль выпустил ее руку. Ей показалось, словно он убрал костыль, на который она опиралась. Она пошатнулась и упала бы, если бы Чейни не вскочила и не подхватила ее,
— Преподобная Мать! Вам плохо?
— Устала, — прошептала Джессика. — Так… устала.
— Сюда, — усадила ее Чейни. — Садитесь сюда. Она пододвинула подушку, чтобы Джессика могла опереться на стену.
Ее сильные молодые руки показались Джессике такими добрыми. Она уцепилась за Чейни.
— Он в самом деле видел Воду Жизни? — спросила та, высвобождаясь из ее цепких пальцев.
— Видел, — прошептала Джессика. Ее разум после их контакта все еще продолжало крутить и раскачивать. Словно после недель, проведенных в бушующем море, она ступила на твердую землю. Она почувствовала внутри себя старую Преподобную Мать… потом проснулись и другие и начали спрашивать: Что это было? Что случилось? Где оказалось то страшное место? 
И все это пронизывала мысль, что ее сын — Квизац Хадерак, тот, кто может быть во многих местах сразу. Существо из бен-джессеритской мечты. Существо, навсегда лишившее ее покоя.
— Что случилось? — настойчиво спросила Чейни.
Джессика покачала головой.
— В каждом из нас есть некая древняя сила, которая дает, и другая столь же древняя сила, которая забирает, — сказал Поль. — Мужчина способен стоять лицом к лицу с силой, которая берет, но ему почти невозможно находиться там, где пребывает дающая сила, не превращаясь при этом в некое иное существо, в нечеловека. У женщин все наоборот.
Джессика посмотрела вверх и увидела, что Чейни, хотя и слушает Поля, во все глаза смотрит на нее.
— Ты понимаешь меня, мама? — спросил Поль.
Она смогла лишь кивнуть.
— Это столь древние силы, что каждая из них занимает свое особое место в нашем теле. Наши тела сформированы этими силами. Мы можем говорить себе: «Да, я понимаю то-то и то-то». Но когда мы заглядываем внутрь себя и сталкиваемся с тем, что образует основу нашей жизни, мы оказываемся незащищенными. Мы видим грозящую нам опасность. Мы понимаем, что она может уничтожить нас. Величайшая опасность для Дающего — это сила, которая забирает. А величайшая опасность для Берущего — сила, которая дает. Как легко мы можем быть уничтожены тем, что отдаем и берем!
— А ты, сын мой? — спросила Джессика. — Ты — тот, кто дает, или тот, кто берет?
— Я — точка равновесия. Я не могу давать, чтобы не брать, и не могу брать… — Поль вдруг замолчал и поглядел на стену справа.
Чейни щекой почувствовала сквознячок и, повернувшись, увидела сомкнувшиеся портьеры.
— Это был Отейм, — сказал Поль. — Он все слышал. Чейни слушала и чувствовала свою сопричастность к знанию, ставшему частью Поля. Она увидела то, что еще только должно будет случиться, так ясно, словно оно уже случилось. Отейм станет рассказывать всем о том, что увидел и услышал. Люди будут разносить эту весть повсюду, пока она, как пожар, не охватит всю землю. Пойдет молва, что Поль-Муад-Диб не такой, как простые люди. В этом можно уже не сомневаться. Он мужчина, но способен видеть сквозь Воду Жизни как Преподобные Матери. Он в самом деле Лизан аль-Гаиб!
— Ты видел будущее, Поль, — сказала Джессика. — Ты расскажешь нам, что ты увидел?
— Не будущее, — поправил он. — Я видел Настоящее.
Он с трудом уселся и взмахом руки остановил Чейни, когда та бросилась было помогать ему.
— Космос вокруг Аракиса наводнен кораблями Гильдии.
Джессике стало страшно от уверенности, звучавшей в его голосе.
— Прибыл сам Падишах-Император, — Поль возвел глаза к каменному потолку. — Со своей любимой Прорицательницей и пятью легионами сардукаров. Там же старый барон Владимир Харконнен с Суфиром Хайватом и семью кораблями, набитыми всяким сбродом, который он только смог призвать на военную службу. Все Великие Дома со своей гвардией… ждут.
Чейни потрясла головой, не в силах отвести глаз от Поля. Его необычное состояние, бесцветный голос, то, как он смотрел сквозь нее, наполняло ее священным ужасом.
Джессика попыталась проглотить комок в пересохшем горле и выдавила:
— Чего они ждут?
Поль посмотрел на нее.
— Разрешения Гильдии на посадку. Гильдия выдворит с Аракиса любого, кто приземлится без разрешения.
— Так Гильдия нас защищает? — спросила Джессика.
— Защищает! Именно Гильдия и затеяла все это. Это она распространяла слухи о том, что мы здесь делаем, она снизила цены на транспортировку настолько, что самый захудалый Дом смог явиться сюда и дожидаться, когда ему дадут нас пограбить.
Джессика отметила, что в его голосе не было ни капли горечи, и удивилась. Она не сомневалась в его словах — он находился в состоянии такой же концентрации, как и той ночью, когда предсказал, что в будущем они будут жить среди вольнаибов.
Поль глубоко вздохнул и продолжил:
— Мама, ты должна изменить для нас побольше Воды. Нам нужен катализатор. Чейни, вышли разведгруппу, пусть ищут предпряную массу. Если мы выльем большое количество Воды Жизни на предпряную массу, знаете, что получится?
Джессика стала обдумывать его слова, и внезапно их смысл дошел до нее.
— Поль! — задохнулась она.
— Вода смерти, — сказал Поль. — Произойдет цепная реакция, — он указал на пол. — Смерть распространится среди маленьких творилок, уничтожит вектор жизненного цикла, то есть и пряности, и творил. Аракис превратится в настоящую  пустыню — без пряностей и песчаных червей.
Чейни прижала ладонь ко рту, потрясенная жутким богохульством, извергаемым из уст Поля.
— Тот, кто может уничтожить предмет, является его законным хозяином, — продолжал Поль. — А мы можем уничтожить пряности.
— И это связывает руки Гильдии? — прошептала Джессика.
— Они ищут меня, — ответил Поль. — Ты только подумай! Самые гениальные навигаторы, люди, которые могут сквозь толщу времени прокладывать путь для скоростных суперлайнеров, все они ищут меня… и не могут найти. Представляешь, как им страшно?! Они знают, что их тайна сокрыта здесь, — Поль вытянул сложенную горсточкой ладонь. — Без пряностей они слепы.
Чейни нашла в себе силы заговорить:
— Но ты сказал, что ты видишь настоящее! 
Поль снова откинулся назад, рассматривая безграничное настоящее,  протянувшееся далеко в прошлое и в будущее, с трудом удерживая его перед глазами, ибо зажженный пряностями свет начал медленно меркнуть.
— Иди и сделай, что я приказал. Будущее все время путается и для Гильдии, и для меня. Линии предвидения сужаются. Все сходится на пряностях… там, куда раньше они не смели вмешиваться… потому что вмешаться означало потерять то, чего они боялись лишиться. Но теперь они пришли в отчаяние. Все пути ведут в темноту.

~ ~ ~

И забрезжил день, когда Аракис окажется на той оси, вокруг которой завертится Вселенная.
Принцесса Ирулан, «Пробуждение Аракиса».

— Посмотри, хороша штучка! — прошептал Стилгар. Поль лежал рядом с ним в расщелине скалы, высоко на гребне Большого Щита, прижимая к глазам окуляр вольнаибской подзорной трубы. Масляные линзы были направлены на межзвездный лайнер, выступавший на фоне светлеющего неба в долине под ними. С восточной стороны высокий бок корабля поблескивал в тусклых еще солнечных лучах, а теневая сторона освещалась желтым светом поплавковых ламп. Позади сверкал на солнце город Аракин, не очнувшийся от ночного холода.
Но Поль знал, что не лайнер вызвал почтительный трепет в голосе Стилгара, а сооружение, центром которого он являлся. Многоэтажная металлическая конструкция, раскинувшаяся почти на тысячу метров, — гигантский навес, образованный перекрывающимися металлическими листами, временное укрытие пяти легионов сардукаров и Его Императорского Величества, Падишаха-Императора Саддама IV.
Сидевший на корточках слева от Поля. Джерни Халлек сказал:
— Я насчитал в ней девять уровней. Похоже, здесь не без сардукарчиков.
— Пять легионов, — отозвался Поль,
— Уже светает, — сердито прошипел Стилгар. — Нам не нравится, что ты опять находишься на открытом месте, Муад-Диб. Пора возвращаться в скалы.
— Я здесь в полной безопасности, — возразил Поль.
— На корабле может оказаться огнестрельное оружие, — заметил Джерни.
— Они наверняка думают, что мы прикрыты щитами. Они не станут тратить заряды на трех неизвестных субъектов, даже если и заметят нас.
Поль поводил подзорной трубой из стороны в сторону, осматривая стену, замыкающую дальнюю границу долины, разглядывая все в мелких выбоинах утесы, на которых полегло так много солдат его отца. На мгновение ему подумалось, что это не случайное совпадение, что тени погибших бойцов тоже смотрят сейчас вниз с этих скал. Харконненские города и укрепления, находившиеся за этой стеной, либо были уже в руках вольнаибов, либо были отрезаны от главных сил, как лишние ветки, отрезанные от дерева и брошенные засыхать на песке. Врагу принадлежала только эта долина и расположенный в ней город.
— Если они нас заметили, они могут отважиться на вылазку и выслать махолет, — не унимался Стилгар.
— Пусть. Сегодня мы сможем сбивать все махолеты… к тому же приближается буря.
Он перевел трубку на дальний край аракинского летного поля, туда, где стояли харконненские фрегаты под флагом компании АОПТ, вяло трепетавшем на шесте. Он подумал об отчаянии, которое заставило Гильдию разрешить посадку этим двум группам, держа пока остальных в резерве. Гильдия вела себя как человек, пальцем ноги пробующий воду, прежде чем отважиться нырнуть в нее.

— Ну как, — спросил Халлек, — разглядели что-нибудь новенькое? Нам лучше бы убраться в укрытие. Буря уже надвигается.
Поль снова перевел взгляд на гигантский стальной шатер.
— Они привезли с собой даже своих женщин! И лакеев, и слуг. Н-да, мой дорогой Император, как вы беспечны!
— По тайной тропе кто-то идет, — сказал Стилгар. — Наверное, вернулись Корба с Отеймом.
— Отлично, Стилгар, — оторвался от окуляра Поль, — мы возвращаемся.
Он снова прильнул к трубе и бросил последний взгляд на площадку с высокими космическими кораблями, на сверкающее металлическое сооружение, на погруженный в тишину город, на фрегаты харконненских наемников. Потом отступил назад и скрылся за каменным выступом, Его место у окуляра занял наблюдатель — федьакын.
Поль спустился, в углубление на поверхности Большого Щита. Оно было метров тридцать в диаметре и метра три в глубину — выбоина в скале, которую вольнаибы обработали и прикрыли камуфляжным тентом. В широкое отверстие на стене справа уходили кабели аппаратуры связи. Отсюда федьакыны расходились по намеченным позициям и ждали сигнала к наступлению.
Из отверстия в стене вышли двое и заговорили с часовыми..
Поль бросил взгляд на Стилгара и кивнул в сторону вновь прибывших:
— Прими их донесения, Стилгар.
Стилгар отправился выполнять приказ.
Поль прислонился к стене, потом сел на корточки, с наслаждением потянулся и снова выпрямился. Он увидел, как по команде Стилгара двое вольнаибов снова исчезли в темном отверстии, и подумал о долгом спуске по узкому, вырубленному вручную туннелю, выходящему прямо в долину.
Стилгар направился к Полю.
— Что-то столь важное, что они даже не рискнули отправить сюда чилагу?
— Они приберегают своих посланцев для битвы, — Стилгар покосился на оборудование связи. — Даже на близком расстоянии не стоило бы пользоваться такими вещами, Муад-Диб. Они могут засечь тебя по излучению.
— У них скоро появятся совсем другие проблемы. Что тебе сообщили?
— Наших пленников-сардукаров отпустили около Древнего Ущелья, они направляются к своему хозяину. Ракетные установки и артиллерия на позициях. Люди расставлены по местам, как ты приказывал. Все идет по плану.
Поль оглядел неглубокую выбоину, всматриваясь в лица людей в неясном свете, пробивающемся сквозь камуфляжную ткань. Ему казалось, что время ползет как гусеница, с трудом переваливающаяся через плоский камешек.
— Нашим сардукарам потребуется некоторое время, чтобы добраться до места, откуда они смогут позвать подмогу. За ними наблюдают?
— Наблюдают, — ответил Стилгар.
Стоявший рядом с Полем Джерни Халлек откашлялся.
— Может, нам лучше бы перейти в более безопасное место?
— Такого места не будет, — сказал Поль. — Прогноз погоды по-прежнему благоприятный?
— Приближается Великая Буря, Праматерь всех бурь, — торжественно сказал Стилгар. — Неужели ты сам не чувствуешь, Муад-Диб?
— В воздухе чувствуется что-то необычное, — согласился Поль. — Но в вопросах погоды я предпочитаю определенность.
— Буря будет здесь через час, — Стилгар кивнул в сторону ущелья, выходившего на стальной шатер Императора и харконненские фрегаты. — Они тоже знают об этом. В воздухе нет ни одного махолета. Все закреплено и привязано. О погоде им сообщают их друзья из космоса.
— Разведывательных вылазок больше не делают?
— С прошлой ночи — ни одной. Они знают, что мы здесь. Я думаю, сейчас они ждут подходящего времени.
— Время выбираем мы!
Джерни буркнул:
— Если они позволят нам это сделать.
— Весь их флот в космосе, — возразил Поль.
Джерни покачал головой.
— У них нет выбора, — продолжал Поль. — Ведь мы можем уничтожить пряности. Гильдия не станет так рисковать.
— Люди в отчаянном положении — самые опасные, — не унимался Халлек.
— А мы не в отчаянном положении? — спросил Стилгар.
Джерни ухмыльнулся.
— Мечта вольнаибов не была твоей мечтой, Джерни. Стилгар никогда не забывает о воде, которую они израсходовали на взятки, о годах ожидания, о том, как мы все откладывали тот день, когда Аракис начнет расцветать. Ты не…
— А-а, — отмахнулся Халлек.
— Чего у него такой мрачный вид? — спросил Стилгар.
— У него всегда мрачный вид перед боем. Это он так шутит.
На лице Халлека появилась волчья улыбка, над воротом влагоджари сверкнули белые зубы.
— Я горюю о бедных харконненских душах, которые мы сегодня выпустим на свободу без покаяния!
Стилгар хмыкнул.
— Он говорит, как федьакын.
— Джерни родился штурмовиком, — сказал Поль и подумал: Пусть немного потреплются, впереди серьезное испытание.  Он посмотрел в сторону ущелья, но когда он снова взглянул на Джерни, лицо воина-трубадура снова было хмурым.
— От беспокойства слабеют, — пробормотал Поль. — Это твои слова, Джерни.
— Мой герцог, — ответил Халлек. — Меня очень беспокоит атомное оружие. Если вы воспользуетесь им, чтобы пробить брешь в Большом Щите…
— Люди в долине не станут использовать свое атомное оружие против нас, — не дал ему договорить Поль. — Не посмеют… К тому же они побоятся уничтожить планету — источник пряностей.
— Но нарушение Конвенции…
— Нарушение! — огрызнулся Поль. — Страх, а не Конвенция удерживает Великие Дома от использования атомного оружия друг против друга. К тому же в тексте Великой Конвенции сказано так: «Использование атомного оружия против разумных существ карается уничтожением планеты». А мы собираемся всего лишь взорвать Большой Щит.
— Очень тонкий вопрос, — вздохнул Халлек.
— Знаешь, эти буквоеды-законники могут прицепиться к чему угодно. И вообще, хватит об этом.
Поль отвернулся, в глубине души желая, чтобы он в самом деле чувствовал такую уверенность. Наконец он спросил:
— А люди в городе? Все на местах?
— Да, — ответил Стилгар.
Поль посмотрел на него:
— Тебя что-то тревожит?
— За всю свою жизнь не встречал горожанина, которому мог бы полностью доверять.
— Я в прошлом горожанин.
Стилгар запнулся и покраснел.
— Муад-Диб знает, что я имел в виду не…
— Я знаю, что ты имел в виду, дружище. Но человек проверяется не тем, что ты о нем думаешь. А тем, что он для тебя делает. В этих горожанах течет кровь вольнаибов. Просто они до сих пор не знали, как им вырваться из рабства. Мы их научим.
Стилгар кивнул и заговорил извиняющимся тоном:
— Сила привычки, Муад-Диб. В Низине Смерти нас учили презирать тех, кто живет в городах.
Поль посмотрел на Джерни и увидел, что тот изучающе разглядывает Стилгара.
— Скажи нам, Джерни, почему сардукары выгоняли жителей городов и деревень из их жилищ?
— Старый трюк, милорд герцог. Хотят, чтобы мы отвлеклись на возню с беженцами.
— Эти убийцы слишком долго были в чести, их хозяева разучились усмирять их, — сказал Поль. — Теперь сардукары играют нам на руку. Они для развлечения насиловали горожанок, они насаживали головы недовольных на древки своих знамен, и в итоге они посеяли ненависть среди тех, кто прежде просто равнодушно смотрел бы на предстоящую битву как на очередную смену власти. Сардукары навербовали нам сторонников, Стилгар.
— Кажется, горожан в самом деле растормошили, — согласился вольнаиб.
— Их раны свежи, и они горят ненавистью, — продолжал Поль. — Вот почему мы можем использовать их как ударную группу.
— Но бойня там будет страшная, — заметил Халлек.
Стилгар кивнул.
— Они знают, на что идут, — возразил Поль. — Они знают, что каждый убитый сардукар облегчит нам нашу задачу. Понимаете, друзья, им есть за что умирать. Они вдруг поняли, что они тоже люди. Они пробуждаются.
Наблюдатель у подзорной трубы издал какое-то неопределенное восклицание. Поль обернулся на смотровую щель и спросил:
— Что там такое?
— Настоящая суматоха, Муад-Диб, — прошептал наблюдатель. — У этого чудовищного железного шатра. От западного гребня отошел броневик и несется к площадке, словно коршун с добычей.
— Прибыли пленные сардукары, — пояснил Поль.
— Сейчас они опустили щит над всем летным полем. Я вижу, как воздух играет до самого склада, где они хранят пряности.
— Теперь они знают, с кем они будут сражаться, — сказал Халлек. — Сейчас харконненское зверье дрожит и клацает зубами от страха, что один Атрейдс еще жив!
Поль обратился к федьакыну у подзорной трубы:
— Наблюдай за флагштоком на императорском корабле. Если они поднимут мой флаг…
— Как же, ждите, — буркнул Халлек.
Поль увидел озадаченное выражение на лице Стилгара и пояснил:
— Если Император признает мои права, он даст сигнал, подняв флаг Атрейдсов над Аракисом. Тогда мы пускаем в ход план номер два и действуем только против Харконненов. Сардукары в этом случае будут стоять в стороне и предоставят нам выяснять отношения самим.
— Я не разбираюсь в этих чужеземных делах, — пробормотал Стилгар. — Я слышал о них, но мне кажется, что они не похожи…
— А что тут разбираться, сам все увидишь, — перебил его Джерни.
— Они поднимают новый флаг на высоком корабле! — воскликнул федьакын. — Желтый… с черным и красный круг посередке.
— Да-а-а… — протянул Поль. — Бизнес — дело тонкое.
— Тот же флаг, что и на остальных кораблях, — объявил наблюдатель.
— Ничего не понимаю, — сказал Стилгар.
— Бизнес, точно, дело тонкое, — подхватил Халлек. — Если бы он поднял знамя Атрейдсов, значит, он проглотил все как есть. А вокруг слишком много наблюдателей. Поднять флаг Харконненов — это вообще нелепо. Вот он и поднимает тряпку АОПТ! Дает знать вон тем… — Джерни ткнул рукой в небо, — где таится их выгода. Он хочет показать, что ему плевать, живы Атрейдсы или нет.
— Через сколько времени буря ударит в Большой Щит? — спросил Поль.
Стилгар отошел, посовещался с одним из стоявших в глубине федьакынов, потом вернулся и ответил:
— Скоро, Муад-Диб. Очень скоро. Даже скорее, чем мы думали. Это Пра-пра-праматерь бурь, может, даже более свирепая, чем ты желаешь.
— Это моя буря! — сказал Поль и увидел священный ужас на лицах стоявших вокруг федьакынов. — Пусть она потрясет весь мир до основания, она будет не свирепее, чем я желаю. Она ударит прямо в Большой Щит?
— Достаточно близко, чтобы никто не заметил разницы, — ответил Стилгар. Из ведущего в долину отверстия вылез гонец и подошел к ним.
— Сардукары и Харконнены отводят патрули назад, Муад-Диб.
— Они считают, что буря нанесет в равнину слишком много песка и видимость резко снизится, — пояснил Стилгар. — Они ждут, что мы поступим так же.
— Прикажи наводчикам навести прицелы сейчас, пока не упала видимость. Они должны срезать носы у каждого корабля сразу же после того, как буря разрушит щиты, — Поль подошел к стене, откинул край камуфляжной ткани и посмотрел на небо. На его темном фоне можно было различить проносящиеся конскими хвостами песчаные вихри. Он поправил камуфляж и сказал:
— Отправляй наших людей вниз, Стилгар.
— Ты пойдешь с нами?
— Я немного задержусь здесь.
Стилгар бросил на Джерни понимающий взгляд, пожал плечами, отошел к отверстию в стене и исчез в его тени.
— Пусковую кнопку, по нажатию которой Большой Щит разлетится в куски, я отдаю в твои руки, Джерни, — обратился к Халлеку Поль. — Ты сможешь сделать это?
— Сделаю.
Поль подозвал командира федьакынов.
— Отейм, начинай выводить дежурные патрули из области взрыва. Их нужно удалить оттуда, пока не ударила буря.
Вольнаиб поклонился и исчез вслед за Стилгаром.
Джерни подошел к наружному лазу и приказал наблюдателю у подзорной трубы:
— Внимательно следи за южной стеной. Пока мы ее не взорвем, она останется совершенно незащищенной.
— Когда я дам сигнал, выпустишь чилагу, — распорядился Поль.
— К южной стене направляются несколько бронетранспортеров, — доложил наблюдатель. — Некоторые из них попробовали применить огнестрельное оружие. Наши люди включили нательные щиты, как ты приказывал. Транспортеры остановились.
Во внезапно наступившей тишине Поль услышал, как снаружи бесится ветер — фронт наступающей бури. Сквозь складки камуфляжа начал осыпаться песок. Порыв ветра подхватил ткань и унес ее прочь. Поль дал знак федьакынам перейти в убежище и подошел к аппаратуре связи, стоявшей у входа в туннель. Джерни направился следом. Поль перелез через сидящего на корточках связиста. Кто-то произнес:
— Великая Пра-праматерь бурь, Муад-Диб!
Поль бросил взгляд на темнеющее небо,
— Джерни, снимай наблюдателей с южной стены.
Ему пришлось еще раз громко повторить приказ, чтобы перекрыть нарастающий рев бури.
Халлек отправился выполнять.
Поль натянул на лицо повязку, закрепил капюшон.
Джерни вернулся.
Поль похлопал его по плечу и показал на черную кнопку, вмонтированную над входом в туннель позади связиста. Джерни подошел к отверстию в стене, положил руку на кнопку и посмотрел на Поля.
— Мы не приняли никаких сообщений, — прокричал связист. — Статическое электричество!
Поль кивнул, не спуская глаз с циферблата на панели пульта. Наконец он повернулся к Джерни и поднял руку, продолжая смотреть на циферблат. Стрелка пробегала свой последний круг.
— Пуск!. — и Поль дал отмашку рукой
Джерни нажал на кнопку.
Прошла долгая секунда, прежде чем они почувствовали, как вздрогнула и сотряслась земля у них под ногами. К реву бури добавился рокочущий звук.
Рядом с Полем возник наблюдатель-федьакын, держа подзорную трубу под мышкой.
— В Большом Щите брешь, Муад-Диб! — заорал он. — Буря обрушилась на них и наша артиллерия открыла огонь!
Поль представил себе, как буря врывается в равнину, как статические заряды в стене кипящего песка разрушают силовой барьер в неприятельском лагере.
— Буря! — крикнул кто-то. — В укрытие, Муад-Диб!
Поль очнулся, чувствуя, как песчаные иголочки покалывают незащищенные щеки. Все, теперь отступать нельзя,  подумал он. Поль положил руку на плечо связиста и крикнул ему в ухо:
— Бросай аппаратуру! В туннеле еще один комплект.
Он почувствовал, что его толкают в сторону — федьакыны оттесняли его в туннель, прикрывая своими телами. Они протиснулись внутрь. Там было относительно тихо, они завернули за угол и оказались в небольшой, освещенной Поплавковыми лампами комнатке, из которой вел вниз еще один ход.
У аппаратуры связи сидел другой связист.
— Много статики, — сказал он.
С порывом ветра в комнату ворвались клубы песка.
— Закупорить вход! — заорал Поль. Тишина, наступившая после выполнения команды, казалось, давила на уши. — Выход в равнину все еще свободен?
Один из федьакынов бросился посмотреть и доложил:
— Некоторые камни от взрыва рухнули, но инженеры говорят, что проход открыт. Они ведут расчистку лазерными резаками.
— Скажи им, чтобы работали вручную, — рявкнул Поль. — Внизу есть еще включенные щиты!
— Они действуют очень осторожно, Муад-Диб, — возразил федьакын, но тут же отправился передать приказание.
В комнату протиснулся первый связист и волоком втащил ящик с аппаратурой.
— Я же приказывал все бросить! — рассердился Поль.
— Вольнаибы не любят разбрасываться оборудованием, — отозвался кто-то из федьакынов.
— Для нас сейчас важнее не оборудование, а люди. Скоро мы либо будем располагать куда большим количеством техники, чем сможем использовать, либо нам вообще никакое оборудование больше не понадобится.
К нему подошел Джерни Халлек:
— Я слышал, что они говорили, будто ход вниз свободен. Мы здесь слишком близко к поверхности, милорд. Харконнены могут перейти в контрнаступление.
— Они сейчас не в том положении, чтобы думать о контрнаступлении. Как раз сейчас выяснится, что они остались без щитов и что им уже не улететь с Аракиса.
— Все равно, новый командный пост полностью подготовлен, милорд, — настаивал Джерни.
— Мне незачем находиться на командном посту. Все идет по плану и без меня. Нам нужно лишь подождать…
— Поступает сообщение, Муад-Диб, — доложил связист. Потом покачал головой и плотнее прижал наушник рукой. — Слишком много статики!
Он начал что-то записывать в лежащий перед ним журнал, то и дело покачивая головой, останавливаясь и снова продолжая писать.
Поль подошел к нему. Федьакыны расступились, давая ему место. Поль посмотрел на написанное и стал читать:
— Налет… на сич Табр… пленные… Аля (пропуск) семьи (пропуск) погибли… они (пропуск) сына Муад-Диба…
Связист снова покачал головой.
Поль поднял глаза и встретился со взглядом Джерни
Халлека.
— Текст перевран, — сказал Джерни. — Статическое электричество. Вы не знаете…
— Мой сын мертв, — оборвал его Поль. Он знал, что это правда. — Мой сын мертв… а Аля в плену… заложница.
Он чувствовал себя опустошенным — пустая оболочка, лишенная всяких эмоций. Все, к чему он ни прикоснется, будет нести горе и смерть. Он, как чума, пронесется через всю Вселенную!
Он чувствовал в себе мудрость старика, опыт бессчётного числа прожитых жизней. Он почувствовал, как внутри него кто-то хихикает и потирает руки.
И Поль подумал: О, как мало знает Вселенная о том, что такое настоящая жестокость! 

~ ~ ~

И стал Муад-Диб пред ними и сказал: «Хоть мы и считаем наших пленных мертвецами, она — жива. Ибо семя ее — мое семя, и голос ее — мой голос. И смотрит она в самые далекие глубины возможного. Да, долины неведомого видит она благодаря мне».
Принцесса Ирулан, «Аракис пробуждается».

Барон Владимир Харконнен стоял, опустив глаза, в императорской приемной зале, в овальном селямлике под стальным навесом Падишаха-Императора. Бросая косые взгляды, барон изучал комнату с металлическими стенами и находившихся в ней людей — нукеров, пажей, стражу, солдат из Дома Сардукаров, которые по стойке «вольно» стояли вдоль стен под окровавленными и изодранными знаменами, захваченными в битвах и украшавшими теперь стены залы.
Из комнаты справа послышались возгласы, отдаваясь эхом в высоком коридоре:
— Дорогу! Дорогу царствующей особе! Из коридора в приемную вошел сопровождаемый свитой Падишах-Император Саддам IV. Он стоял, ожидая, пока ему принесут трон, не обращая на барона никакого внимания и, очевидно, вообще не замечая никого вокруг.
Барон решил, что он, в свою очередь, не вправе не обращать внимания на царствующую особу, и смотрел на Императора, пытаясь найти разгадку или хотя бы намек на то, почему его вызвали в эту приемную. Император стоял неподвижно — стройный и элегантный, в серой сардукарской форме с золотым и серебряным шитьем. Его худое лицо и холодный взгляд напомнили барону давно погибшего герцога Лето. То же выражение хищной птицы. Но у Императора были рыжие, а не черные волосы, к тому же почти скрытые под темным шлемом бурзега, украшенным короной с птичьим хохолком императорского желтого цвета.
Пажи принесли трон — массивный стул, вырезанный из цельного куска хагалского кварца, сине-зеленого полупрозрачного камня с горящими желтым огнем прожилками. Трон поставили на возвышение. Император взошел и сел.
Старуха в черном плаще аба, с надвинутым на лоб капюшоном, отделилась от свиты и встала позади трона, положив костлявую руку на кварцевую спинку. Ее лицо, выглядывавшее из-под капюшона, напоминало даже не ведьму, а карикатуру на ведьму: ввалившиеся глаза и щеки, длинный нос, вены, выступающие из-под морщинистой кожи.
При взгляде на нее барон с трудом подавил дрожь. Присутствие Преподобной Матери Елены Моиам Гай, Императорской Прорицательницы, говорило о важности аудиенции. Барон отвел от нее глаза и принялся изучать свиту, пытаясь найти разгадку. Вот два агента Гильдии, один высокий и толстый, второй невысокий и толстый, оба с бесцветными серыми глазами. В окружении лакеев — одна из императорских дочерей, принцесса Ирулан, женщина, про которую говорили, что она выучена всем бен-джессеритским тонкостям, и которую прочат в Преподобные Матери. Высокая, светловолосая; прекрасное, словно из мрамора высеченное лицо. Ее зеленые глаза глядели одновременно и мимо и сквозь него.
— Мой дорогой барон.
Император соблаговолил заметить его. Голос, в котором чувствовалось огромное самообладание; баритон. Хочет сбить его с толку сразу же, при приветствии.
Барон низко поклонился и подошел на требуемые этикетом десять шагов к возвышению.
— Прибыл по вашему зову, Ваше Величество.
— Зову! — каркнула старая ведьма.
— Ну-ну, Преподобная Мать, — с мягким упреком сказал Император, улыбнувшись при виде смутившегося барона. — Скажите нам прежде всего, куда вы отправили своего преданного слугу Суфира Хайвата?
Барон быстро посмотрел по сторонам, пожалев, что пришел сюда без своей личной охраны, хотя против сардукаров толку от них было бы немного. Впрочем…
— Ну? — повторил Император.
— Он отсутствует уже около пяти дней, Ваше Величество, — барон покосился на агентов Гильдии, потом снова посмотрел на Императора. — Он был послан с заданием высадиться на базе контрабандистов, чтобы впоследствии внедриться в лагерь вольнаибов, к этому их фанатику Муад-Дибу.
— Ах вот как!
Одна из тощих ведьминых лап опустилась на императорское плечо. Ведьма наклонилась и что-то зашептала ему на ухо.
Император кивнул и сказал:
— Прошло пять дней, барон. Почему же вас не беспокоит его отсутствие?
— Весьма беспокоит, Ваше Величество!
Император не сводил с него глаз, выжидая чего-то.
Преподобная Мать хрипло засмеялась.
— Я имею в виду, Ваше Величество, — пояснил барон, — что Хайват может умереть через несколько часов.
И он рассказал о яде замедленного действия и о противоядии.
— Очень умно, барон. А где же ваши племянники, Раббан и молодой Фейд-Рота?
— Надвигается буря, Ваше Величество. Я послал их проверить нашу линию обороны, чтобы вольнаибы не напали под прикрытием песка.
— Линию? — губы Императора вытянулись в насмешливую улыбку. — Буря не сможет проникнуть в долину, к тому же это вольнаибское отребье не осмелится нападать, пока здесь я с пятью легионами сардукаров.
— Разумеется, нет, Ваше Величество. — Но излишняя предосторожность не заслуживает порицания.
— Ага. Порицания. А я, значит, должен молчать о том, сколько времени у меня отнимает эта возня с Аракисом? О том, что прибыли АОПТ проваливаются сюда, как в крысиную нору? Прикажете мне помалкивать о делах дворца и о государственных обязанностях, которые я вынужден был отложить — даже отменить! — из-за этой дурацкой затеи?
Барон опустил глаза, напуганный императорским гневом. Его положение здесь было таким неопределенным, он был совершенно одинок и мог надеяться только на Конвенцию и авторитет представительства Великих Домов. Это раздражало его. Не собирается ли он убить меня? Невозможно! Сейчас, когда все Великие Дома дожидаются наверху и ищут любого предлога, чтобы скорее выпутаться из этой истории! 
— Случалось ли вам брать в плен заложников? — спросил Император.
— Бесполезно, Ваше Величество. Эти безумные вольнаибы отправляют погребальную церемонию о каждом пленном так, словно он уже мертв.
— Вот как?
Барон ждал, посматривая то направо, то налево на стальные стены селямлика и думая об огромном шатре над ними. Безграничная роскошь, которую олицетворяло это сооружение, повергала в трепет даже его. Он привез с собой пажей,  думал барон, и бесполезных придворных лакеев, своих женщин и их прислугу: горничных, парикмахерш и прочее… всех придворных паразитов. И они болтаются тут, ничего не делают, плетут интриги, ублажают Императора… их привезли, чтобы все видели, как он положит конец этому делу, чтобы они воспевали воинов и превозносили раненых. 
— Возможно, вы никогда не пытались искать нужных заложников.
Он что-то знает,  догадался барон. Страх засел в нем, как камень в желудке, хотя самая мысль о еде была для него сейчас невыносима. Тем не менее охватившее его чувство очень напоминало голод, и он поерзал на своих поплавковых подвесках, как обычно, когда собирался приказать принести себе что-нибудь поесть.
Но здесь все равно никто не стал бы выполнять его приказания,
— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто такой Муад-Диб?
— Конечно. Это один из «умма». Вольнаиб, религиозный фанатик, искатель приключений. Такие то и дело рождаются на задворках цивилизации. Ваше Величество знает об этом.
Император бросил взгляд на свою Прорицательницу и снова осклабился прямо в лицо барону.
— И у вас нет больше никаких сведений о том, кто такой Муад-Диб?
— Помешанный. Впрочем, все вольнаибы слегка помешанные.
— Помешанные?
— Эти люди вопят его имя, когда бросаются в битву. Женщины швыряют в нас своих младенцев и бросаются на наши ножи, чтобы их мужьям было легче нападать. Они ведут себя… немыслимо!
— Как дурно, как дурно, — пробормотал Император, но звучавшая в его голосе насмешка не ускользнула от барона. — Скажите, дорогой барон, а вы когда-нибудь исследовали район южного полюса Аракиса?
Барон выпучил на Императора глаза, сбитый с толку неожиданной сменой темы.
— Но… да, ведь вам известно, Ваше Величество, что это районы необитаемые, открытые ветру и песчаным червям. Даже пряностей нет в этих широтах.
— И вам не попадались донесения пряновозов, что в этих местах появляются очаги растительности?
— Это известно испокон веков. Кое-кто даже пытался заняться исследованиями, правда, очень давно. Потеряли очень много махолетов. Слишком дорогое удовольствие, Ваше Величество. Люди там все равно жить не могут.
— Та-а-к, — протянул Император. Он щелкнул пальцами и слева от трона отворилась дверь. Оттуда вышли двое сардукаров, ведя маленькую девочку лет четырех на вид. На ней была черная аба, откинутый назад капюшон открывал завязки влагоджари, свободно висевшие на шее. Вольнаибские синие глаза, мягкое выражение круглого лица. Казалось, она ничуть не боялась, и было в ее взгляде что-то такое, отчего барон почувствовал необъяснимое беспокойство.
Даже старуха Прорицательница отшатнулась, когда девочка проходила мимо нее, и почтительно посмотрела ей вслед. Старуху явно смущал этот ребенок.
Император откашлялся, собираясь заговорить, но девочка опередила его — тоненький голосок, чуть-чуть шепелявый, но тем не менее совершенно отчетливый.
— Так вот он какой, — она подошла к краю возвышения. — Ничего особенного, просто толстый старик, собственное тело не может держать без поплавков.
Слова ее прозвучали столь неожиданно, что барон опешил и ничего не сказал, несмотря на охвативший его гнев. Карлица?  мелькнуло у него в голове.
— Мой дорогой барон, позвольте представить вам сестру Муад-Диба.
— Сест… — барон перевел изумленный взгляд на Императора. — Я не понимаю.
— Я, видите ли, тоже иногда принимаю меры предосторожности. Мне доложили, что в ваших необитаемых  южных районах появились следы человеческой деятельности.
— Но это невозможно, — запротестовал барон. — Черви, пустыня…
— Похоже, эти люди умеют избегать встреч с червями, — сказал Император.
Девочка села на возвышение возле трона и принялась болтать ногами. В ней ясно чувствовалась уверенность в том, что она хорошо понимает обстановку. Барон зачарованно смотрел на маленькие ножки, на свисающий край черного плаща, на мелькание сандалий,
— К несчастью, — продолжал Император, — я направил для захвата пленных всего пять военных транспортов во главе с легкой ударной группой. Нам едва удалось бежать с тремя пленными и одним транспортом. Вы можете представить себе, барон, что моих сардукаров чуть было не опрокинуло войско, состоящее большей частью из женщин, стариков и детей. Этот ребенок командовал атакой одного из подразделений.
— Вы видите, Ваше Величество! — воскликнул барон. — Видите, какие они!
— Только горстке моих людей удалось вырваться оттуда. Вырваться! Вы меня слышите?
— Мы бы их тоже достали, — вмешалась девочка, — если бы не этот огонь.
— Мои сардукары использовали резервные сопла транспортов как огнеметы, — пояснил Император. — Произошла заминка, и только благодаря этому они смогли отбиться. Заметьте это, дорогой мой барон: сардукары беспорядочно отступали, спасаясь от женщин, детей и стариков.
— Мы должны ударить в полную силу, — прошипел барон. — Мы должны уничтожить последние…
— Молчать! — взревел Император. Он вцепился в ручки трона и наклонился вперед. — Хватит испытывать мое терпение! Хватит, кретин, строить из себя воплощенную невинность…
— Ваше Величество, — сказала Прорицательница.
Император отмахнулся от нее.
— Скажи еще, что ты ничего не знаешь ни об их деятельности, которую мы засекли сверху, ни о превосходных боевых качествах этого удивительного народа, — он привстал на троне. — За кого ты меня принимаешь, барон?
Барон отступил на два шага назад, судорожно соображая: Это Раббан. Раббан, скотина. Это он меня… 
— А ваша дутая распря с герцогом Лето! — прогремел Император и рухнул на трон. — Ловко ты все обтяпал!
— Ваше Величество, — проблеял Харконнен, — как вы…
— Молчать!
Старая бен-джессеритка снова положила руку на плечо Императора, склонилась к его уху и что-то зашептала.
Сидевшая на возвышении девочка перестала болтать ногами и заговорила:
— Припугни его еще немножко, Саддам. Не могу сказать, чтобы мне это очень нравилось, да жаль прерывать такой чудный спектакль.
— Помолчи, дитя, — ответил Император. Он наклонился вперед, положил руку ей на голову и произнес:
— Возможно ли, барон? Неужели вы могли так опростоволоситься, как полагает моя Прорицательница? Неужели вы до сих пор не узнали этого ребенка, дочь вашего родственника, герцога Лето?

— Мой папа никогда не был его родственником, — поправила девочка. — Мой папа мертв, и эта старая харконненская свинья никогда меня раньше не видела.
Полностью уничтоженный барон тупо смотрел перед собой. А потом с трудом выдавил из себя только одно:
— Кто?
— Меня, зовут Аля, я дочь герцога Лето и леди Джессики, сестра герцога Поля-Муад-Диба, — объявила девочка. Оттолкнувшись от помоста, она спрыгнула на пол. — Мой брат обещал, что он насадит твою голову на древко своего боевого знамени, и, я думаю, он так и сделает.
— Помолчи, дитя, — сказал Император. Он откинулся на спинку трона и задумчиво поднес руку к подбородку, внимательно глядя на барона.
— Я не подчиняюсь приказаниям Императора, — ответила Аля. Она обернулась и посмотрела на старую Преподобную Мать. — Она это знает.
Император метнул взгляд на свою Прорицательницу:
— Что такое?
— Этот ребенок — чудовище! — воскликнула старуха. — Ее мать заслуживает самого жестокого наказания. Смерть — самая мягкая кара для такого ребенка  и той, что произвела его на свет.
Она ткнула в Алю пальцем:
— Убирайся из моего мозга!
— Тэпэ? — прошептал Император. Теперь его внимание целиком было поглощено девочкой. — Клянусь Великой Матерью!
— Нет, Ваше Величество. Не телепатия. Она — в моем мозгу. Как все те, что были до меня, что передали мне свою память. Она торчит у меня в мозгу. Этого не может быть, но она там!
— Какие еще те? — грубо спросил Император. — Что за чушь?
Старуха выпрямилась и опустила руку.
— Я и так сказала слишком много, но суть дела в том, что ребенка,  который на самом деле не ребенок, необходимо уничтожить. Мы давно знаем о подобном существе и о том, как предупредить его появление на свет, но одна из нас оказалась предательницей.
— Ты бредишь, старая дура, — оборвала ее Аля. — Не знаешь, как было, а несешь какую-то ахинею.
Аля закрыла глаза, сделала глубокий вдох и задержала дыхание.
Преподобная Мать застонала и пошатнулась.
Аля открыла глаза.
— Вот как все было. Космическая случайность. И ты тоже сыграла здесь свою роль.
Преподобная Мать стояла, вытянув руки вперед, словно старалась оттолкнуть от себя девочку.
— Что здесь происходит? — вмешался Император. — Дитя, ты на самом деле можешь переносить свои мысли в сознание другого человека?
— Не совсем так. Хотя я, как и ты, рождена женщиной, я не умею думать, как ты.
— Убейте ее, — пробормотала старуха и ухватилась за спинку трона, чтобы не упасть. — Убейте ее!
Старческие, давно потухшие глаза горели, словно хотели испепелить девочку.
— Тихо, — сказал Император, разглядывая Алю. — Дитя, а ты могла бы связаться со своим братом?
— Мой брат знает, где я.
— Можешь ты попросить его сдаться, чтобы мы оставили тебя в живых?
Аля улыбнулась ему с самым невинным видом.
— Я не сделаю этого, — сказала она.
Барон, шатаясь, подошел к девочке.
— Ваше Величество, — взмолился он, — я ничего не знал о…
— Если вы посмеете перебить меня еще раз, барон, мы навсегда лишим вас возможности кого-либо когда-либо перебивать.
Император произнес это, не сводя глаз с Али, рассматривая ее через прищуренные веки.
— Не сделаешь, да? А не можешь ли ты прочитать в моем мозгу, что я сделаю с тобой, если ты не послушаешься?
— Я уже сказала, что не умею читать мысли. Но чтобы угадать твои намерения, вовсе не нужно владеть телепатией.
Император усмехнулся.
— Дитя, твое положение безнадежно. Стоит мне только приказать, и от этой планеты останется…
— Все не так просто, — Аля посмотрела на служащих Гильдии. — Спроси-ка у них.
— Весьма неразумно противиться моим желаниям. Не можешь же ты не понимать, что последнее слово останется за мной?
— Ну вот, сюда идет мой брат. Даже Император вострепещет пред Муад-Дибом, ибо его путь праведный и небеса благосклонны к нему!
Император резко поднялся.
— Хватит ломать комедию. Я сотру твоего брата и всю эту планету в по…
Комната сотряслась и наполнилась гулом. Целая лавина песка обрушилась позади трона — там, где императорский корабль состыковывался с навесом. У всех пробежали по коже мурашки — выключились широко-полосные щиты.
— Я предупреждала тебя. Мой брат идет.
Император застыл перед троном, прижав правую руку к уху. Из миниатюрного серво-приемника поступили донесения о происходящем. Барон сделал два шага за спиной Али. Сардукары бросились к дверям.
— Мы сейчас отходим обратно в космос, чтобы перераспределить наши силы. Барон, мои извинения. Эти безумцы и впрямь решили атаковать нас под прикрытием бури. Что ж, придется показать им, что значит императорский гнев. — Император указал на Алю. — А ее вышвырнуть вон, в бурю.
Пока он говорил, Аля отступала назад, изображая ужас.
— Буре довольно и того, что ей уже досталось! — пронзительно закричала она.
И угодила прямо в руки барона.
— Я поймал ее, Ваше Величество, — заорал барон. — Можно я вышвырну ее немедленно — о-о-о-о!
Барон отбросил девочку на пол и ухватился за левую руку.
— Извини, дедушка. Сейчас ты познакомился с атрейдсовским гом-джаббаром.
Она поднялась на ноги, уронив на пол темную иголочку.
Барон рухнул на спину. Его глаза вылезли из орбит, он не мог отвести их от красной полосы, набухавшей на левой руке.
— Ты… ты… — он откатился в сторону, удерживаемый своими подвесками в нескольких сантиметрах от пола, рот его был открыт, а голова болталась из стороны в сторону.
— Все они какие-то ненормальные, — прорычал Император. — Быстро! Всем на корабль. Мы из этой планеты…
Слева от него что-то вспыхнуло. Шаровая молния отплыла от стены и затрещала, коснувшись металлического пола. В селямлике запахло горелой изоляцией.
— Щит! — заорал один из сардукарских офицеров. — Внешний щит прорван! Они…
Его слова потонули в грохоте металла, стальная стена позади Императора заходила ходуном.
— Они срезали нос нашего корабля, — выкрикнул кто-то.
Комната заполнилась пылью. Под ее завесой Аля отскочила в сторону и бросилась к входной двери.
Император круто развернулся, указывая своим людям на аварийную дверь, распахнувшуюся в борту корабля позади трона. Он взмахнул рукой, и из пыльного облака перед ним возник сардукарский офицер.
— Мы укрепляем наши позиции здесь!
Офицер снова исчез.
Еще один удар потряс навес. В дальнем конце залы распахнулись двойные двери, и внутрь ворвались песчаные вихри и крики множества людей. И сразу на светлом фоне мелькнула маленькая фигурка в черном плаще — Аля метнулась вперед, подобрала чей-то нож и, следуя вольнаибской выучке, бросилась добивать раненых Харконненов и сардукаров. Сардукары, с оружием наизготовку, побежали к открывшейся бреши, чтобы прикрыть отступление Императора.
— Спасайтесь, Ваше Величество! — крикнул один. — На корабль!
Но Император одиноко стоял на своем возвышении, указывая рукой на дверь. Сорокаметровую секцию шатра вырвало прочь, и селямлик выходил теперь прямо в пустыню. Тучи пыли висели в воздухе, застилая солнце, смягчая цвета. Из тучи били мощные разряды и высекали искры из щитов, укороченных под действием принесенного бурей статического электричества. Долина была полна людей — сардукары и вертящиеся волчком вольнаибы в бурнусах, которые выпрыгивали, казалось, прямо из бури.
Но взор Императора был прикован к другому. Из-за песчаной завесы вылетела армада песчаных червей — сверкали огромные молочно-белые изогнутые клыки в разверстых пастях, они надвигались сплошной стеной. И на каждом восседал отряд вольнаибов. Бурнусы развевались на ветру, черви мчались, со свистом прокладывая себе путь сквозь толпы людей.
Они неудержимо неслись прямо на императорский шатер, а сардукары, впервые за всю их историю, растерянно застыли, охваченные ужасом, не зная, что предпринять.
Но сыпавшиеся со спин червей люди были просто людьми, и клинки, засверкавшие при зловещем желтом свете, вывели сардукаров из оцепенения. Это уже было привычным для них делом. И сардукары бросились в бой. Пока шла битва на подступах к Аракину, телохранители оттеснили Императора в корабль, загерметизировали дверь и приготовились умереть, защищая ее.
Потрясенный относительной тишиной внутри корабля, Император оглядел лица людей из своей свиты, застывших с широко раскрытыми глазами, увидел старшую дочь с порозовевшими от возбуждения щеками, старую Прорицательницу, стоящую, как черная тень с надвинутым на лицо капюшоном, и наконец нашел те лица, которые искал — двух агентов Гильдии. На обоих была форма Гильдии, без украшений и знаков различия, и она как нельзя более соответствовала тому спокойствию, которое они сохраняли, несмотря на кипение страстей вокруг.
Один из них, ростом повыше, прикрывал левый глаз рукой. Пока Император смотрел на него, кто-то толкнул высокого агента и его рука дернулась. В суматохе агент потерял контактную линзу, и его глаз оказался совершенно синим, без белка. Таким синим, что казался почти черным.
Тот, что поменьше, протолкался на шаг ближе к Императору и объявил:
— Мы не можем сказать, как события будут разворачиваться дальше.
Его высокий товарищ снова прикрыл глаз рукой и холодно добавил:
— Но и Муад-Диб тоже не может сказать этого.
Их слова вывели Императора из оцепенения. Ему стоило заметного труда удержаться и не отпустить вертевшуюся на языке колкость по поводу хваленой способности навигаторов Гильдии видеть основные направления будущего. Неужели эти люди настолько полагаются на свое внутреннее зрение, что совершенно разучились доверять собственным глазам и делать элементарные умозаключения? 
— Преподобная Мать, — сказал он. — Мы должны разработать план действий.
Старуха откинула с лица капюшон и, не мигая, уставилась прямо ему в глаза. Этого было достаточно — они поняли друг друга без слов. Оба они знали, что у них осталось только одно оружие: предательство.
— Призовите графа Фенринга из его покоев, — сказала Преподобная Мать.
Падишах-Император кивнул и махнул рукой одному из своих адъютантов, чтобы тот выполнял приказание.

~ ~ ~

Он был воином и философом, людоедом и святым, коварным и невинным, безжалостным и отважным; меньше, чем богом, но больше, чем человеком. Поступки Муад-Диба нельзя мерять обычными мерками. В момент своего триумфа он увидел смерть, уготованную для него, и ничего не сделал, чтобы предотвратить измену. Вы скажете, что он не захотел преступать законы? Тогда я спрошу вас — какие законы? Не забывайте, что мы говорим сейчас о Муад-Дибе, о том, кто приказывал делать боевые барабаны из кожи своих врагов. О том, кто одним мановением руки отбросил все условности своего герцогского прошлого и сказал: «Я — Квизац Хадерак. Разве этого вам не довольно?»
Принцесса Ирулан, «Пробуждение Аракиса».

На исходе победного дня Поля-Муад-Диба с почетом проводили в правительственный особняк в Аракине, в то самое здание, в котором когда-то обосновались только что прибывшие на Дюну Атрейдсы. Отреставрированный Раббаном дворец был практически не поврежден, хотя и сильно разграблен горожанами. Мебель в главной зале была перевернута или сломана.
Поль взошел по парадной лестнице, следом за ним шли Джерни Халлек и Стилгар. Почетный караул рассыпался по зале, подготавливая и расчищая место для Муад-Диба. Взвод разведчиков начал осматривать здание — не оставлены ли где-нибудь ловушки и мины.
— Я помню день, когда мы впервые вошли сюда с вашим отцом, — сказал Джерни. Он оглядел потолочные балки и высокие узкие окна. — Тогда мне это место не понравилось, а сейчас нравится еще меньше. В любой из наших пещер куда безопаснее.
— Воистину, слова настоящего вольнаиба, — одобрительно заметил Стилгар, но увидел, что на губах Поля появилась холодная улыбка. — Тебе так не кажется, Муад-Диб?
— Этот дом — символ. Здесь жил Раббан. Заняв его, я возвещаю всем о моей победе. Расставь людей по всему зданию. Ничего не трогать. Проследи только, чтобы нигде не оставалось Харконненов или каких-нибудь их штучек.
— Как прикажешь, — Стилгар с тяжелым сердцем повернулся и отправился выполнять приказание. Связисты внесли в залу оборудование и начали устанавливать его возле огромного камина. Вольнаибы, назначенные в охрану в дополнение к оставшимся в живых федьакынам, заняли все соседние помещения. Они беспокойно переговаривались и бросали по сторонам подозрительные взгляды. Дом слишком долго был главным логовом врага, чтобы они могли чувствовать себя в нем спокойно.
— Джерни, вышли людей, пусть приведут маму и Чейни. Чейни еще ничего не знает про нашего сына?
— Сообщение отправлено, милорд.
— Творил вывели из долины?
— Да, милорд. Буря почти утихла.
— Повреждения сильные?
— Наиболее значительные на линии основного удара — на летном поле и в прянохранилище. И от боевых действий, и от ветра.
— Ладно, все это не дороже денег, — усмехнулся Поль.
— Кроме человеческих жизней, милорд, — в голосе Халлека прозвучал упрек, словно он хотел сказать: Разве Атрейдсы когда-нибудь беспокоились о вещах, когда на карту поставлены человеческие жизни? 
Но Поль полностью сосредоточился на своем внутреннем зрении. Всюду на его пути в пространстве-времени зияли провалы. И в каждом провале, как сквозь бреши в стене, он видел джихад, который уносился вдаль по коридорам будущего.
Он вздохнул, пересек залу и увидел у стены стул. Этот стул некогда стоял в гостиной, и вполне вероятно, что на нем когда-то сидел его отец. Но сейчас Поль не думал об этом: ему просто нужно было побороть усталость и скрыть ее от посторонних глаз. Он сел, прикрыл ноги полами бурнуса и ослабил на шее завязки влагоджари.
— Император как забился в свою консервную банку, так и не вылезает оттуда, — сообщил Джерни.
— Доставьте его сюда вместе с остатками корабля. Кого-нибудь из Харконненов обнаружили?
— Осмотр убитых еще не закончен, милорд.
— Получен ответ от этой банды из космоса?
— Пока нет, милорд.
Поль вздохнул и облокотился на спинку стула. Наконец он сказал:
— Приведите пленного сардукара. Отправим весточку нашему Императору. Пришло время обсудить условия.
— Да, милорд.
Халлек развернулся и махнул рукой одному из федьакынов, чтобы тот занял его место подле Поля.
— Джерни, — прошептал Поль, — с тех пор как мы снова встретились, я все жду, что ты произнесешь подходящую цитату.
Он повернулся к Халлеку и увидел, что гримаса скорби вдруг исказила лицо воина.
— Как пожелаете, милорд, — Джерни откашлялся и хрипло заговорил: «И обратилась победа того дня в плач для всего народа; ибо народ услышал в тот день и говорил, что царь скорбит о своем сыне».
Поль прикрыл глаза, изгоняя боль из своего сердца, заставляя его немного обождать — так же, как он когда-то ждал с оплакиванием отца. Он попытался разобраться с событиями сегодняшнего дня, с запутанными вариантами будущего и… со скрытым присутствием Али в его мозгу.
Из всех свойств времени-пространства это было самым странным. «Я раздвинула будущее, чтобы поместить мои слова туда, откуда ты сможешь услышать их, — говорила Аля. — Даже ты, братик, не умеешь этого делать. А мне это очень нравится — так забавно! И… ах, да! — я же убила нашего дедушку, поганого старого барона. Он почти не мучался».
Молчание. И он внутренним зрением увидел, как она ушла.
— Муад-Диб!
Поль открыл глаза и увидел над собой чернобородое лицо Стилгара, его темные глаза, горящие боевым огнем.
— Вы нашли тело старого барона, — сказал Поль.
Стилгар оторопел.
— Откуда ты знаешь? — прошептал он. — Мы только что обнаружили тело под обломками императорского навеса.
Поль пропустил его вопрос мимо ушей и посмотрел на Джерни, который вернулся в сопровождении двух вольнаибов, охранявших пленного сардукара.
— Вот один из них, милорд, — Джерни знаком приказал часовым держать пленного в пяти шагах от Поля.
По выражению глаз сардукара было отчетливо видно, как он потрясен. От переносицы к углу рта расходился синий кровоподтек. Блондин, с безупречными чертами лица, он держался так, что можно было безошибочно догадаться о его высоком звании, хотя на разодранной форме не было никаких знаков различия, кроме золотых пуговиц на мундире и лампасов на брюках.
— Мне кажется, он из офицерского состава, милорд.
Поль кивнул и сказал:
— Я — герцог Поль Атрейдс. Понятно?
Сардукар молча смотрел на него.
— Говори, или твоего Императора ждет смерть.
Офицер заморгал и сглотнул комок в горле.
— Кто я? — спросил Поль.
— Вы — герцог Поль Атрейдс.
Полю показалось, что сардукар сдался слишком быстро, но ведь сардукары были не совсем готовы к тому, что произошло сегодня. Они никогда не знали ничего, кроме победы, и Поль подумал, что в этом их слабое место. Он решил попозже обмозговать это соображение как следует, чтобы учесть его в собственной учебной программе.
— Я хочу, чтобы ты передал от меня послание Императору, — и Поль заговорил официальным тоном, на старинный манер: — Я, герцог Великого Дома, императорский родич, даю обет соблюдать Великую Конвенцию. Если Император со своими людьми сложат оружие и придут ко мне, я буду охранять их жизнь, как свою собственную, — Поль поднял левую руку, чтобы сардукар мог видеть его герцогский перстень. — Клянусь вот этим.
Сардукар облизнул губы и бросил взгляд на Джерни.
— Верно, — сказал Поль. — Кто, кроме Атрейдса, может приказывать Джерни Халлеку?
— Я передам ваше послание.
— Отведите его на командный пост переднего края и отпустите.
— Да, милорд, — Джерни махнул рукой часовым, чтобы они выполняли приказ, и вышел следом.
Поль повернулся к Стилгару.
— Прибыли Чейни и твоя мать. Чейни попросила, чтобы ей позволили немного побыть наедине с ее горем. Преподобная Мать пожелала посетить потайную комнату, я не знаю почему.
— Моя мать тоскует по планете, которую она, возможно, уже никогда не увидит. Вода там падает с неба, а растения растут так густо, что между ними трудно пройти.
— Вода с неба, — прошептал вольнаиб.
В это мгновение Поль вдруг увидел, как изменился Стилгар — он больше не был гордым наибом, а сделался послушным исполнителем воли Лизан аль-Гаиба. В каком-то смысле это было утратой личности, и Полю снова почудился в этом грозный призрак джихада.
На моих глазах друг превращается в почитателя,  подумал он.
На Поля внезапно нахлынуло чувство одиночества, и он обвел взглядом комнату, отмечая, как подтягиваются часовые, стараясь попасться ему на глаза. Он видел, что они словно соревнуются друг с другом — каждый надеется, что его заметит сам Муад-Диб.
Муад-Диб — источник всяческой благодати,  подумал он, и это была самая горькая мысль в его жизни. Они чувствуют, что мне предстоит занять трон. Но они не знают, что я сделаю это, чтобы предотвратить джихад. 
Стилгар кашлянул и сказал:
— Раббан тоже мертв. Поль кивнул.
Часовые справа отодвинулись в сторону, освобождая место для Джессики. Она шла в своей черной абе чуть припадающей походкой дюноходцев, но Поль заметил, что дом пробудил в ней воспоминания о той, кем она была раньше, — наложнице правящего герцога. Она держалась с былым величием.
Джессика остановилась перед Полем и посмотрела на него. Она видела, что он очень устал и старается скрыть свою усталость, но не нашла в себе и тени сочувствия к сыну. Все материнские чувства словно умерли в ней.
Джессика вошла в Главную залу и удивилась, почему ее вид не задевает никаких струн в ее сердце. Помещение казалось ей совершенно чужим, будто Джессика никогда не ходила здесь со своим герцогом Лето, никогда не сталкивалась с пьяным Дунканом Айдахо, никогда, никогда, никогда…
Нужно найти какое-то ключевое слово, чтобы пробудить адаб, глубинную память,  мелькнуло у нее в голове. Должен быть ключик к памяти, отрекшейся от себя самой. 
— Где Аля? — спросила она.
— На улице, делает то, что полагается делать примерной вольнаибской девочке. Добивает раненых врагов и делает пометки на их телах для водосборной команды.
— Поль!
— Ты должна понимать, что она поступает так из самых лучших побуждений. Не правда ли, странно, что мы порой не видим скрытой связи доброты и жестокости?
Джессика смотрела на сына, потрясенная произошедшей в нем переменой. Неужели смерть ребенка так подействовала на него? 
Но вслух она сказала:
— Люди рассказывают про тебя странные вещи, Поль. Говорят, что ты можешь делать все, о чем повествует легенда. Будто ничто не может укрыться от тебя, ты видишь то, чего не видят другие.
— Бен-джессеритка всерьез говорит о легендах?
— Я приложила руку ко всему, что происходило с тобой, — согласилась она. — Но если ты думаешь, что я должна…
— А ты бы хотела прожить миллионы миллионов жизней? Какой материал для легенд! Подумай о том опыте, о той мудрости, которая приходит с ними. Но мудрость укрощает любовь, не так ли? И преобразует ненависть. Как ты можешь называть кого-то безжалостным, если ты не погружалась внутрь стихий добра и зла? Тебе следовало бы бояться меня, мама. Я — Квизац Хадерак.
Джессика попыталась проглотить комок в пересохшем горле. Наконец она собралась с мыслями:
— Но ты же сам однажды отказался от того, что ты Квизац Хадерак?
Поль покачал головой.
— Больше я не могу ни от чего отказываться, — он посмотрел в глаза матери. — Сейчас сюда придет Император со своими людьми. Они будут здесь с минуты на минуту. Оставайся рядом со мной. Я хотел бы получить о них ясное представление. Среди них будет моя будущая невеста.
— Поль! — сердито воскликнула Джессика. — Не повторяй ошибку своего отца!
— Она — принцесса. Она станет для меня ступенькой к трону и навсегда останется только ею. Ошибку! Ты говоришь так, чтобы заставить меня забыть о мщении,
— Мщение? Ты собираешься мстить ни в чем не виновным? — спросила Джессика и подумала: Он не должен совершать те же ошибки, что и я. 
— Больше нет невиновных.
— Скажи это Чейни, — Джессика показала на дверь в задней стене.
Оттуда в Главную залу вошла Чейни. Она шла между двух охранников-вольнаибов, но словно не замечала их. Ее капюшон и когуль защитного костюма были откинуты назад, респираторная маска болталась сбоку. Неуверенной походкой, пошатываясь, она пересекла комнату и остановилась рядом с Джессикой.
Поль видел следы слез на ее щеках — она отдала воду мертвому.  Он почувствовал, как острая боль пронзила его, но ему показалось, что эту боль принесла с собой Чейни.
— Он мертв, возлюбленный мой, — прошептала она. — Наш сын мертв.
Собрав все самообладание, Поль поднялся на ноги. Он протянул руку, прикоснулся к щеке Чейни и почувствовал влажные следы ее слез.
— Его уже не вернешь, — сказал он. — Но у нас еще будут сыновья. Я, Узул, обещаю это.
Поль мягко отодвинул ее в сторону и сделал знак Стилгару.
— Муад-Диб?
— Они выходят из корабля, Император и его люди. Я встану здесь. Пленных выведешь на середину залы. Пусть находятся на расстоянии десяти метров от меня, пока я не распоряжусь иначе.
— Как прикажешь, Муад-Диб.
Когда Стилгар уже уходил, Поль услышал, как часовые благоговейно перешептываются:
— Ты слышал? Он знает! Никто ему не говорил, а он знает…
Теперь уже было слышно, как приближалась императорская свита. Сардукары, пытаясь подбодрить себя, вполголоса напевали один из своих бравых маршей. В прихожей послышались голоса, и мимо часовых прошел Джерни Халлек, бросив несколько слов Стилгару. Когда он остановился перед Полем, в его глазах было странное выражение.
Неужели я потеряю и Джерни тоже?  подумал Поль. Как я потерял Стилгара — был другом, стал покорным исполнителем. 
— Метательного оружия у них нет, — доложил Халлек. — Я сам проверил.
Он осмотрел комнату, увидел сделанные Полем приготовления.
— С ними Фейд-Рота. Поставить его отдельно?
— Не надо.
— Еще несколько человек из Гильдии, требуют особых привилегий, угрожают в противном случае наложить эмбарго на сообщение с Аракисом. Я сказал им, что доложу вам об их просьбе.
— Пусть угрожают.
— Поль! — прошипела ему на ухо Джессика. — Он говорит о Гильдии!
— Я намереваюсь несколько поукоротить им руки.
И Поль подумал о Гильдии, которая так давно встала на путь узкой специализации, что превратилась в совершенного паразита, неспособного существовать независимо от среды, которая его питает. Они никогда не рисковали обнажать оружие… не рискнут и теперь. Они могли бы захватить Аракис, если бы в свое время осознали все последствия зависимости от меланжа — наркотика, пробуждающего сознание навигаторов. Они могли бы  сделать это, пережить свой расцвет и умереть. Вместо этого они предпочли влачить паразитическое существование, надеясь, что в космических океанах, которые они бороздят, после смерти старого хозяина появится новый.
Навигаторы Гильдии, с их ограниченными провидческими способностями, совершили роковую ошибку: они всегда избирали самый прямой и безопасный путь, который мог привести только к одному — к застою.
Теперь пусть посмотрят на своего нового хозяина! 
— С ними Преподобная Мать из Бен-Джессерита. Утверждает, что она друг вашей матери, — продолжал Халлек.
— У моей матери нет друзей в Бен-Джессерите.
Джерни еще раз оглядел Главную залу и наклонился к самому уху Поля.
— С ними Суфир Хайват, милорд. У меня не было возможности увидеть его наедине, но он с помощью наших ручных знаков сказал мне, что сотрудничал с Харконненами, думая, будто вы погибли. Он говорит, что его нужно оставить среди них.
— Ты оставил Суфира среди этих…
— Он сам захотел… и я подумал, так будет лучше. Если… что-то не то, мы всегда сможем перехватить его, если нет — у нас будет свой человек в чужой команде.
Поль подумал о провидческих вспышках, уже освещавших ему это мгновение — на одной из линий у Суфира Хайвата была отравленная игла, которую Император приказал ему пустить в ход против «новоявленного герцога».
Часовые у входа отошли от двери и образовали небольшой коридор. Послышалось шуршание множества плащей и скрип ног по занесенному песком полу.
Падишах-Император Саддам IV ввел своих людей в залу. Шлем бурзега в суматохе потерялся, и его рыжие волосы торчали во все стороны. Левый рукав мундира разорвался по шву. Он был без ремня и без оружия, но выражение непоколебимого достоинства, казалось, создавало вокруг Императора поле, которое, подобно силовому щиту, заставляло всех держаться на расстоянии.
Вольнаибское копье преградило дорогу Императору, остановив его там, где приказал Поль. Остальные столпились позади — калейдоскоп разноцветных одежд, злых и испуганных лиц.
Поль обвел глазами их всех, увидел двух женщин, пытавшихся скрыть следы слез, лакеев, привезенных прислуживать на торжестве в честь очередной победы сардукаров и теперь тупо озиравшихся, не зная, что делать после поражения. Поль увидел птичьи глаза Преподобной Матери Елены Моиам Гай, горящие из-под черного капюшона. Рядом с ней — старавшийся держаться в тени Фейд-Рота Харконнен.
Среди них есть одно лицо, которое время всегда скрывало от меня,  подумал Поль.
Он посмотрел за Фейд-Роту, привлеченный движением в толпе, и заметил узкое лисье личико, которое он прежде никогда не встречал — ни во времени, ни вне его. Но что-то подсказывало Полю, что это лицо должно быть ему знакомо, и что-то в нем возбуждало его страх.
С чего бы мне бояться этого человека?  недоумевал он.
Он наклонился к матери и прошептал:
— Человек неприятного вида слева от Преподобной Матери — кто это?
Джессика взглянула — она видела это лицо в досье герцога.
— Граф Фенринг. Тот, кто был на Аракисе как раз перед нами. Генетический евнух и… убийца.
Императорский мальчик на побегушках,  подумал Поль. Эта мысль потрясла его — он бессчетное количество раз встречал Императора в различных ответвлениях будущего, но нигде никогда он не сталкивался с графом Фенрингом.
Полю много раз доводилось видеть собственное мертвое тело, распростертое в разных точках паутины времени, но он никогда не видел самого момента своей смерти.
Может, мне потому и не попадался никогда этот человек, что именно он должен меня убить? 
Его охватило нехорошее предчувствие. Он заставил себя отвести взгляд от Фенринга и принялся рассматривать сардукаров, на лицах которых были написаны боль и отчание. То тут, то там среди них попадались лица, ненадолго привлекавшие внимание Поля, — сардукарские офицеры оценивали ситуацию, осматривали комнату, прикидывая возможность превратить свое поражение в победу.
Наконец Поль обратил внимание на высокую блондинку — зеленоглазую, царственно прекрасную. На ее лице с классическими чертами не было следов слез, оно сохраняло полную безмятежность. Полю не требовалось, чтобы кто-нибудь рассказывал ему о ней, он и так знал ее: принцесса императорской крови, опытная бен-джессеритка, тысячу раз виденная им на просторах времени в самых разных ситуациях — Ирулан.
А вот и моя ступенька к трону,  подумал он.
В толпе произошло движение, и показалось еще одно знакомое лицо — Суфир Хайват, морщинистый старик, с темными пятнами на губах, сутулый, сгорбившийся под тяжестью времени.
— Здесь Суфир Хайват, — сказал Поль. — Освободи его, Джерни.
— Милорд!
— Освободи его, — повторил Поль.
Джерни кивнул.
Хайват прошаркал мимо поднявшегося вольнаибского копья, которое вновь опустилось за его спиной. Слезящиеся глаза уставились на Поля, как всегда что-то прикидывая, и оценивая.
Поль сделал шаг вперед, заметив, как замерли в напряженном ожидании Император и его свита.
Хайват отвел глаза и произнес:
— Леди Джессика, сегодня я узнал, как обманывался в своих подозрениях насчет вас. Вы не нуждаетесь в оправданиях.
Поль выждал немного, но мать молчала.
— Суфир, дружище, — заговорил он, — как видишь, я не сижу спиной к двери.
— Во Вселенной очень много дверей, — ответил Хайват.
— Но разве я не сын своего отца?!
— Скорее, своего деда. Ваши манеры и выражение глаз очень похожи.
— Тем не менее я сын своего отца. И я скажу тебе вот что, Суфир: за долгие годы службы моей семье я даю тебе право просить у меня все, чего ты пожелаешь. Все. Тебе нужна моя жизнь, Суфир? Она твоя.
Поль подошел еще ближе, раскинул руки в стороны и по глазам Хайвата увидел, что тот научился понимать его.
Он догадался, что я знаю о предательстве. 
Поль понизил свой голос до шепота, чтобы их никто не услышал.
— Я имею в виду именно это. Если ты должен нанести мне удар — наноси.
— Я хотел только одного: вновь предстать перед вами, мой герцог.
И тут Поль впервые заметил, что старик делает усилие, чтобы не упасть. Поль рванулся вперед, подхватил его за плечи и почувствовал, что Хайвата сотрясает дрожь.
— У тебя что-то болит, дружище?
— Болит, мой герцог. Но радость сильнее боли.
Хайват развернулся к Императору и вытянул вперед левую руку, показывая ему крохотную иголку, спрятанную между пальцев.
— Видите, Ваше Величество? Видите вашу предательскую иглу? Неужели вы думали, что я, отдавший всю свою жизнь Атрейдсам, не отдам им ее сейчас?
Старик поник в руках Поля, и тот ощутил смерть в обмякшем теле. Поль мягко опустил Хайвата на пол, выпрямился и дал знак охране вынести труп.
Пока выполняли его приказ, никто не проронил ни слова.
С лица Императора исчезло выражение напряженного ожидания. В надменном взгляде, может быть, впервые в жизни появился страх.
— Ваше Величество, — заговорил Поль и увидел удивление, мелькнувшее на лице принцессы императорской крови. Его слова были промодулированы по всем правилам Бен-Джессерита и заключали в себе все возможные оттенки презрения и насмешки.
Так и есть, опытная бен-джессеритка,  подумал он.
Император откашлялся.
— Возможно, мой многоуважаемый родственник полагает, что теперь все пойдет так, как хочет он. Величайшее заблуждение! Вы нарушили Конвенцию, вы использовали атомное оружие против…
— Я использовал оружие против естественного рельефа планеты. Он мешал мне, ибо я торопился поскорее увидеть моего Императора, чтобы мой Император разъяснил мне некоторые свои странные действия.
— В космосе над Аракисом находится сейчас соединенный флот всех Великих Домов. Стоит мне сказать всего одно слово, и они…
— Ах, да! Я чуть не забыл об этом, — Поль обвел глазами императорскую свиту, нашел двух агентов Гильдии и обратился к Халлеку: — Джерни, кто тут из Гильдии, что ли, эти два толстых, в сером?
— Да, милорд.
— Эй, вы, оба, — Поль ткнул в них пальцем, — живо выметайтесь отсюда и передайте своим, чтобы немедленно отправили весь этот флот по домам. И впредь спрашивайте моего позволения, прежде…
— Гильдия не подчиняется вашим приказаниям, — огрызнулся тот, что повыше. Его вместе с его спутником протолкали мимо барьера из копий, которые поднялись по кивку Поля. Высокий поднял руку и надменно обратился к Полю:
— Вы очень легко можете попасть под эмбарго за подобные…
— Если хоть один из вас еще раз ляпнет подобную глупость, — оборвал его Поль, — я прикажу уничтожить все запасы пряностей на Аракисе… навсегда.
— Вы сошли с ума! — высокий отступил на полшага назад.
— Так вы признаете, что я в состоянии совершить подобное?
Агенты на несколько мгновений устремили взгляды в пустоту, потом ответили:
— Да, вы можете, но ни в коем случае не должны этого делать.
— Ага! — и Поль кивнул в подтверждение собственным мыслям. — Так, значит, вы оба навигаторы?
— Так точно!
Второй агент, пониже, сказал:
— Вы и сами ослепнете, и нас обречете на медленное умирание. Вы хоть знаете, что значит для прянохолика оказаться без пряностей?
— Глазам, которые всегда выбирали только самый безопасный курс, — ответил Поль, — суждено закрыться навеки. Дни Гильдии сочтены. Человечество превратится в обособленные колонии, разбросанные по отдельным островкам. Вы ведь понимаете, я могу сделать это назло вам… или просто так — сдуру.
— Давайте поговорим наедине, — предложил высокий. — Я уверен, что мы сможем прийти к некоторому компромиссу и…
— Передайте мои слова вашим людям над Аракисом, — перебил его Поль. — Я устал от бессмысленных споров. Если флот не уберется немедленно, то спорить будет не о чем, — он кивнул на сидящих в конце зала связистов. — Можете воспользоваться моим оборудованием.
— Прежде всего мы должны посовещаться, — сказал высокий. — Мы не можем…
— Делай что велено! — рявкнул Поль. — Право уничтожить предмет означает абсолютную власть над ним. Вы согласились, что я обладаю такой властью. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать, или торговаться, или искать компромиссы. Либо вы выполняете мои приказания, либо пеняйте на себя!
— Он в самом деле так думает, — сказал низкорослый агент высокому.
Поль увидел, что оба они напуганы. Наконец они медленно пошли через залу к аппаратуре связи.
— Они подчинятся? — спросил Джерни.
— Они способны видеть слишком узкую полосу времени, — ответил Поль. — Только до той стены, которая скрывает последствия их неповиновения. Все навигаторы Гильдии на всех кораблях над нами видят тоже не дальше этой стены. Они подчинятся.
Поль снова обратился к Императору:
— Когда они позволили вам занять трон вашего отца, подразумевалось единственное условие — что вы будете заботиться о постоянном поступлении пряностей. Вы не выполнили его, Ваше Величество. Вы представляете себе последствия этого.
— Никто ничего не позволял  мне…
— Хватит валять дурака! — повысил голос Поль. — Гильдия — это как деревня на берегу речки. Им нужна вода, но они черпают ее столько, сколько им требуется, не больше. Они не строят плотину через реку, чтобы управлять ею, ибо, во-первых, они думают только о своих сиюминутных потребностях, а во-вторых — боятся возможных повреждений. Непрерывно поступающие пряности — это их река, а я построил плотину. Причем такую, что ее не разрушить, не погубив реку.
Император провел ладонью по взъерошенным волосам и посмотрел вслед навигаторам Гильдии.
— Даже ваша бен-джессеритская Прорицательница трясется от страха, Преподобные Матери пользуются многими ядами для своих штучек, но раз в их основе лежат пряности, то без них ни один яд не будет действовать.
Старуха одернула на себе свой бесформенный черный плащ и, протолкавшись сквозь толпу, встала перед копьями.
— Преподобная Мать Елена Моиам Гай, — обратился к ней Поль. — Много прошло времени после Каладана, верно?
Она посмотрела мимо Поля на его мать:
— Ладно уж, Джессика. Я вижу, твой сын и вправду тот самый.  За это мы простим тебе даже твою чудовищную дочь.
Поль сказал с убийственным презрением:
— У тебя никогда не было ни права, ни повода прощать моей матери что бы то ни было!
Старуха, не мигая, уставилась на него.
— Брось свои фокусы, старая ведьма. Со мной это не пройдет. Где твой гом-джаббар? Попробуй-ка заглянуть в то место, куда ты не смеешь взглянуть. И ты увидишь, что смотрю на тебя оттуда я!
Прорицательница опустила глаза.
— Что, нечего сказать?!
— Я приветствовала твое вступление в ряды людей, — пробормотала она. — Вспомни об этом.
Поль возвысил голос.
— Друзья, посмотрите на нее! Перед вами Преподобная Мать Бен-Джессерита. Какая она терпеливая! Она ждала вместе с девяносто одним поколением своих сестер, пока соответствующее сочетание генов и подходящее окружение не создадут личность, которая бы отвечала их замыслам. Посмотрите на нее! Она знает, что девяносто второе поколение создало наконец эту личность. Вот, я стою пред ней, но — я — никогда — не — стану — подчиняться — ее — приказаниям!
— Джессика! — завопила старуха. — Заставь его замолчать!
— Заставь сама, — ответила Джессика.
Поль горящими глазами смотрел на старуху.
— За твое участие в этом деле, я могу приказать удушить тебя. И ты ничего не могла бы сделать! Но я думаю, что лучшим наказанием для тебя будет оставаться в живых и знать, что ты никогда не прикоснешься ко мне и не склонишь меня хоть к какому-то участию в лелеемых тобой замыслах!
— Джессика, что ты наделала? — гневно спросила старуха.
— Я разрешаю тебе только одно. Ты слишком смутно представляла себе, что именно нужно человечеству. Ты надеялась с помощью селекции человеческой породы вывести несколько особей, которые будут соответствовать твоему генеральному плану. Но как мало ты понимала…
— Не смей говорить об этом! — закричала старуха.
— Молчать! — рявкнул Поль. Его слово, будто нечто материальное, пронеслось в разделявшем их пространстве.
Старуха рухнула назад, на руки стоявших позади нее людей. На ее лице было совершенно бессмысленное выражение, так она была потрясена ударом, который нанес ее сознанию Поль.
— Джессика, — прошептала она, — Джессика.
— Я помню твой гом-джаббар, — сказал Поль. — А ты запомни мой. Я могу убить тебя одним словом.
Находившиеся в зале вольнаибы понимающе переглянулись. Разве не сказано в предании: «И слово его воистину несет смерть всем идущим против праведных»? 
Поль перевел взгляд на высокую принцессу, стоявшую рядом со своим отцом-императором. Не сводя с нее глаз, он произнес:
— Ваше Величество, мы оба знаем способ разрешить наши затруднения.
Император посмотрел на дочь, потом снова на Поля.
— Как ты смеешь! Ты! Авантюрист без роду и племени, невесть откуда…
— Вы уже признали меня, — оборвал его Поль. — Разве не вы назвали меня «многоуважаемым родственником»? И хватит молоть ерунду.
— Я — твой повелитель!
Поль бросил взгляд на навигаторов Гильдии у аппаратуры связи. Один из них кивнул.
— Я мог бы применить силу, — сказал Поль.
— Ты не посмеешь! — прошипел Император. Поль молча не сводил с него глаз.
Но тут принцесса прикоснулась к руке отца.
— Папа, — сказала она, и голос ее прозвучал мягко, убаюкивающе.
— Нечего испытывать на мне свои фокусы, — огрызнулся Император. — Тебе ни к чему решаться на подобный шаг, дорогая. У нас есть другие способы…
— Но где ты найдешь себе лучшего сына, папа?
Старая Преподобная Мать пришла наконец в себя, протолкалась к Императору, склонилась к его уху и что-то зашептала.
— Она умоляет его согласиться, — сказала Джессика.
Поль по-прежнему не сводил глаз со златовласой принцессы. Чуть повернувшись к матери, он спросил:
— Это и есть старшая, Ирулан?
— Да.
Чейни подошла к Муад-Дибу с другой стороны и спросила:
— Ты хотел бы, чтобы я оставила тебя, Муад-Диб?
Он посмотрел на нее.
— Оставила? Я тебя больше никогда не отпущу от себя.
— Нас уже ничего не связывает.
Мгновение Поль молча смотрел на нее, потом сказал:
— Говори мне только правду, моя сихья.
Она попробовала было ответить, но он прижал палец к ее губам.
— То, что нас связывает, никогда не разорвется. А пока смотри внимательно, я хочу потом увидеть все это глазами твоей мудрости.
Император и Прорицательница жарко о чем-то спорили приглушенными голосами.
— Она напоминает ему, — объяснил матери Поль, — что одним из условий их соглашения было возведение на трон бен-джессеритки, а Ирулан из тех, кого они специально готовили для этого.
— Что они замышляют? — спросила Джессика.
— Разве это не очевидно?
— Я прекрасно вижу ключи! Я специально спросила, чтобы намекнуть, что нечего учить меня тем вещам, которым я сама когда-то тебя учила.
Поль искоса посмотрел на мать и увидел холодную улыбку на ее губах.
К ним наклонился Джерни Халлек.
— Позвольте напомнить вам, милорд, что в этой своре — один из Харконненов, — он кивнул на темноволосого Фейд-Роту, которого оттеснили влево к вольнаибским копьям. — Вон тот косоглазый. До чего же подлая харя, в жизни такой не видел. Вы мне когда-то обещали…
— Хорошо, Джерни.
— Это на-барон. То есть теперь барон, раз старик помер. Он-то мне и ответит за все унижения, которые я…
— Ты с ним справишься, Джерни?
— Милорд!
— Дебаты между Императором и его ведьмой уже несколько затянулись, как ты думаешь, мама?
Джессика кивнула.
— Конечно.
Возвысив голос Поль обратился к Императору:
— Ваше Величество, среди вас есть Харконнен?
Царственная брезгливость была написана а лице Императора, когда он повернулся к Полю.
— Я полагал, моя свита находится под защитой вашего герцогского слова.
— Я просто осведомляюсь. Мне любопытно, действительно ли этот Харконнен официально входит в состав вашей свиты или же он из трусости прячется за чужие спины?
Император ухмыльнулся.
— Любой, находящийся в обществе Императора, является членом его свиты.
— Я дал слово герцога, — сказал Поль. — Но Муад-Диб — совсем другое дело. Он может не признавать ваших тонких объяснений насчет свиты. Мой друг, Джерни Халлек, горит желанием убить Харконнена. Если…
— Кровомщение! — выкрикнул Фейд-Рота. Он протиснулся к заграждению. — Твой отец называл это вендеттой, Атрейдс. Ты обзываешь меня трусом, а сам прячешься за своих женщин и собираешься послать против меня своего лакея!
Старая Прорицательница что-то разгневанно зашептала на ухо Императору, но он отодвинул ее в сторону.
— Кровомщение? Что ж, на этот счет есть достаточно четкие правила!
— Поль, прекрати, — вмешалась Джессика.
— Милорд, — перебил ее Джерни Халлек, — вы обещали подарить мне день для мщения Харконненам.
— У тебя уже был такой день, — и Поль почувствовал, как азарт берет в нем верх над другими чувствами. Он сбросил с плеч бурнус, передал его матери вместе с ай-клинком и ремнем и начал расстегивать влагоджари. Он знал, что судьба всей Вселенной заключена сейчас в этом мгновении.
— Это совершенно ни к чему, — настаивала Джессика. — Все можно сделать гораздо проще.
Поль освободился от защитного костюма и взял ай-клинок, оставив ножны в руках матери.
— Я знаю. Яд или наемный убийца — знакомый наборчик.
— Вы обещали мне Харконнена, — прошипел Джерни, и по его лицу Поль увидел, что он здорово рассержен: извилистый шрам потемнел и набух. — Вы дали мне слово, милорд!
— Ты что, пострадал от них больше, чем я?
— Моя сестра! Годы, проведенные в яме…
— Мой отец! Мои друзья и товарищи, Суфир Хайват и Дункан Айдахо, годы в изгнании, годы, когда я был вне закона… и кроме того: речь зашла о кровомщении, и ты не хуже меня знаешь, что надо соблюдать правила.
Халлек пожал плечами.
— Милорд, если эта свинья… Да это же просто грязная скотина! Если вы наступите на него, вам придется выбросить сапоги, чтобы от них не воняло! Позовите мясника, если уж вам так хочется, но только сами…
— Муад-Дибу не нужно этого делать, — сказала Чейни.
Поль посмотрел на нее и увидел в ее глазах страх за него.
— Это нужно Полю, — ответил он.
— Это же харконненская скотина! — крикнул Халлек. Поль на мгновение замешкался, споткнувшись на мысли о своем харконненском происхождении, замер под строгим взглядом матери, но потом ответил:
— Но в человеческом обличье, Джерни.
Халлек не унимался:
— Если он настолько…
— Пожалуйста, стань в сторонку, — Поль поднял ай-клинок и мягко отодвинул Джерни.
— Друг мой, — Джессика прикоснулась к руке Халлека. — Когда он в таком состоянии, то ведет себя в точности как его дед. Сейчас ты можешь сделать для него только одно.
И она подумала: Великая Матерь! Что за ирония судьбы! 
Император тем временем рассматривал Фейд-Роту, изучая его тяжелые плечи и мощные мышцы. Потом он перевел взгляд на Поля — тощее, юношески гибкое тело, не настолько высушенное, как у аракианских туземцев, но все равно — ребра можно пересчитать; там, где полагалось бы бугриться мышцам, только кожа да кости.
Джессика низко склонилась к Полю и зашептала так, чтобы не услышал никто посторонний:
— Послушай меня, сынок. Иногда, когда бен-джессеритки подготавливают опасного субъекта, ему, с помощью воздействия на центры боли и наслаждения, глубоко в сознание внедряют ключевое слово. Чаще всего «урошнор». Если этот тип обработан, а у меня есть серьезные подозрения на этот счет, то стоит прошептать ему на ухо это слово и его мышцы сразу расслабятся, и ты…
— Мне не нужны никакие хитрости, чтобы расправиться с ним, — оборвал ее Поль. — Отойди, не мешай мне.
Халлек принялся допытываться у Джессики:
— Зачем он это делает? Может, он хочет умереть и прослыть мучеником? Это ему, что ли, вольнаибская бредятина так мозги запудрила?
Джессика спрятала лицо в ладони, понимая, что не может точно сказать, почему Поль поступает именно так. Она чувствовала, что в комнате носится смерть, и знала, что ее сын изменился и Джерни не так уж далек от истины в своих предположениях. Она напрягала все свои способности, чтобы защитить его, но в такой ситуации ничем не могла помочь ему.
— Что это, их религиозные штучки? — настаивал Халлек.
— Помолчи, — прошептала Джессика. — И молись.
Император вдруг улыбнулся.
— Если Фейд-Рота Харконнен… из моей свиты… так желает, то я снимаю с него все обязательства и предоставляю полную свободу действовать по собственному усмотрению, — он махнул рукой в сторону часовых-федьакынов. — Кто-то из этого сброда забрал мой ремень и короткий клинок. Если Фейд-Рота пожелает, он может сразиться с вами моим кинжалом.
— Желаю! — тут же ответил Фейд-Рота, и Поль увидел, как он приободрился.
А он самоуверен,  отметил про себя Поль. Вот такое преимущество я согласен принять! 
— Подать сюда кинжал Императора, — приказал он. — Положите его вот тут, на пол, — он указал ногой место. — Оттеснить императорский сброд к стене, а Харконнена освободить.
Послышалось шуршание бурнусов, топот ног, тихие слова команд и возгласы протеста. Навигаторы Гильдии продолжали стоять у аппаратуры связи. Решение Поля вызвало у них очевидную досаду.
Они привыкли видеть будущее! Но на этом участке пространства-времени они слепы… так же как я.  Поль упорядочил свое представление о направлении вихрей времени, почувствовал их эпицентр, который в это мгновение находился именно тут. Все даже малейшие щели в стене будущего были сейчас закрыты. Он знал, что за ней притаился еще нерожденный джихад. И общечеловеческий разум, который он увидел когда-то как свое ужасное предназначение. В истории было достаточно поводов для появления Квизац Хадерака или Лизан аль-Гаиба — существа, создать которое издавна пытались в Бен-Джессерите. Человечество замерло в своем развитии, выдохлось, одряхлело и нуждалось в одном — в неистовой буре, которая вновь перетасует все гены, позволит выжить только самым сильным своим представителям. Человечество превратилось в этот миг в единый организм, переживающий возбуждение сродни сексуальному и готовый смести любые преграды.
И Поль увидел, сколь тщетны все его усилия хоть чуточку изменить здесь что-либо. Раньше он надеялся предотвратить джихад, но теперь джихад уже неизбежен. Его легионы начнут свою яростную скачку с Аракиса даже без него. Им нужна лишь легенда, которой он уже стал. Он указал им путь, он дал им власть даже над Гильдией, которая для своего существования нуждалась в их пряностях.
В нем засела мысль, что он потерпел поражение, и, подавленный ею, Поль смотрел, как Фейд-Рота сбрасывает разодранный мундир и остается в одном боевом поясе, сплетенном из мелких стальных колец.
Вот он, эпицентр , думал Поль. Именно отсюда начнет набирать силу будущее, и из-за тающих облаков воссияют лучи славы. Если я сейчас погибну, скажут, что я принес себя в жертву, чтобы дух мой мог повести их. Если я останусь в живых, скажут, что ничто не в силах противостоять Муад-Дибу. 
— Атрейдс, ты готов? — следуя древнему ритуалу кровомщения спросил Фейд-Рота.
Поль ответил ему на вольнаибский манер:
— Да сломается и рассыплется в прах твой клинок!
Он указал на лежащий на полу кинжал Императора, давая понять, что Фейд-Рота может подойти и поднять его.
Не сводя глаз с Поля, Фейд-Рота поднял кинжал и немного поиграл им, чтобы рука привыкла к нему. Его охватило возбуждение. О такой схватке он и мечтал: один на один, мастерство против мастерства, без всяких щитов. Он предвкушал, что перед ним откроется путь к власти, потому что Император, несомненно, вознаградит любого, кто избавит его от сомнительного герцога. А вознаграждением может стать его красотка-дочь или даже часть трона. Что до этого простака, этого провинциального авантюриста, то нечего и думать, чтобы он мог равняться с Харконненом, который после многих тысяч боев на арене накопил огромный опыт боевых приемов и предательских уловок. Простак даже не подозревает, что ему предстоит встретиться не только с ножом.
Посмотрим, как ты справишься с ядом!  думал Фейд-Рота. Он отсалютовал Полю императорским кинжалом и сказал:
— Готовься к смерти, глупец!
— Будем сражаться, кузен? — спросил его Поль и мягко, по-кошачьи двинулся вперед, не сводя глаз с кинжала противника, низко пригнувшись и вытянув вперед руку с молочно-белым ай-клинком.
Они стали кружить друг против друга, напряженно высматривая малейшую возможность для нападения. Песок скрипел под их босыми ногами.
— Как ты мило танцуешь, — осклабился Фейд-Рота.
Он еще и болтун,  подумал Поль. Вот и еще одна слабость. От молчания ему становится не по себе. 
— Ты хоть успел исповедаться? — не унимался Фейд-Рота.
Поль продолжал молча кружить.
Старая Преподобная Мать, из тесной толпы придворных наблюдавшая за поединком, внутренне содрогнулась. Молодой Атрейдс назвал Харконнена кузеном. Это могло значить только одно — он знал об их общем предке, значит, он действительно Квизац Хадерак. Но слова Поля заставили ее сосредоточиться только на одной мысли, единственно для нее важной.
Сейчас могло произойти крушение всей селекционной программы Бен-Джессерита.
Она тоже частично понимала то, что понимал Поль, — что, даже если Фейд-Рота убьет противника, это не принесет ему победы. Но сейчас ей не давало покоя другое. Оба конечных продукта столь долгой и дорогостоящей программы стояли друг против друга, сражаясь не на жизнь, а на смерть, и вполне вероятно, что ни один из них не уцелеет. Если оба они погибнут, то кто останется — только незаконнорожденная дочь Фейд-Роты, пока еще дитя, нечто неизвестное, непредсказуемое, и это чудовище — Аля.
— У вас тут, наверное, кругом одни язычники. Может, попросишь Императорскую Прорицательницу, чтобы она подготовила твою душу к долгому странствию?
Поль улыбнулся. Он продолжал кружить, забирая все время вправо, настороженно и внимательно, подавив все свои мрачные мысли и полностью сосредоточившись на настоящем моменте.
Фейд-Рота прыгнул, сделал выпад правой рукой, но на лету перекинул нож в левую.
Поль легко уклонился, отметив замедленность в ударе противника — привычка к щиту. Но все же удар был не из самых медленных, и Поль понял, что Фейд-Роте доводилось сражаться и без силовых щитов.
— Ну, Атрейдс, бегать будем или драться? — спросил тот.
Поль возобновил свое молчаливое кружение. Ему вспомнились слова Айдахо, слова, произнесенные давным-давно в учебном зале на Каладане: «Пользуйся первыми минутами, чтобы оценить все как следует. При этом ты, может, не добьешься быстрого успеха, но зато время, потраченное на изучение противника, — это гарантия победы. Потяни время и действуй наверняка». 
— Ты, наверное, думаешь, что эта пляска продлит тебе жизнь на несколько секунд? — Фейд-Рота остановился и выпрямился. — Умненький мальчик!
В первом приближении Поль увидел достаточно. Фейд-Рота все время давил влево, выставляя правое бедро так, словно кольчужный пояс защищал весь его правый бок. Манера бойца, натренированного драться со щитом и ножами в обеих руках.
Или…  Поля охватило замешательство, этот пояс — нечто большее, чем кажется. 
Слишком уж беспечно держится Харконнен в бою с человеком, который возглавлял сегодня войска, разгромившие сардукарские легионы.
Фейд-Рота заметил его заминку и ухмыльнулся:
— Зачем оттягивать неизбежное? Мне пора вступить в законное владение этим комом грязи.
Если там метательный дрот,  думал Поль, то он спрятан очень хитро. Не видно, чтобы пояс где-то топорщился. 
— Почему ты не отвечаешь?
Поль снова пошел по кругу. Он позволил себе холодно улыбнуться, услышав в голосе противника легкое беспокойство, свидетельство того, что молчание его угнетает.
— Смеешься? — спросил Фейд-Рота и, не договорив фразы, прыгнул.
Приготовившись к замедленным движениям противника, Поль чуть было не угодил под обрушившийся на него удар и почувствовал, как острие царапнуло его тело чуть пониже левого плеча. Он подавил мгновенно возникшую там боль и отчетливо понял, что прежняя медлительность была просто обманным ходом — супер-финтом. Противник оказался куда серьезнее, чем он думал. Ловушка внутри ловушки внутри ловушки.
— Твой любимый Суфир Хайват научил меня кое-каким штучкам. Он был первым, кто пустил мне кровь. Жаль только, что старый осел не может уже посмотреть на своего ученика.
Поль снова вспомнил, что говорил ему Айдахо: «Полагаться можно только на то, что происходит во время боя. Тогда никогда не встретишь ничего неожиданного». 
И снова, низко наклонившись, они начали настороженно кружить друг против друга.
Поль увидел, что его противник приободрился. Это его удивило — неужели он придает такое значение простой царапине? Если только лезвие не отравлено! Но разве это возможно? Оружие Харконнену передали люди Поля, предварительно проверив его… ядоловом. Они слишком хорошо обучены, чтобы пропускать такие очевидные вещи.
— А что это за девочка, с которой ты говорил? Та вот, маленькая? Она, что, какая-то особенная? Как ты думаешь, стоит мне оставить ее для себя?
Поль молчал; он включил свое внутреннее зрение, проанализировал кровь в области раны и обнаружил следы снотворного, попавшего с императорского лезвия. Он выровнял состав крови, чтобы отвести угрозу, и изменил молекулы снотворного, и все же на мгновение ему стало не по себе. На лезвии — снотворное. Снотворное. Его невозможно засечь ядоловом, но оно вполне способно замедлить реакцию пораженных мышц. Его враги помещали свои планы внутрь других планов, и все было замешано на предательстве.
Фейд-Рота снова сделал выпад в прыжке. Поль, с примерзшей к лицу улыбкой, отодвинулся так медленно, словно находился под воздействием наркотика, но в последний миг нырнул в сторону, чтобы поймать наносящую удар руку на острие ай-клинка.
Фейд-Рота извернулся и перекинул кинжал в левую руку. Только слегка побледневшие губы выдавали боль от кислоты, попавшей в порез.
Пусть немного поволнуется,  подумал Поль. Пусть сам заподозрит яд. 
— Измена! — завопил Фейд-Рота. — Он меня отравил! Я чувствую в своей руке яд!
Поль нарушил молчание и усмехнулся:
— Только чуть-чуть кислоты в ответ на императорское снотворное.
Фейд-Рота ответил ему холодной улыбкой и поднял левую руку с кинжалом в насмешливом салюте. Его глаза горели ненавистью.
Поль тоже взял ай-клинок в левую руку, и они опять закружились.
Харконнен начал понемногу сокращать расстояние между ними. Кинжал он держал высоко поднятым, прищуренные глаза и стиснутые челюсти выдавали клокотавшую в нем ярость. Он нырнул вправо и вниз, и вот уже оба соперника замерли, крепко схватив друг друга за руки, сжимавшие ножи.
Поль, помня о правом бедре Фейд-Роты, где мог быть дрот с ядом, заставлял его поворачиваться направо. И едва не прозевал отравленную иглу, торчавшую слева из-под пояса. Крохотное острие прошло в доле миллиметра от его тела.
На левом бедре! 
Предательство внутри предательства внутри предательства,  напомнил себе Поль. По-бенджессеритски управляя мышцами, он попытался спровоцировать Фейд-Роту на рефлекторное движение, но необходимость постоянно следить за иглой отвлекла его внимание от ног Харконнена, и Поль вдруг обнаружил, что лежит на полу, под навалившимся на него противником.
— Ты видел, что у меня под поясом? — прошептал Фейд-Рота. — Твоя смерть, дурак.
И он начал поворачиваться, придвигая иголку все ближе к Полю.
— Эта штука тебя оглушит, а мой нож прикончит, И никто ничего не заподозрит!
Поль весь напрягся, он слышал вопли, раздававшиеся в его мозгу, это поколения предков убеждали его воспользоваться заветным словом, чтобы остановить Фейд-Роту и спасти себе жизнь.
— Я не скажу его! — прохрипел Поль.
Фейд-Рота недоуменно уставился на него и на мгновение замешкался. Этого оказалось достаточно, чтобы Поль успел почувствовать минутную слабость в ногах противника, — и вот уже они поменялись местами. Харконнен полулежал правым боком кверху, не в силах повернуться. Его левое бедро наткнулось на застрявшую в полу крохотную иголочку.
Поль вытянул из-под противника левую руку — она легко выскользнула благодаря сочившейся из нее крови, и всадил нож под подбородок Фейд-Роты. Лезвие вошло глубоко в мозг. Фейд-Рота дернулся и обмяк, он по-прежнему лежал на левом боку, приколотый к полу иголкой.
Поль глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, оттолкнул от себя труп и поднялся на ноги. Он стоял с ножом в руке и нарочито медленно обводил взглядом комнату, ища Императора.

— Ваше Величество, — наконец произнес он, — ваши силы уменьшились еще на одного человека. Может, мы перестанем толочь воду в ступе? Может, все-таки обсудим наши дела? Ваша дочь должна выйти за меня замуж и открыть Атрейдсам дорогу к трону.
Император повернулся к графу Фенрингу. Граф посмотрел на него — серые глаза встретились с зелеными. Промелькнувшая мысль была понятна им обоим, их соединяла такая давняя связь, что даже мимолетный взгляд обеспечивал полное взаимопонимание. Убей этого выскочку,  говорил Император. Атрейдс молод и силен, это так, но он устал после боя, и вообще — куда ему равняться с тобой? Брось ему вызов… изыщи способ. Убей его. 
Граф Фенринг медленно повернул голову и встретился со взглядом Поля.
— Сделай это! — прошипел Император.
Граф сосредоточил свое внимание на юноше, изучая его по бен-джессеритски, как учила его леди Марго, и постигая сокрытое в нем таинственное величие.
Я мог бы убить его,  подумал граф Фенринг, и он знал, что это правда.
Но из тайных глубин его души поднялось что-то, остановившее графа. Он еще раз быстро оценил свои преимущества над Полем — преимущества, недоступные для юного понимания, скрытые свойства личности, невидимые для постороннего наблюдателя.
Поль, имевший лишь смутные представления обо всем этом, наконец понял, почему он никогда прежде не видел графа в зеркалах своего сознания. Фенринг был одной из вероятностных личностей, почти Квизац Хадераком,  но с червоточинкой в генетическом коде. Евнух, сосредоточивший свой талант на тайной внутренней деятельности. Поль вдруг преисполнился глубочайшего сострадания к Фенрингу, и впервые в жизни в нем пробудились братские чувства.
Граф Фенринг легко прочитал, что происходит в душе Поля, и произнес:
— Ваше Величество, я вынужден отказаться.
Саддам IV задохнулся от гнева. Он сделал два коротких шага сквозь толпу придворных и схватил графа за ворот.
Лицо Фенринга потемнело. Он посмотрел прямо в глаза Императору и заговорил нарочито бесстрастным голосом:
— Мы всегда были друзьями, Ваше Величество. То, что я делаю сейчас, я делаю из дружбы к вам. Я готов даже забыть, что вы подняли на меня руку.
Поль негромко откашлялся.
— Мы, кажется, говорили о троне, Ваше Величество.
Император круто развернулся к нему.
— Это мой трон! — рявкнул он.
— Ваш трон будет на Сальюзе Секунде.
— Я сложил оружие и пришел сюда, полагаясь на ваше слово! — заорал Император. — Вы посмели…
— Вашей персоне ничто не угрожает в моем присутствии. Атрейдс обещал это. Однако Муад-Диб приговаривает вас к вечному поселению на планете-тюрьме. Но не бойтесь, Ваше Величество. Я приложу все свои силы, чтобы благоустроить ее для вас. Я превращу ее в цветущий сад, полный самых прелестных вещей.
Когда тайный смысл сказанного дошел до Императора, он изумленно уставился на Поля.
— Теперь мы понимаем ваши истинные мотивы!
— Вот именно, — вежливо улыбнулся тот.
— А как же Аракис? Тоже цветущий сад?
— Вольнаибы получили слово Муад-Диба. Здесь потекут реки под открытым небом и появятся зеленые оазисы. Но мы не должны забывать и о пряностях. Значит, на Аракисе всегда будут и пустыни, и лютые ветра, и все остальное, что нужно, чтобы закалить человека. У нас, вольнаибов, есть пословица: «Бог создал Аракис, чтобы испытать верных». Никто не может идти против Божьей воли.
Теперь уже старая Прорицательница, Преподобная Мать Елена Моиам Гай, увидела тайный смысл в словах Поля. Она разглядела в них джихад и воскликнула:
— Ты не посмеешь спускать свою бешеную свору на Вселенную!
— Вспомните лучше милые манеры своих сардукаров, — огрызнулся Поль.
— Не посмеешь, — прошептала старуха.
— Вы ведь Прорицательница. Вот и рассмотрите хорошенько, что вы сказали, — и Поль посмотрел сначала на принцессу, потом на Императора. — Советую поторопиться, Ваше Величество.
Император затравленно оглянулся на дочь. Она прикоснулась к его руке и мягко сказала:
— Для этого меня и воспитывали, папа.
Он глубоко вздохнул.
— Так ты не в силах ничего предотвратить… — пробормотала Прорицательница.
Император выпрямился, в его осанке появилось былое достоинство.
— Кто будет вашим посредником, уважаемый родственник?
Поль оглянулся и увидел свою мать, стоявшую с плотно сжатыми веками подле Чейни в кругу федьакынов. Он подошел к ним и посмотрел на Чейни.
— Я все понимаю, — прошептала она. — Если так надо, Узул…
Поль услышал в ее голосе невидимые слезы и коснулся ее щеки.
— Моя сихья ничего не должна бояться, никогда, — прошептал он, опустил руку и обратился к матери. — Ты будешь моим посредником, мама. Вместе с Чейни. Она наделена мудростью и острым взглядом. Недаром говорится, что нет сделки прочнее, чем заключенная вольнаибами. Она будет на все смотреть глазами своей любви ко мне и будет думать о нуждах наших будущих сыновей. Слушай ее.
Джессика услышала жесткий расчет в голосе сына и пожала плечами.
— Каковы будут твои распоряжения?
— Весь императорский пакет акций в АОПТ в качестве приданого.
— Весь? — Джессика едва не лишилась дара речи.
— Нечего его баловать. Еще я хочу графство и директорское кресло в АОПТ для Джерни Халлека и Каладан ему во владение. Кроме того, чины и должности для всех оставшихся в живых слуг Дома Атрейдсов, вплоть до последнего солдата.
— А вольнаибы?
— Вольнаибы — мои. Тем, что они получат, распоряжается Муад-Диб. Начнем с того, что назначим Стилгара управляющим Аракиса, но об этом потом.
— А для меня?
— Чего ты сама желаешь?
— Может быть, Каладан, — задумалась Джессика и посмотрела на Джерни. — Впрочем, я не уверена. Ведь я уже настолько вольнаибка… и Преподобная Мать! Мне нужно время и покой, чтобы все обдумать.
— Ты их получишь. А также все, что я или Джерни сможем тебе дать.
Джессика кивнула. Она вдруг почувствовала себя усталой и постаревшей.
— А для императорской наложницы?
— Мне не нужно никаких титулов, — прошептала Чейни. — Ничего. Я тебя умоляю.
Поль заглянул ей в глаза и вспомнил, как когда-то она стояла перед ним с маленьким Лето на руках, их погибших от вражеской руки сыном.
— Я клянусь тебе, — прошептал он в ответ, — что ты не будешь нуждаться ни в каком титуле. Эта женщина станет моей женой, а ты всего лишь наложницей, потому что такова политика, и сейчас для нас самое важное — на какое-то время сохранить мир, заручиться поддержкой Великих Домов Большой Ассамблеи. Мы должны соблюдать формальности. Но эта принцесса не получит ничего, кроме моего имени. Ни ребенка, ни объятий, ни нежного взгляда, ни даже мысли о близости.
— Ты это сейчас так говоришь, — ответила Чейни и посмотрела на высокую принцессу.
— Неужели ты так плохо знаешь моего сына? — прошептала Джессика. — Взгляни-ка на эту принцессу, такую прекрасную и благовоспитанную. Говорят, у нее есть литературные способности. Давай надеяться, что она найдет в этом себе утешение — ведь больше у нее совсем ничего не будет, — и Джессика горько усмехнулась. — Подумай об этом, Чейни, — у нее будет имя, но она будет меньше чем наложница. Она никогда не изведает и мгновения нежности с человеком, который станет ее мужем. Тогда как мы, Чейни, мы, носящие имя наложниц, войдем в историю как жены!

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1. ЭКОЛОГИЯ ДЮНЫ

«При рассмотрении любого замкнутого пространства уровень свободы после превышения некоей критической точки уменьшается с увеличением численности. Это справедливо для разумных существ, ограниченных замкнутостью планетарной экосистемы, так же как и для молекул газа в закрытом сосуде. Но в случае с разумными существами вопрос заключается не в том, сколько человек смогут выжить внутри системы, а в том, какое существование буду вести выжившие».
Пардот Каинз, первый планетолог Аракиса.

Первое впечатление любого вновь прибывшего на Аракис — перед ним превосходящая всяческие человеческие представления пустыня. Ему даже и в голову не может прийти, что под этим палящим солнцем что-то может жить или произрастать, что эта воистину бесплодная земля когда-то могла быть или вдруг снова станет плодородной.
Для Пардота Каинза планета была простым сгустком энергии, снарядом, запущенным вращаться вокруг Солнца. Требовалось перекроить ее для нужд человека? И его мысль сразу обратилась к кочевому населению — вольнаибам. Какой независимый образ жизни! Каким прекрасным инструментом они могут стать! Итак, вольнаибы: сила с почти безграничным эколого-географическим потенциалом.
Пардот Каинз был простодушным и прямолинейным человеком. Нужно обойти харконненские ограничения? Превосходно: женись на вольнаибке! Она рожает сына-вольнаиба, теперь бери его, своего Лита-Каинза, и учи вместе с другими детьми экологической грамоте, обучай новому языку символов, который позволяет сознанию оперировать такими понятиями, как «совокупный ландшафт», «климат», «сезонные явления», и, наконец, уничтожь их преклонение перед грубой силой и их воображение представлением о порядке! 
«Любой облагорожейной человеком планете присуща внутренняя красота постоянного движения и равновесия, — говорил Каинз. — В этом вы видите эффект динамической стабильности, присущий всем проявлениям жизни. Его назначение понятно: вырабатывать и поддерживать взаимосвязанные формы со все большим и большим разнообразием. Жизнь исправляет тенденцию замкнутой системы к замедлению жизни. Жизнь — жизнь вообще — всегда защищает интересы жизни. По мере увеличения ее разнообразных форм жизнь вырабатывает все больше необходимых для поддержания самой себя питательных веществ. Совокупный ландшафт оживает, наполняется взаимосвязями, порождающими все новые и новые взаимосвязи».
Такие лекции читал Пардот Каинз в классе захолустного сича.
Правда, перед тем как приступить к этим лекциям, ему пришлось завоевать доверие вольнаибов. Чтобы понять, как это могло произойти, вы должны отчетливо представлять, с какой искренностью, с какой непосредственностью он подходил к решению любого вопроса. Он отнюдь не был наивным, просто он не позволял себе отвлекаться на посторонние вещи.
Однажды жарким днем он ехал в одноместной машине, занимаясь исследованием ландшафта, и наткнулся на ужасную, но, к сожалению, вполне обычную для Аракиса сцену. Шестеро харконненских молодчиков, со щитами и при полном вооружении, захватили трех молоденьких вольнаибов неподалеку от деревни Ветряки. Поначалу Каинз не увидел в этом ничего особенного — обычное избиение забавы ради, но потом до него дошло, что солдаты попросту убивают туземцев. Один из мальчишек уже лежал на земле, из его раны хлестала кровь; двое харконненцев валялись рядом, но остальные — четверо вооруженных мужиков — продолжали сражаться с двумя сопляками.
Каинз не был храбрецом, он просто был человеком, поглощенным своей идеей. На его глазах убивали вольнаибов. Другими словами, разрушали инструмент, который он собирался использовать для преобразования планеты! Он включил свой щит, подскочил к дерущимся и проткнул двух солдат мечом, прежде чем они успели сообразить, кто находится позади них. Потом он всадил меч в третьего молодчика и очень аккуратно перерезал ему горло. Последнего бандита он оставил добивать вольнаибам, а сам занялся раненым. И пока те разбирались с харконненцем, он спас мальчишке жизнь.
Ну, и заварил же он уху из пескокарпов! Вольнаибы никак не могли взять в толк — что им делать с Каинзом? Конечно, они знали, кто он такой. Как только кто-то прибывал на Аракис, его досье оказывалось в архиве вольнаибов. Они прекрасно его знали: он был императорским служащим.
Но он убил харконненских солдат! Будь на их месте люди постарше, они пожали бы плечами и с чувством легкого сожаления отправили бы тень планетолога догонять тени тех шестерых, что лежали на земле. Но это были неопытные юнцы, и они понимали только, что обязаны отплатить императорскому служащему долг жизни.
Спустя два дня Каинз уже носился по сичу — тому, что выходил на Дорогу Ветров. Для него все происходившее было вполне естественным. Он приставал к вольнаибам с разговорами о воде, об укрепленных корнями трав дюнах, о финиковых пальмовых рощах, о каналах под открытым небом, текущих через пустыню. Он говорил, говорил, говорил.
Между тем вокруг Каинза велись яростные споры, о которых он и не подозревал. Что делать с этим безумцем? Он знал расположение главного сича. Что с ним делать? Что делать с его болтовней, с его бредом о рае на Аракисе? Чистый бред. Он знает слишком много. Но он убил харконненцев! Что делать с долгом воды? Когда это вольнаибы были должниками Империи? Он убил харконненцев. Любой может убить харконненцев. Я сам убивал.
А как же болтовня про цветущий Аракис?
Очень просто: где взять воду для всего этого?
Он говорит, что она здесь есть. И никуда не денешься — он спас троих наших.
Он спас трех придурков, которые сами себя подставили! И он видел ай-клинки!
Единственно возможное решение было известно задолго до голосования. Дух сича, его тау, ясно говорит всем членам рода, что следует делать. Выполнить приговор послали опытного воина с освященным ножом, два водных надзирателя шли за ним следом, чтобы извлечь воду из тела. Необходимая жестокость.
Сомнительно, чтобы Каинз хотя бы обратил внимание на своего палача. Он без умолку болтал с вольнаибами, державшимися от него на положенном расстоянии. И шел он так же, как говорил: поворачивал то туда, то сюда, размахивал руками. Вода под открытым небом, говорил Каинз. Все гуляют без влагоджари. Воду можно черпать из пруда. Кругом растут португалы!
Палач встал перед ним.
— Отойди, — сказал Каинз и пошел дальше, рассказывая про потайные ловушки для ветра. Он просто оттолкнул воина. И встал, открыв спину для ритуального удара.
Что происходило в голове его палача, теперь уже никто не может сказать. Может, он наконец прислушался к словам Каинза и поверил? Кто знает. Но то, что он сделал, вошло в летописи. Его звали Улит, или Лит-старший. Улит отошел на три шага в сторону и бросился на свой нож, устраняясь из этого дела. Самоубийство? Поговаривали, что его подвигнул на это Шай-Хулуд.
Еще говорили о предзнаменованиях.
С этого момента Каинзу оставалось лишь указывать, куда идти. Все вольнаибы пошли за ним. Умирали мужчины, умирали женщины, умирали дети. Но шли.
Каинз вернулся к исполнению своих служебных обязанностей, возглавил испытательные биологические станции. И среди обслуживающего персонала стали появляться вольнаибы. Вольнаибы переглядывались друг с другом — они начали внедряться в систему, возможность, которая им и не снилась. Аппаратура со станций понемногу перекочевывала в сичи, главным образом лазерные резаки, служившие для создания подземных водохранилищ и ветряных ловушек
В водохранилищах начали собирать воду.
Вольнаибы все яснее понимали, что Каинз безумен не окончательно, а ровно настолько, чтобы быть святым. Его признали одним из умма, из братства пороков. Тень Улита предстала за него перед садусом, троном небесных судей.
Каинз — прямолинейный, неукротимый в своих стремлениях Каинз — знал, что широкомасштабная работа — гарантия нулевых результатов. Он запустил серию мелких экспериментов, основанных на постоянном обмене информацией по принципу эффекта Тэнсли, позволяя каждой группе двигаться в своем направлении. Им предстояло собрать миллионы крошечных фактиков. Сам лично он занимался только одним вопросом — общей оценкой намечающихся впереди трудностей.
По всему бледу были взяты образцы проб. Были составлены схемы долговременных изменений погоды, так называемые климатические карты. Он обнаружил, что в широкой зоне, ограниченной с севера и с юга семидесятым градусом широты, температура в течение тысячелетий не превышала 254–332 градусов (по абсолютному значению) и что для этой зоны характерны длительные периоды «вызревания», когда температура не выходит за пределы 284–302 градусов — идеальные условия для возникновения жизни, как только разрешится проблема воды.
«А когда мы ее разрешим? — спрашивали вольнаибы. — Когда мы увидим Аракис, превращенный в рай?»
И тоном учителя, объясняющего ученику, сколько будет дважды два, Каинз отвечал им: «Лет через триста — пятьсот».
Более слабый народ взвыл бы от отчаяния. Но люди с бичами научили вольнаибов терпению. Срок оказался чуть более долгим, чем они предполагали, но зато все они видели приближение благословенного дня. Они подтянули пояса и взялись за работу. Как бы то ни было, первое разочарование только укрепило их веру в будущий рай.
Говоря об Аракисе, пользовались понятием не воды, а влаги. Животных для забавы здесь почти не держали, вьючный скот — очень редко. Некоторые контрабандисты пользовались одомашненными дикими ослами — кулонами, но цена на воду была так высока, что даже на животных надевали специально подогнанные влагоджари.
Каинз подумывал о разведении растений, способных образовывать воду из содержащихся в скалах водорода и кислорода, но на это потребовались бы слишком большие затраты энергии. Полярные ледяные шапки, несмотря на то чувство уверенности, которое они внушали пьёнам, могли бы дать гораздо меньше воды, чем требовалось… но он тем не менее уже догадывался, откуда взять воду. На средних широтах наблюдалось постоянное увеличение влаги в определенных ветрах. Разгадку прежде всего следовало искать в самом составе воздуха: 23 процента кислорода, 75,4 процента азота и 0,23 процента двуокиси углерода — все остальное приходилось на сопутствующие газы.
В северной зоне на высоте более двух с половиной тысяч метров росло редкое растение. Из его длинного трубчатого корня можно было получить до поллитра воды. Кроме него существовали и другие формы пустынной растительности, наиболее выносливые из них, похоже, могли прижиться в углублениях, заполненных рососборниками.
Потом Каинз увидел соляное озеро.
Его махолет, летевший через блед от одной станции к другой, попал в песчаную бурю и сбился с курса. Когда буря стихла, перед ним открылась огромная овальная впадина, не менее трехсот километров в длину, сияющая ослепительный белизной. Каинз приземлился и исследовал вылизанную бурей поверхность.
Соль.
Теперь он больше не сомневался.
На Аракисе была открытая вода — когда-то давно. Теперь он по-другому начал относиться к рассказам о сухих колодцах, в которых появлялись тонкие струйки воды: вода появлялась, исчезала и никогда не возвращалась.
Новоиспеченные лимнологи из вольнаибов принялись за дело: основным предметом их исследований стали маленькие кожистые чешуйки, попадавшиеся иногда в пряной массе после взрыва. Вольнаибский фольклор приписывал их мифическому «пескокарпу». Факты накапливались, и история с таинственной песчаной рыбой начала проясняться: некое существо блокировало в карманах из пористых пород воду с температурой ниже 280 градусов (по абсолютной шкале).
Эти водяные воришки миллионами погибали при каждом взрыве пряностей. Их мог убить пятиградусный перепад температур. Немногие оставшиеся в живых впадали в состояние, близкое к спячке, чтобы через шесть лет проснуться маленькими, около трех метров длиной, песчаными червями. Только единицам из них удавалось избежать своих прожорливых старших собратьев и пред-пряных водных карманов и достичь зрелости, превратившись в настоящих шай-хулудов. (Вода для шай-хулуда — страшный яд. Вольнаибы давно пользовались этим в ритуале «потопления оглушенного червя» для получения пробуждающего сознание наркотика, который они называли Водой Жизни. «Оглушенный червь» — это примитивная форма шай-хулуда, достигшего только около девяти метров в длину.)
Таким образом, прояснились взаимосвязи: маленьких творилок с предпряной массой, маленьких творилок с шай-хулудами, шай-хулудов с разбрасыванием по поверхности пустыни пряностей, в которых жили микроскопические существа, так называемый песчаный планктон. Песчаный планктон, пища для шай-хулудов, рос, взрослел и превращался в маленьких творилок.
Разобравшись с этими основополагающими взаимосвязями, Каинз и его люди переключили свое внимание на микроэкологию. Прежде всего климат: песчаная поверхность часто нагревалась до температуры 344–350 градусов (по абсолютной шкале). В тридцати сантиметрах под землей могло быть холоднее на 55  градусов, а в тридцати сантиметрах над поверхностью земли — на 25 градусов. Листья или глубокая тень могли обеспечить охлаждение еще на 18 градусов. Наконец, питательные вещества: песок на Аракисе — это в основном продукт выделения песчаных червей; всепроникающая пыль образовывалась постоянными поверхностными смещениями, «засолением» песка. Крупные песчинки находились на подветренной стороне дюн. Наветренная сторона была ровной и плотной. Старые дюны были желтого цвета (оксидированные), молодые — цвета скал, на которых они возникли, — обычно серого.
Первые посадки стали делать на подветренных склонах старых дюн. Начальной задачей было получение минимального растительного покрова вроде мхов — только для того, чтобы прикрыть и связать дюны, лишить ветер его основного оружия — крупных песчинок.
Глубоко на юге, подальше от харконненских наблюдателей, расположились адаптивные зоны. Специальные травы были высажены сначала на подветреной стороне некоторых дюн, стоящих на пути основных (западных) ветров. Если наветренная сторона была закреплена, то подветренная сторона вырастала все выше и выше, а вместе с ней росли и травы. Таким образом были получены гигантские сифы (длинные дюны с извилистым гребнем), высотой более полутора километров.
Когда дюнные барьеры достигли достаточной высоты, началось засаживание подветренных склонов более сильными травами. Ширина каждой закрепленой таким образом структуры у основания была в шесть раз больше высоты.
Теперь подошла очередь растений с более разветвленной корневой системой: сначала однолетние (амарант, бархотник), потом шотландские Метелки, низкорослые люпины, ползучий эвкалипт (вид, специально выведенный для северных областей Каладана), карликовый тамариск, прибрежная сосна; потом собственно пустынные растения: канделилла, сагуаро, бис-нага, бочковидный кактус Там, где шло приживание, высаживалась верблюжья колючка, луковичная трава, гоби-травы, дикая люцерна. Потом занялись животным миром — теми видами, которые умеют рыть норы, чтобы обеспечить движение почвы и насыщение ее воздухом: полосатая лисица, сумчатая мышь, пустынный заяц, песчаная черепаха… и хищники, которые следили бы за ними: пустынный коршун, карликовая сова, орел, пустынная сова; и насекомые для заполнения прочих ниш: скорпионы, многоножки, пауки, дикие осы, мухи… и, чтобы не дать им слишком размножиться, — пустынная летучая мышь.
И наконец, решающий эксперимент: финиковые пальмы, хлопок, дыни, кофе, лекарственные растения — всего было отобрано более двухсот растений для пробы и проверки на приспособляемость.
«Экологически безграмотный человек не понимает в экосистеме главного, — говорил Каинз, — того, что это система. Система! Система поддерживает определенное течение жизни, которое может быть нарушено неправильным строением одной-единственной ниши! Если система основана на порядке, то обеспечивается плавное перетекание из одной точки в другую. Когда что-то преграждает это течение, порядок рушится. Неспециалист может не заметить нарушение порядка и не видеть его до тех пор, пока не будет уже слишком поздно. Вот почему важнейшей задачей экологии является понимание последствий своей деятельности». Удалось ли им создать систему? Каинз и его люди наблюдали и ждали. Теперь вольнаибы понимали, откуда берется неопределенность в предсказаном им пятисотлетнем сроке.
Потом из пальмовых рощ пришло донесение: новые формы жизни оказались ядом для песчаного планктона. Причина — протеиновая несовместимость. Нельзя было допустить, чтобы отравленная вода включилась в круговорот аракианской жизни. Зона посадок была перекрыта так, чтобы даже шай-хулуд не мог проникнуть туда.
Каинз лично отправился осмотреть пальмы — путь длиной в двадцать бил (конечно же, в паланкине, как раненый или Преподобная Мать, потому что он так никогда и не стал дюнным всадником). Он обследовал зараженную область (вонь там стояла до небес!) и вернулся с решением, спасительным для Аракиса.
Добавление в почву сернистых и азотистых соединений превратило отравленный заповедник в пышный оазис. Растительная жизнь возродилась по воле человека!
«Приведет ли это к сокращению намеченных сроков?» — спросили вольнаибы.
Каинз вернулся к своим планетарным расчетам. Именно тогда были уточнены параметры воздушных ловушек. Он накидывал щедрые поправки, зная, что вопросы экологии нельзя заключать в жесткие рамки. Некоторую часть растительного покрова пришлось использовать для закрепления дюн. Другую — как пищу для людей и животных, для улавливания влаги корневой системой и обеспечения водой близлежащих, выжженных солнцем территорий. На карту нанесли блуждающие области пониженной температуры в открытом бледе. Даже шай-хулуду нашлось место в этих расчетах. Ни в коем случае нельзя было допустить его полного истребления, иначе погибнет вся пряная сокровищница. Кроме того, его пищеварительная система являлась гигантской фабрикой: концентрированные альдегиды и кислоты были мощнейшим источником кислорода. Средний червь (около двухсот метров в длину) выделял в атмосферу столько же кислорода, сколько десять квадратных километров растительной массы в процессе фотосинтеза.
Еще нужно было считаться с Гильдией. Взятки пряностями, которые давались ей за отсутствие над планетой спутников слежения за погодой и других систем наблюдения за поверхностью, достигали колоссальных размеров.
Нельзя было забывать и о вольнаибах с их воздушными ловушками и поселениями , неравномерно разбросанными вокруг водохранилищ. О вольнаибах, с усвоенной ими экологической грамотностью и мечтой об огромных пространствах Аракиса, превращающихся сперва в прерии, а потом в леса.
Из расчетов и схем появились цифры. Каинз доложил о них. Три процента. Если они сумеют вовлечь три процента зеленого массива Аракиса в процесс обмена углеродообразующими компонентами, то они запустят саморегулируемую систему.
«Но сколько времени потребуется на это?» — не унимались вольнаибы.
«Ах, вот вы о чем! Порядка трехсот пятидесяти лет».
Итак, этот умма с самого начала говорил правду: желанный день не наступит ни при жизни ныне живущих, ни при жизни их потомков до восьмого колена, но он все же наступит.
Работа продолжалась: строили, сажали, копали, учили детей.
Потом Умма-Каинз был убит в пещере возле Гипсовой Низины.
К этому времени его сыну Литу-Каинзу исполнилось девятнадцать — настоящий вольнаиб и дюнный всадник, он убил более сотни харконненцев. Императорское назначение на должность, выхлопотанное старшим Каинзом на имя сына, пришло, разумеется, вовремя. Жесткий феодальный принцип наследования сыграл в данном случае положительную роль. Сын был уже как следует обучен, чтобы идти по стопам отца.
Направление было задано, вольнаибы-экологи точно знали свою цель. Литу-Каинзу оставалось только наблюдать, подправлять и шпионить за Харконненами… до того дня, когда в судьбу его планеты вмешался Герой.

Приложение 2. РЕЛИГИЯ ДЮНЫ

Перед приходом Муад-Диба вольнаибы исповедовали религию, корни которой, как мог заметить любой ученый, уходили к Магомету Саари. Многие специалисты прослеживали и значительные заимствования из других религий. Всем известным примером является Гимн Воде, прямой список с Оранжевого Католического Литургического Сборника: в нем призываются дождевые облака никогда не виданные над Аракисом. Но, кроме этого, можно найти немало точек соприкосновения вольнаибского Китаб аль-Айбара с учениями Библии, Ильма и Фикха.
Любой сравнительный анализ основных религиозных воззрений, господствовавших в Империи ко времени Муад-Диба, должен начинаться с рассмотрения основных сил, под действием которых они формировались.
1. Последователи Четырнадцати Мудрецов, опиравшиеся на Оранжевую Кафолическую Книгу, чьи взгляды выражены в комментариях к ней и прочей литературе, изданной Комиссией Разработки Экуменических Знаний (КРЭЗ).
2. Бен-Джессерит, публично отрицавший, что является религиозным орденом, но скрывавший свою деятельность за почти непроницаемой завесой обрядового мистицизма; его практика, символика, структура и методы обучения представляли собой почти религиозную систему.
3. Агностицизм правящего класса (включая Гильдию), считавшего религию просто кукольным спектаклем для увеселения народа и поддержания его сознания в сонном состоянии, полагавшего, что все явления, включая религиозные, поддаются естественно-механистическому объяснению.
4. Так называемые Древние Учения. Включали в себя учения дзен-суннитских странников первого, второго и третьего исламских движений; новохристианство с Чузука; буддо-исламские вариации из числа преобладающих на Ланкевале и Сикуне; смешанные тексты Махаяны Ланкаватары; дзен-хиканшу с Дельта Павонис-III; таура и талмуд-цабур из числа сохранившихся на Сальюзе Секунде; ритуал обейя; муад-коран с его чистыми Ильмом и Фикхом, сохранившийся среди каладанских крестьян; обрывки индуизма, которые можно встретить всюду во Вселенной, везде, где есть поселения пьёнов, и, наконец, Бутлерианский Джихад.
Есть еще и пятая сила, повлиявшая на формирование религиозных учений, но ее воздействие было столь глобальным и всеобъемлющим, что она заслуживает отдельного упоминания.
Это, конечно же, космические путешествия, и при любом обсуждении религиозных вопросов о них следует писать только таким образом:

КОСМИЧЕСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ!

Возможность перемещения человека через космос накладывала особенный отпечаток на религию в течение всех ста десяти столетий, предшествовавших Бутлерианскому Джихаду. Начнем с того, что в организации первых космических путешествий, медленных, нерегулярных, небезопасных, хотя и многочисленных, царил, до утверждения монополии Гильдии, настоящий кавардак. Первый Космос сразу же наложил свой отпечаток на представления о сотворении мира. Это можно заметить во всех религиозных работах того периода. На все священные понятия оказали некоторое воздействие идеи темного внешнего хаоса.
Казалось, будто Юпитер со всеми своими потомками отступил обратно в породившую его тьму и его место заняло некое вечное женское начало, неясное, с многочисленными ужасными ликами.
Древние схемы смешались, переплелись друг с другом, словно приспосабливаясь к новым открытиям и новым символам. Это было время отчаянной схватки звероподобных демонов с древними молитвами и заклинаниями.
Время, когда ни у кого не было никакого определенного мнения.
Именно тогда перетолковали Книгу Бытия, вложив в уста Бога следующие слова:
«Плодитесь, и размножайтесь, и наполняйте Вселенную,  и обладайте ею, и владычествуйте над всяким животным и всякой живой тварью в бесконечных небесах, на бесконечных землях и под ними».
То было время торжества колдунов и колдуний. О мере их владычества можно судить хотя бы по тому, что они совсем перестали хвалиться такими своими уменьями, как, например, хождение босиком по раскаленным углям.
Потом начался Бутлерианский Джихад — два поколения хаоса. Божественный статус думающих машин был втоптан в грязь, и прозвучал новый лозунг:
«Человека нельзя заменить никем и ничем!»
Насилие на протяжении двух поколений отрезвило человечество. Люди взглянули на своих богов и свои обряды и увидели, что всех их уравнивает одно: страх. Страх — превыше всех остальных чувств.
Патриархи различных религий, чьи последователи пролили кровь многих миллионов людей, начали делать нерешительные шаги навстречу друг другу. К этому подталкивали, с одной стороны, Гильдия, которая уже прибирала к рукам все виды межзвездных путешествий, а с другой стороны — Бен-Джессерит, начавший объединять вокруг себя всевозможных ведьм и колдуний.
Эти первые экуменические встречи имели два важнейших последствия:
1. Осознание того, что во всех религиях есть по крайней мере одна общая заповедь: «Ты не вправе губить человеческую душу».
2. Создание Комиссии Разработки Экуменических Знаний — КРЭЗ.
Комиссия облюбовала себе нейтральный остров на Старой Земле, матери всех основных религий. Они встретились, «объединенные верой в существование во Вселенной Божественного Начала». Своих представителей имела каждая конфессия, исповедуемая не менее чем миллионом человек. Всем на удивление они мгновенно пришли к соглашению об основе их общей деятельности:
«Мы собрались здесь, чтобы лишить противоборствующие религии их главного оружия — утверждения, что они единственные носители Божественного откровения».
Ликование по поводу этого «знака духовного созвучия» оказалось преждевременным. Более одного стандартного года это соглашение оставалось единственным заявлением КРЭЗ. Люди с горечью заговорили о пустой трате времени. Барды сочиняли едкие веселые песенки про сто двадцать одного «старого зануду» — так в народе стали называть делегатов. (Аббревиатуру КРЭЗ расшифровывали как «Каждый Разработчик — Это Зануда».) Вспомнилась и стала популярной старая песенка «Айда в отпуск!», не забытая и сегодня:

Нормальные люди
Купаются в море,
Нормальные люди
На солнышке лежат.
А старые зануды
Все друг с другом спорят,
А старые зануды
Все спорят и брюзжат.
О, принесите занудам
По баночке пивка!

С заседаний КРЭЗ иногда просачивались кое-какие сведения. Поговаривали, что там занимаются сравнением текстов и последующим их обезличиванием. Подобные разговоры неизбежно возбуждали антиэкуменические настроения и, разумеется, новые насмешки.
Прошло два года… три года.
Девять разработчиков умерли и были заменены другими, заседания на время прекратились для соблюдения необходимых формальностей по вводу новых членов комиссии в курс дела, после чего было провозглашено, что они работают над составлением книги, очищенной от «всех патологических симптомов» религиозного прошлого.
«Мы создаем инструмент Любви, на котором сможет играть каждый».
Многим показалось странным, что именно это их заявление вызвало самые яростные вспышки ненависти к экуменизму. Двадцать делегатов были отозваны своими конгрегациями. Один покончил с собой: выкрал космический фрегат и направил его на Солнце.
По оценкам историков беспорядки унесли восемьдесят миллионов жизней. Примерно по шесть тысяч в каждом из миров, входивших тогда в Большую Ассамблею. Учитывая, что времена были беспокойные, нельзя назвать эти цифры завышенными, и любое заявление, что кто-то хочет докопаться до более точных значений, просто-напросто слова. Связь между мирами находилась тогда еще на весьма низком уровне.
Вполне естественно, что сочинители песенок веселились вовсю. В одном из популярных тогда мюзиклов делегат КРЭЗ сидит на белом песке пляжа под пальмой и поет:

Ради Господа, дам и прекрасной любви
Нам сидеть тут, друзья, каждый год все уютней.
Поспеши, трубадур, пусть звучит твоя лютня
Во славу Господа, дам и прекрасной любви!

Кровопролитие и шутовство были всего лишь внешними признаками того времени, на деле весьма скрытного. Фальшивая патетика, внутренняя неопределенность… и яростная борьба за что-то лучшее, да еще страх того, что вообще ничего никогда не произойдет.
В те времена основными сдерживающими анархию факторами были находившиеся пока в зародыше Гильдия, Бен-Джессерит и Большая Ассамблея, продолжавшие двухтысячелетнюю практику совместных совещаний, несмотря на все возникающие серьезнейшие препятствия. Позиция Гильдии начала наконец проясняться: они предоставили бесплатный транспорт всем службам Ассамблеи и КРЭЗ. Роль, сыгранная Бен-Джессеритом, более туманна. Несомненно, именно в то время они собрали под свое крыло ведьм и колдуний, исследовали тончайшие свойства наркотиков, разработали систему прана-бинду и основали Миссию Безопасности — черную руку, повсюду рассеивающую предрассудки. Но как раз в это время было составлено заклинание против страха и собрана книга Ацхара, это чудо библиографии, сосредоточившее в себе величайшие тайны большинства древних религий.
Единственно верным представляется нам замечание Ингслея:
«То было время глубочайших парадоксов».
КРЭЗ работала почти семь лет. И к своему семилетнему юбилею делегаты приготовили для всей мыслящей Вселенной грандиозное сообщение. К семилетнему юбилею они обнародовали Оранжевую Католическую Книгу.
«Вот труд значительный и достойный, — сказали они. — Вот способ открыть человечеству глаза на себя как на творение Божие».
Делегатов КРЭЗ уподобляли археологам, вдохновленным Богом на величественное деяние — обретение забытых истин. Говорили, что они вынесли на свет «жизненную силу великих идеалов, погребенных под пылью веков», что они «заострили моральные принципы, следующие из истинно религиозного сознания».
Наряду с Оранжевой Католической Книгой КРЭЗ представила Литургический Сборник и Комментарии — труд, во многих отношениях даже более примечательный, не только благодаря его краткости (вполовину меньше Оранжево Католической Книги), но и его искренности и необычной смеси самоуничижения с сознанием собственной праведности.
Начальные строки были весьма недвусмысленно адресованы правящим классам:
«Люди, не находящие ответа на саннан  (десять тысяч вопросов о религии из Шари-а), полагаются теперь на собственное мышление. Каждый человек мечтатл об озарении. Религия — всего лишь наиболее древний и почтенный способ, следуя которому люди стараются постичь смысл созданной Богом Вселенной. Ученые постигают законы чередования событий. Приспособить человека к этим законам — вот задача религии».
Однако в завершающей своей части Комментарии допускали куда более резкие высказывания, во многом предопределившие их судьбу:
«Многое из того, что принято называть религией, несет в себе неосознанно враждебное отношение к жизни. Истинная религия должна учить, что жизнь — это радость, ублажающая Господа, что знание без действия мертво. Все должны понимать, что религиозное учение, основанное на ограничениях и правилах, — ложь и вымысел. Подлинное учение легко узнать. Вы безошибочно определите его по ощущению, что вы уже раньше знали все то, что оно преподносит».
Пока прессы и шайга-спирали накатывали текст Оранжевой Католической Книги, распространяемой повсюду, в мире воцарилось подозрительное спокойствие. Некоторые толковали это как знамение Божие, как знак духовного единения.
Даже делегаты КРЭЗ возвращались в свои конгрегации, очарованные этим мнимым всеобщим благодушием. Восемнадцать из них были преданы позорной казни в течение двух ближайших месяцев. Пятьдесят трех отлучили в том же году.
Оранжевую Католическую Книгу провозгласили «порождением безграничной гордыни». Объявили, что ее страницы полны голого умствования. Начали появляться новые толкования, основанные на разных видах фанатизма. Эти толкования тяготели к старой символике (крест, полумесяц, кожаная гремушка, двенадцать святых, сидящий Будда и тому подобное), и скоро, сделалось ясно, что старые верования и предрассудки сохранились и в новом экуменизме.
Благородный символ семилетних трудов КРЭЗ, аббревиатуру «ГП» — «Галактофазисные постулаты» — миллиарды фанатиков называли дьявольским клеймом и расшифровывали как «Господне Проклятие».
Председатель КРЭЗ Таури Бомоко, дзен-суннитский улема и один из тех четырнадцати делегатов, которые так никогда и не отреклись от своих трудов и вошли в историю как «Четырнадцать Старцев», в конце концов начал склоняться к тому, чтобы признать часть выводов комиссии ошибочными.
«Нам, вероятно, не следовало пытаться создавать новые символы, — сказал он. — Мы не предполагали, что нас могут обвинить в искажении существующих религиозных концепций и в возбуждении праздного любопытства к богословским вопросам. Нам каждый день приходилось сталкиваться с ужасающей неопределенностью всех человеческих понятий, и мы мирились с тем, что наши религии становились день ото дня все жестче и строже. Так что же за тень легла на пути Божественного Промысла? Какое предостережение всем нам: видите, сколь живучи религиозные организации, сколь живучи символы, даже когда самый их смысл давно утерян! Ибо не существует такого понятия, как арифметическая сумма всех известных знаний!»
Нотки сомнения в признаниях Бомоко не скрылись от внимания его критиков, и вскоре ему пришлось удалиться в изгнание, поставив свою жизнь в зависимость от способности Гильдии сохранять тайну. Говорят, что он умер на Тюпайле, окруженный любовью и уважением, и что его последними словами были:
«Религия должна оставаться спасительной лазейкой для людей, которые говорят себе: „Я не тот, каким бы хотел быть“. Но она никогда не должна вызывать в людях чувство довольства собой».
Приятно думать, что Бомоко понимал пророческий смысл своих слов: «религиозные организации живучи». Девять столетий спустя Оранжевая Католическая Книга и Комментарии к ней сделались частью религиозного сознания во всех уголках Вселенной.
Когда Поль-Муад-Диб стоял, положив правую руку на гранитную урну с черепом своего отца (правая рука благословляет, левая — проклинает), он дословно цитировал «Завещание Бомоко»:
«Вы, победившие нас, говорите себе, что Вавилон пал и труды его разрушены. Но я говорю вам, что с каждого человека спросится на суде и каждый окажется на уготованном ему месте. Ибо война идет в душе каждого человека».
Вольнаибы говорили о Муад-Дибе, что он подобен Абу Зайду, фрегат который посрамил Гильдию, в один день совершив путь туда и обратно.  В данном случае туда  используется как один из символов вольнаибской мифологии и означает землю духов ру или алям аль-митталь — место, где не существует никких ограничений.
Параллель с понятием «Квизац Хадерак» здесь очевидна. Квизац Хадерак, которого сестры стремились вывести с помощью своей селекционной программы, переводится как «сокращение пути» или «тот, кто может быть в двух местах одновременно».
Но происхождение обоих этих переводов явственно прослеживается из Комментариев: «Когда закон и религиозный долг — одно целое, твое „я“ заключает в себе всю Вселенную».
Муад-Диб говорил про себя:
«Я — сеть в море времени, я свободно прохожу сквозь прошлое и будущее. Я — подвижная мембрана, которая не дает ускользнуть ни одной из возможностей».
Эти мысли по своей сути почти совпадают и соотносятся с двадцать второй калимой из Оранжевой Книги: «Неважно, высказана мысль или нет, она реальна и обладает всеми качествами реальности».
И когда мы пристальнее рассмотрим комментарии самого Муад-Диба к «Столпам Вселенной» в толковании святых квизар тафвидов, мы увидим, сколь многим он обязан Оранжевой Католической Книге и вольнаибскому дзен-сунизму.
Муад-Диб: «Долг и закон — одно, да будет так. Но помните и следующие ограничения: в этом случае вы никогда не реализуете полностью свое индивидуальное сознание. Вы всегда будете пребывать погруженным в общее тау. Вы всегда будете меньше чем личность». 
Оранжевая Католическая Книга: дословное цитирование (шестьдесят первое Откровение).
Муад-Диб: «Религия зачастую разделяет миф о прогрессе, который защищат нас от страха перед будущим». 
Оранжевая Католическая Книга, Комментарии: дословное цитирование (Книга Ацхара приписывает это утверждение религиозному писателю первого века Нешу и считает парафразом).
Муад-Диб: «Если ребенок, или человек невежественный, или безумец навлекает беду, то это вина человека, облеченного властью, ибо это он ее не предотвратил или не предвидел». 
Оранжевая Католическая Книга: «Любой грех может быть приписан, по крайней мере частично, врожденным дурным наклонностям, что может служить оправданием в глазах Бога». (Книга Ацхара возводит это к древнесемитксой тауре.)
Муад-Диб: «Протяни руку твою и ешь, что Бог послал тебе, а когда насытишься — восхвали Господа». 
Оранжевая Католическая Книга: парафраз с идентичным смыслом. (Книга Ацхара указывает лишь на весьма незначительные отличия от учения Первого Ислама.)
Муад-Диб: «Доброта — начало жестокости». 
Вольнаиб Китаб аль-Айбар: «Страшно бремя доброго Бога. Не Он ли дал нам палящее солнце (Аль-Лат)? Не Он ли дал нам Матерей Влаги (Преподобных Матерей)? Не Он ли дал нам Шайтана (Сатана, Иблис)? Не от Шайтана ли поучили мы поспешность в мщении?»
(Отсюда же происходит вольнаибская пословица: «Поспешность — орудие Шайтана». Следует принять во внимание: чтобы произвести сто калорий тепла при повышенной физической нагрузке (то есть при спешке), тело испаряет около шести унций пота. Пот на вольнаибском языке означает «бакка» или слезы; это же слово может переводиться как «жизненная сила, которую Шайтан выжимает из твоей души».)

Конивелл назвал время прибытия Муад-Диба «религиозно рассчитанным», но на самом деле расчет здесь мало что значил. Как сказал сам Муад-Диб: «Я здесь, следовательно…».
Однако жизненно важным моментом в понимании воздействия Муад-Диба на религию является тот факт, что вольнаибы были кочевым народом пустыни, прошлое которого находилось в зависимости от враждебной к нему природы. Трудно не впасть в мистицизм, если каждую секунду вы выживаете, одержав победу в единоборстве с окружающей вас действительностью. «Вы здесь, следовательно…»
При наличии такой традиции страдание не вызывает внутреннего протеста, но, возможно, неосознанно оно воспринимается как наказание. Еще следует отметить, что в воззрениях вольнаибов практически нет понятия виновности. Это и ни к чему, ибо религия и закон для них одно целое и непослушание уже означает грех. Еще точнее будет сказать, что они легко очищали себя от вины, поскольку их каждодневное существование подразумевало суровый суд над себе подобными (зачастую со смертельным приговором), что в иных условиях отягчало бы человека невыносимым сознанием собственной греховности.
Вероятно, в этом кроется причина особого отношения вольнаибов к приметам (несмотря на деятельность Миссии Безопасности). Что с того, что свистящй песок — это предзнаменование? Что с того, что ты должен сжать руку в кулак, когда в первый раз увидишь Первую Луну? Плоть человека принадлежит ему самому, а вода — всему роду, и тайна жизни — не загадка, которую нужно разгадать, а реальность, через которую нужно пройти. Предзнаменования всего лишь напоминают тебе об этом. И раз уж ты здесь,  раз уж у тебя есть твоя религия , победа в конце концов будет за тобой. Так на протяжении веков учил Бен-Джессерит, еще задолго до столкновения с вольнаибами:
«Когда религия и политика бегут в одной упряжке и когда этой упряжкой правит святой, то, пока он жив, ничто не может противостоять им».

Приложение 3. ДОКЛАД О ЗАДАЧАХ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БЕН-ДЖЕССЕРИТА

Ниже приводится выдержка из обзора, подготовленного для леди Джессики ее агентами сразу после событий на Аракисе. Непредвзятость этого сообщения значительно увеличивает его ценность. 

Поскольку Бен-Джессерит, скрываясь под вывеской школы мистического толка, на деле на протяжении столетий занимался реализацией своей селекционной программы, мы собираемся присвоить ему более высокий статус, чем тот, которого он, казалось бы, заслуживает. Анализ его участия в событиях на Аракисе показывает, что он глубоко заблуждался на собственный счет.
Можно оспаривать факт, будто школа располагала только предоставляемой ей информацией и не имела возможности непосредственного изучения личности пророка Муад-Диба. Но Бен-Джессериту случалось преодолевать препятствия и посерьезнее, и в данном случае его заблуждения имеют другие корни.
Целью программы Бен-Джессерита было выведение индивидуума, которого они условно назвали «Квизац Хадерак», что означало «тот, кто может быть во многих местах сразу». Проще говоря, они искали человека, чьи умственные способности позволяли бы ему воспринимать и использовать измерения более высокого порядка.
Они выводили суперментата, живой компьютер со способностью к предвидению, наподобие той, что обнаружилась у навигаторов Гильдии. Теперь внимательно рассмотрим следующие факты:
Муад-Диб, урожденный Поль Атрейдс, был сыном герцога Лето, человеком, чья родословная тщательно прослеживалась на протяжении более тысячи лет. Мать пророка, леди Джессика, была родной дочерью барона Владимира Харконнена и несла в себе генетические коды, исключительная важность которых для селекционной программы была известна уже около двух тысяч лет. Она была бен-джессериткой, тоже специально выведенной и обученной и должна была стать послушным орудием для достижения цели.
Леди Джессике было приказано родить Атрейдсу дочь. Эту девочку предполагалось скрестить с Фейд-Ротой Харконненом, племянником барона Владимир, с высокой вероятностью получения на выходе Квизац Хадерака. Вместо этого по причинам, которые не были понятны даже ей самой, наложница герцога леди Джессика ослушалась приказа и родила мальчика.
Уже одно это должно было бы насторожить Бен-Джессерит и заставить задуматься о внедрении в их расчеты некой неуправляемой переменной. Кроме этого, имелись и более важные факты, которые были попросту оставлены без внимания:
1. Еще в юности Поль Атрейдс обладал способностью предсказывать будущее. Известно, что у него были провидческие видения, сбывавшиеся с исключительной точностью и никак не объяснимые с точки зрения четырехмерного пространства.
2. Преподобная Мать Елена Моиам Гай, проктор Бен-Джессерита, которая испытывала Поля на «человечность», когда ему исполнилось пятнадцать лет, обнаружила, что он вытерпел при испытании больший уровень боли, чем кто-либо до него. Тем не менее она никак не пометила это в своем отчете!
3. Когда семейство Атрейдсов переселилось на планету Аракис, вольнаибы приветствовали его как пророка, как «голос из внешнего мира». Бен-Джессерит был прекрасно осведомлен о том, что суровые условия жизни на планете, ее пустынный ландшафт, полное отсутствие открытой воды, исключительно остро стоящая проблема физического выживания неизбежно вырабатывают в них высокий уровень чувствительности. Тем не менее реакция вольнаибов плюс очевидный факт насыщенности аракианской пищи пряностями никак не были учтены бен-джессеритскими наблюдателями.
4. После того как Харконнены и солдаты-фанатики Падишаха-Императора повторно оккупировали Аракис, убив отца Поля и уничтожив большую часть боевых сил Атрейдсов, Поль и его мать исчезли. И почти сразу стали поступать донесения о появлении у вольнаибов нового религиозного лидера, человека по имени Муад-Диб, которого они опять-таки приветствовали как «голос из внешнего мира». Донесения ясно указывали, что его сопровождала новая Преподобная Мать чина саяддины, «женщина, что его породила». В рукописях, вполне доступных Бен-Джессериту, ясно указано, что в вольнаибских легендах о пророке есть следующие слова: «Он будет рожден от бен-джессеритской ведьмы».
(Этот довод может показаться спорным, поскольку за несколько столетий до этого Бен-Джессерит заслал на Аракис свою Миссию Безопасности для насаждения подобных легенд, предназначенных обезопасить нахождение на планет всех оказавшихся там сотрудников и окружить их подобающим поклонением. Поэтому легенда о «голосе из внешнего мира» могла и не возбудить никаких подозрений, ибо она соответствовала стандартным схемам. Но с этим можно согласиться только при условии, что вы считаете вполне естественным и другие промашки Бен-Джессерита в отношении Муад-Диба.)
5. Когда события на Аракисе уже вовсю завертелись, Космическая Гильдия начала прощупывать почву относительно позиции Бен-Джессерита. Гильдия намекала, что ее навигаторы, использовавшие аракианский пряный наркотик для поддержания своих ограниченных провидческих способностей, необходимых для прокладывания космических маршрутов, были «озабочены вопросами будущего» и видели «сложности на горизонте». Это могло значить, что они видели тупик, запутанное переплетение бесконечного числа тончайших возможностей, а дальнейший путь был сокрыт для их провидческого взора. Это было весьма прозрачным указанием на то, что некий агент внедрился в измерения более высокого порядка!
(Некоторые сотрудники Гильдии давно подозревали, что Гильдия не должна прямо посягать на жизненно важный источник пряностей, поскольку ее навигаторы, предприняв неуклюжие попытки проникнуть в более высокие измерения, поняли, что малейшая их ошибка на Аракисе грозит катастрофой. Давно известно, что Гильдия не знает способа взять в свои руки контроль над пряностями, чтобы не оказаться в подобном тупике. Из чего со всей очевидностью вытекает, что кто-то уже прибрал пряности к рукам, а Бен-Джессерит просто прозевал, когда это произошло!)
Из всего вышесказанного следует неизбежный вывод, что столь неэффективные действия Бен-Джессерита в описываемых событиях являлись частью некоего плана более высокого порядка, о котором сам Бен-Джессерит ничего не подозревал!

Приложение 4. АЛЬ-МАНАК ЕН-АШРАФ
(выдержки из родословных благородных Домов)

Саддам IV (10 134–10 202)

Падишах-Император, восемьдесят первый из своего рода (Дом Коррино) занимал трон Золотого Льва. Правил с 10 156 (год смерти его отца Эльрода. IX, скончавшегося от чемёрка) по 10 196, когда регентом Империи стала его старшая дочь Ирулан. Его правление упоминается в истории в основном в связи с восстанием на Аракисе. Большинство историков обвиняют Саддама IV в увлечении придворными интригами и внешней помпезностью. За первые пятнадцать лет его правления удвоилось количество лиц, носивших звание бурзега. Требования к сардукарской дисциплине постепенно снижались на протяжении тридцати лет, предшествовавших аракианскому восстанию. Имел пять дочерей (Ирулан, Чалиса, Венсиция, Джозифа и Руджи) и ни одного законного наследника. Четыре из его дочерей отравились в изгнание вместе с ним. Его жена Анирул, бен-джессеритка тайного чина, умерла в 10 176.

ЛЕТО АТРЕЙДС (10 140–10 191)

Дальний родственник рода Коррино, часто упоминается как Красный Герцог. Род Атрейдсов владел Каладаном в качестве сиридар-надела на протяжении двадцати поколений, до тех пор пока не был получен приказ о переселении на Аракис. Известен в основном как отец герцога Поля-Муад-Диба, Умма-Регента. Останки герцога Лето покоятся в «Гробнице Черепа» на Аракис. Причиной его смерти считают предательство доктора школы Сак, совершенное по наущению сиридар-барона Владимира Харконнена.

ЛЕДИ ДЖЕССИКА (ее сиятельство герцогиня Атрейдс, 10 154–10 256)

Родная дочь (по документам Бен-Джессерита) сиридар-барона Владимира Харконнена. Мать герцога Поля-Муад-Диба. Выпускница бен-джессеритской школы на Валлахе IX.

ЛЕДИ АЛЯ АТРЕЙДС (р. 10 191)

Законная дочь герцога Лето Атрейдса и его наложницы леди Джессики. Леди Аля родилась на Аракисе примерно через восемь месяцев после смерти герцога Лето. Повышенная восприимчивость к пробуждающим сверхсознание наркотикам послужила причиной того, что в документах Бен-Джессерита ее называют «Проклятая Небом». В историю вошла как «святая Аля» или «святая Аля-Нож». (Более подробные сведения приведены в книге Пандера Олсона «Святая Аля — охотница в миллиарде миров».)

ВЛАДИМИР ХАРКОННЕН (10 110–10 193)

Известен как барон Харконнен, хотя его официальный титул сиридар-барон (правитель планеты). Прямой потомок по мужской линии башара Абулурда Харконнена, разжалованного за трусость после битвы при Коррино. Возвращение Дома Харконненов ко двор обычно приписывают хитроумным спекуляциям на рынке китового меха и последующему доступу к меланжевым запасам Аракиса. Сиридар-барон умер на Аракисе во время восстания. Его титул на короткое время перешел к на-барону Фейд-Роте Харконнену.

ГРАФ КАЗИМИР ФЕНРИНГ (10 133–10 225)

Дальний родственник Дома Коррино, друг детства Саддама IV. («Тайная история Дома Коррино», книга, не заслуживающая особого доверия, возлагает на графа Фенринга ответственность за чемёркное отравление Эльрода IX.) Все свидетели сходятся в том, что граф был ближайшим другом Саддама IV. По данным имперских архивов был тайным агентом Императора на Аракисе во время правления Харконненов и позднее на Каладане в период межсиридарья. Присоединился к Саддаму IV в изгнании на Сальюзе Секунде.

ГРАФ ГЛОССА РАББАН (10 132–10 193)

Глосса Раббан, граф Ланкевайльский, старший племянник Владимира Харроннена. Как и Фейд-Рота, Раббан принял имя Харконнена после избрания на сиридар-баронство, родной сын младшего однобрата сиридар-барона Абулурда. «Абулурд» — харконненское имя человека, второму вместе с титулом передаются все права (как при передаче управления Раббан-Ланкевайлем). «Раббан» — имя, соответствующее слабой степени родства.

ТЕРМИНОЛОГИЯ ИМПЕРИИ

При изучении Империи, Аракиса и всей породившей Муад-Диба культуры читатель сталкивается с большим количеством незнакомых терминов. Для облегчения понимания конкретных реалий ниже приводится ряд объяснений и определений.

А

АБА — свободный плащ, одежда вольнаибских женщин; обычно черного цвета.
АДАБ — глубинная память, которая включается независимо от вспоминающего.
АЙБАД — в сочетании «глаза айбада», следствие перенасыщенной пряным меланжем пищи. При этом белки и радужная оболочка становятся темно-синего цвета (показатель привыкания к пряным наркотикам).
АЙ-КЛИНОК — священный нож вольнаибов на Аракисе. Изготовляется из клыка мертвого песчаного червя. Известен в двух видах: закрепленный и незакрепленный. Незакрепленный ай-клинок должен храниться в зоне непосредственного действия электрического поля человеческого тела, в противно случае быстро разрушается. Закрепленные пригодны для длительного хранения. Длина тех и других — около двадцати сантиметров.
АЙЯЗ — пророчество, по самой своей сути не подлежащее отрицанию; неизменное пророчество.
АЙЯТ — знаки жизни. См. БУРХАН.
АКАРСО — растение с Сикуна (Офьюч 70 А) с почти прямоугольными листьями. Чередование белых и зеленых полосок на поверхности листа указывает на параллельно расположенные зоны хлорофильной активности.
АКЛЬ — испытание разума. Изначально так называемые «Семь Тайных Вопросов», первый из которых: «Кто есть мыслящий?»
АЛЬ-ЛАТ — первозданное солнце человечества; в просторечии — солнце любой планетарной системы.
АЛЯМ АЛЬ-МИТТАЛЬ — мистический мир подобий, в котором отсутствуют все физические ограничения.
АМПОЛИРОС — легендарный космический «Летучий Голландец».
АМТАЛЬ, или ЗАКОН АМТАЛЯ — обычный обряд примитивных культур, в котором что-либо подвергается испытанию для выяснения его выносливости или скрытых дефектов; проверка на стойкость.
АОПТ — аббревиатура Акционерного Общества Покровительства Торговле, интервселенская корпорация, управляемая Императором и Великими Домами с Гильдией и Бен-Джессеритом в качестве пассивных партнеров с неограниченной ответственностью.
АРАКИН — первое поселение на Аракисе, долгое время — место размещения планетарного управления.
АРАКИС — планета, известная также под названием Дюна; третья планета в системе Канопуса.
АХ! — «налево», крик погонщика песчаного червя.

Б

БАЙ-ЛА КАЙФА — аминь (буквально: «ничто более не требует разъяснеия»).
БАККА — в вольнаибской мифологии: плакальщица, оплакивающая все человечество.
БАКЛАВА — густая смесь, приготовленная на финиковом сиропе.
БАЛИЗЕТ — девятиструнный музыкальный инструмент, прямой потомок цитры; настраивается в ладовой системе Чузука, звук извлекается щипком.
БАРАБАННЫЙ ПЕСОК — песок, слежавшийся таким образом, что любой резкий удар по его поверхности вызывает далеко разносящуюся барабанную дробь.
БАРАДНЫЙ ПИСТОЛЕТ — устройство для сообщения статического заряда частицам пыли; разработан на Аракисе и используется для цветовой пометки больших песчаных поверхностей.
БАРАКА — святой человек, обладающий магическими способностями.
БАШАР (чаще «полковник-башар») — сардукарское воинское звание, чуть выше полковника в обычных военных формированиях. Присваивается лицу, управляющему одним из районов планеты. (Чин «бригадный башар» присваивается исключительно как воинское звание.)
БЕДУИН — см. ИЧВАН БЕДУИН
БЕЛА ТЕГОЙЗА — пятая планета системы Квенстинга, третье пристанище дзен-суннитов (вольнаибов) во время насильственного переселения.
БЕН-ДЖЕССЕРИТ — древняя школа умственной и физической подготовки преимущественно женщин, основанная после того, как во время Бутлерианского Джихада были уничтожены так называемые «думающие машины» и роботы.
БИЛО — короткий стержень с металлической хлопушкой на конце. Назначение: втыкается в песок и включается для привлечения шай-хулуда. См. КРЮКИ УПРАВЛЕНИЯ.
БИНДУ — понятие, относящееся к нервной системе человека, особенно применительно к психотренингу. Часто встречается в оборотах типа «бинду-неврологический».
БИНДУ, ТРАНС — особая форма каталепсии (внезапное напряжение всех мышц тела), вызываемая по собственному желанию.
БЛЕД — ровная открытая пустыня.
БОЛЬШОЙ ЩИТ — горный массив на севере Аракиса, служит естественной защитой небольшой области планеты от разрушительного воздействия кориолисовых бурь.
БОТАНИ ДЖИБ — см. ЧАКОБСА.
БУРЗЕГ — генерал, командир сардукаров.
БУРКА — род длинной накидки, надеваемой вольнаибами в пустыне.
БУРХАН — признаки, являющиеся подтверждением жизни (обычно в сочетании «айят и бурхан жизни»).
БУТЛЕРИАНСКИЙ ДЖИХАД — см. ДЖИХАД, БУТЛЕРИАНСКИЙ (также ВЕЛИКОЕ ВОССТАНИЕ).

В

ВАЛИ — не прошедший испытания вольнаибский юноша.
ВАЛЛАХ — девятая планета Лаоджина, местонахождение центральной школы Бен-Джессерита.
ВАРОТА — знаменитый изготовитель бализетов, уроженец Чусука.
ВЕЕРНЫЙ МЕТАЛЛ — металл, получаемый выращиванием кристаллов жасминия в дюралюминии; примечателен исключительной прочностью (относительно веса). Название происходит от рассеивания осколков снарядов, для изготовления которых он в основном используется, разлетающихся почти правильным веером.
ВЕЛИКАЯ КОНВЕНЦИЯ — универсальное соглашение, заключенное между основными силами Империи: Гильдией, Великими Домами и Императором. Одним из основных пунктов является запрет на использование ядерного оружия против человека. Каждый пункт Великой Конвенции начинается со слов: «Исполнению подлежит нижеизложенное:…».
ВЕЛИКАЯ МАТЬ — рогатая богиня, женское начало космоса (часто встречается «Космическая Мать»). Женское лицо троичного божества (мужского, женского и среднего рода одновременно), принятого как Верховное Существо во многих религиях Империи.
ВЕЛИКОЕ ВОССТАНИЕ — просторечное название Бутлерианского Джихада. См. ДЖИХАД, БУТЛЕРИАНСКИЙ.
ВЕРИТА — один из парализующих волю наркотиков с Эказа. Заставляет человека говорить только правду.
ВЕРХНИЙ ОБОД — второй верхний ряд выступающих откосов Большого Щита Аракиса. См. БОЛЬШОЙ ЩИТ.
ВЕРХОВНЫЙ ПРОКТОР — Преподобная Мать Бен-Джессерита, являющаяся одновременно директором одной из региональных школ. (В просторечии: «джессеритка со знаком».)
ВЕРХОВНЫЙ СОВЕТ — представители внутреннего круга Большой Ассамблеи, наделенные полномочиями разрешения спорных вопросов между Домами.
ВЛАГОДЖАРИ — плотно облегающий тело защитный костюм, разработанный на Аракисе. Делается из многослойной ткани, позволяющей улавливать и перерабатывать выделения тела. Восстановленная таким образом влага поступает в карманы-влагоуловители.
ВЛАГОТЕНТ — небольшая, герметично закрываемая палатка из ткани с микрослоистой структурой, позволяющей восстанавливать выделяемую при дыхании влагу.
ВОДА ЖИЗНИ — «озаряющий яд», см. ПРЕПОДОБНАЯ МАТЬ; обычно жидкое выделение песчаного червя (см. ШАЙ-ХУЛУД), полученное в момент его смерти. В теле Преподобной Матери преобразуется в наркотик, употребляемый при ритуале тау. Относится к наркотикам, пробуждающим «спектр сознания».
ВОДНАЯ ДИСЦИПЛИНА — жесткие правила жизни на Аракисе, позволяющие не расходовать лишнюю влагу.
ВОДНАЯ ТРУБКА — любая трубка в системе защитного костюма или влаготента, по которой восстановленная вода подается в карман-влагоуловитель.
ВОДНЫЕ БИРКИ — металлические кольца различного размера, каждое из которых соответствует определенному количеству воды в вольнаибских водохранилищах. Им придается исключительно важное значение (не имеющее ничего общего с деньгами!), особенно обрядовое: при рождении, смерти, сватовстве.
ВОДНЫЙ НАДЗИРАТЕЛЬ — вольнаиб, прошедший специальное посвящение и отвечающий за проведение ритуалов, связанных с водой и Водой Жизни.
ВОЕННЫЙ ТРАНСПОРТ — любой космический корабль Гильдии, оборудованный специально для доставки войск с планеты на планету.
ВОЕННЫЙ ЯЗЫК — любой искусственный язык с однозначной этимологией, разработанный для точного понимания приказов во время военных действий.
ВОЗДУШНАЯ ЛОВУШКА — устройство, установленное на пути основных направлений ветра для улавливания из воздуха содержащейся в нем влаги, обычно с помощью перепада температур внутри ловушки.
ВОЙНА НАЕМНЫХ УБИЙЦ — строго ограниченная Великой Конвенций и Гильдийским Миром форма ведения военных действий. Ограничения введены для уменьшения числа случайных жертв. Правила регламентируют способы ведения войны и используемое оружие.
ВОЛЬНАИБЫ — ряд вольных племен на Аракисе, жители пустынь, потомки дзен-суннитских странников. (В словаре Империи именуются «песчаными пиратами».)
ВПАДИНА — на Аракисе любая низко лежащая область или углубление в земле, вызванное смещением нижних геологических слоев. (На планетах, где имеется достаточное количество воды, понятие «впадина» обозначает область, некогда заполненную открытой водой. Существуют мнения, что нечто похожее было когда-то и на Аракисе, хотя эти вопросы все еще считаются спорными.)
ВТОРАЯ ЛУНА — меньший из двух спутников Аракиса, примечателен контуром сумчатой мыши на его видимой поверхности.
ВЫУЧКА — применительно к Бен-Джессериту этот широкораспространенный термин означает обучение владению мышцами и нервной системой, позволяющее управлять всеми естественными процессами организма.

Г

ГАЙДИХАР — святая правда. Обычно используется в выражении «гайдихар мантенэ» — святая нерушимая правда.
ГАЛАХ — официально принятый в Империи язык. Смесь ингло-славического с весьма заметным влиянием специальных культурных и технических терминов, приобретенных человечеством в процессе длительных миграций.
ГАМОНТ — третья планета системы Ниуша, примечательна гедонистической культурой и экзотическими сексуальными отношениями.
ГАНИМА — нечто, захваченное в бою или в поединке. Обычно простой сувенир, память о проведенном бое.
ГИДА ПРИМА — планета из системы Офьюч В 36, родная планета Дома Харконненов. Планета средней величины с низкой активностью процессов фотосинтеза.
ГИЛЬДИЯ — Космическая Гильдия, одна из опор политического треножника, являющегося основанием Великой Конвенции. Гильдия стала вторым центром ментально-психической подготовки (см. БЕН-ДЖЕССЕРИТ) после Бутлерианского Джихада. Монополия Гильдии на космические путешествия, транспортные перевозки и международные банковские операции привела к тому, что ее возникновение считается точкой отсчета имперского летосчисления.
ГИНАЗ, ДОМ — одно время выступал союзником герцога Лето Атрейдса. Потерпел поражение в войне наемных убийц в битве на Груммане.
ГЛУШАК — огнестрельное оружие, стреляющее медленно летящими дротами с отравленными ядом или наркотиком наконечниками. Эффективность зависит от настройки щита противника и относительной скорости перемещения дрота и цели.
ГОЛОС — один из элементов бен-джессеритской выучки, позволяющий владеющему им человеку управлять другими с помощью точно выбранных оттенков интонации.
ГОМ-ДЖАББАР — «длиннорукий враг», особый вид иглы, кончик которой отравлен мета-цианидом; используется прокторами Бен-Джессерита в испытании на уровень сознания (при сознании ниже «человеческого» возможна смерть испытуемого).
ГРАДИРНЫЙ МОСТ — разрядный сепаратор, используется для отделения песка от меланжевой пряной массы, установка второй степени очистки пряностей.
ГРУММАН — вторая планета системы Ньюша, обычно упоминается в связи с кровной враждой ее правящего Дома (Моритани) с домом Гиназа.
ГЬЁРКА — одиноко стоящая гора небольшой высоты.

Д

ДАР АЛЬ-ХИКМАН — школа переводчиков религиозной литературы.
ДВЕРНОЙ ГЕРМЕТИК — пластичный герметик, используемый вольнаибами для предотвращения потери влаги во время их дневных стоянок в пещерах.
ДЕРЧ — «направо», крик погонщика песчаных червей.
ДЖАРИ-ЗИП — запасные инструменты и принадлежности для ремонта защитного костюма (влагоджари).
ДЖЕЙРАТ — «прямо, вперед», крик погонщика песчаных червей.
ДЖИХАД — священная война, военный поход религиозных фанатиков.
ДЖИХАД, БУТЛЕРИАНСКИЙ — также см. ВЕЛИКОЕ ВОССТАНИЕ, поход против компьютеров, думающих машин и разумных роботов. Начался в 201 г. до н. г. (см. Н. Г.), закончился в 108 г. до н. г. Основной девиз сохранился в Оранжевой Католической Книге: «Не сотвори машину, уподобленную человеческому разуму».
ДЖУББА-ПЛАЩ — многофункциональная одежда, может надеваться для отражения или притягивания солнечного тепла, служить гамаком и маскхалатом. На Аракисе обычно носят поверх защитного костюма.
ДЗЕН-СУННИТЫ — раскольническая секта, которая откололась от последователей учения Магомеда (так называемые «третьи мухамеддане») около 1381 после н. г. Дзен-суннизм особенно примечателен своей тягой к мистическому и так называемому «пути отцов». Большинство ученых считают вождем первой отколовшейся секты Али Бена Охаши, но существуют свидетельства, что Охаши всего лишь излагал и проповедовал взгляды своей второй жены Низаи.
ДОЛГ ВОДЫ — обязательства, выполняемые до самой смерти.
ДОМ — клан, управляющий планетой или планетарной системой.
ДОМ, ВЕЛИКИЙ — клан-хозяин планетного надела, управляющий межпланетной корпорацией.
ДОМ, МЛАДШИЙ — клан, принадлежащий к классу внутрипланетных управляющих.
ДЮНОХОД — любой вольнаиб, способный выжить в открытых песках.
ДЮННЫЙ ВСАДНИК — тот, кто может поймать и оседлать песчаного червя.
ДЮННЫЙ ЧЕЛОВЕК — идиоматическое выражение, применяется к любому, работающему в открытом песке: простым рабочим, сборщикам пряностей и т. п.

3

ЗОНДАГО — дикий полевой тюльпан с Тюпайля.

И

ИБН КВИРТАИБА — «Так говорит священное слово…», типичное начало вольнаибских религиозных заклинаний (происходит из panoplia propheticus).
ИКС — см. РИЧЕС.
ИЛЬМ — теология, наука о религиозной традиции, один из легендарных источников верований дзен-суннитских странников.
ИМПЕРАТОРСКАЯ ПРОВЕРКА — разработана Медицинской Школой Сак, включает строжайшие меры предосторожности против покушения на человеческую жизнь. Прошедшие помечаются татуировкой в виде ромба на лбу, им разрешается носить длинные волосы, перехваченные серебряным кольцом Школы Сак.
ИНДЕКС — бен-джессеритская метка, используемая для идентификации в селекционной программе выведения Квизац Хадерака.
ИСТ-ИСЛА — действие ради общего блага, обычно произносится перед принятием вынужденно жестоких решений.
ИЧВАН БЕДУИН — член братства вольнаибов Аракиса.
НХУТ-ЭЙ! — крик продавца воды на Аракисе (этимология неизвестна). Также см. СУ-СУ-СУК!

К

КАНАТ — открытый ирригационный канал, проложенный через пустыню с соблюдением определенных правил.
КАРАМА — чудо, действие, произведенное с помощью потусторонних сил.
КАЛАДАН — третья планета в системе Дельты Павониса; родина Поля-Муад-Диба.
КАРМАН-ВЛАГОУЛОВИТЕЛЬ — любой из карманов защитного костюма (влагоджари), в котором осуществляется фильтрация и хранение восставленной воды.
КАРТА НИЗИН — карта поверхности Аракиса, на которой указаны наиболее важные паракомпасные маршруты между местами укрытий. См. ПАРАКОМПАС
КВИЗАРА ТАФВИД — вольнаибский священник (после Муад-Диба).
КВИЗАЦ ХАДЕРАК — «сокращение пути»; прозвище, присвоенное Бен-Джессеритом неизвестному,  которое они пытались отыскать, решая свое генетическое уравнение; бен-джессеритец мужского пола, чьи врожденные ментатные способности станут мостом между временем и пространством.
КВИРТАИБА — см. ИБН КВИРТАИБА.
КЕЙД — сардукарское офицерское звание, обычно присваивается военному чиновнику, которому по роду службы часто приходится иметь дело с гражданскими лицами; представитель военной власти над крупной частью планеты. Выше башара, но не равен бурзегу.
КИНЖАЛ — короткий обоюдоострый меч (или длинный нож), длиной около двадцати сантиметров со слегка искривленным лезвием.
КИСВА — любое изображение на тему вольнаибской мифологии.
КИТАБ АЛЬ-АЙБАР — справочник по выживанию в пустыне и краткий молитвослов одновременно, составлен аракианскими вольнаибам.
КНИГОФИЛЬМ — любой шайга-спиральный, печатный продукт, используемый для обучения и включаемый импульсом.
КОРИОЛИСОВА БУРЯ — любая мощная буря на Аракисе, где ветры, дующие через плоские пустынные. пространства, усиливаются за счет собственного вращения планеты и могут достигать скорости 700 км/час.
КОРРИНО, битва при — космическое сражение, после которого получил свое имя Дом Коррино. Произошла в 88 до н. г. возле Сигмы Дракониса и привела к захвату власти выходцами с Сальюзы Секунды.
КОСМИЧЕСКАЯ ГИЛЬДИЯ — см. ГИЛЬДИЯ.
КРИМСКЕЛЬНОЕ ВОЛОКНО, или КРИМСКЕЛЬНЫЙ ЖГУТ — так называемая «веревка с когтями»; плетется из лоз винограда «хуфуф» с Эказа. При попытке растянуть эту веревку завязанные на ней узлы завязываются еще туже вплоть до определенного предела. Более подробная информация приведена в работе Хольянса Фонбрука «Ползучие растения Эказа».
КРОВОМЩЕНИЕ — официально объявленная вендетта, или кровная вражда; подчиняется постановлениям Великой Конвенции и ведется в соответствии с жесткими ограничениями, (См. СУДЬЯ-НАБЛЮДАТЕЛЬ.) Первоначальные правила были разработаны для защиты людей, могущих пострадать невинно.
КРЮКИ УПРАВЛЕНИЯ — крючья, используемые для того, чтобы ловить песчаных червей, забираться на них и управлять ими.
КУЗЕНАТ — родственные отношения между кузенами.
КУЛОН — дикий осел из степей Терры, прижившийся на Аракисе.
КУЛЬ ВАХАД! — «Я потрясен!» Восклицание искреннего удивления, широко распространенное в Империи. Точный перевод зависит от контекста. (Существует предание, что однажды Муад-Диб наблюдал за птенцом пустынного ястреба, который вылез из скорлупы и пискнул: «Куль Вахад!»)
КХАЛА — традиционное заклинание для смягчения гнева душ тех, чьи имена произносятся вслух.

Л

ЛАДОННЫЙ ЗАМОК — любая разновидность замка, открывающегося при контакте с ладонью, на которую он запрограммирован.
ЛА-ЛА-ЛА — вольнаибское восклицание, выражение глубокого горя. («Ла» переводится как категорическое отрицание, безоговорочное «нет»).
ЛАЗЕРНОЕ ОРУЖИЕ — оружие, основанное на лазере непрерывного излучения. В цивилизациях, где распространен генератор защитного силового поля, его использование во время военных действий ограничено, поскольку при пересечении лазерного луча с силовым щитом происходит очень мощный (так называемый «квазиатомный») взрыв.
ЛЕГИОН, ИМПЕРСКИЙ — десять бригад (около 30 000 человек).
ЛИБАН — вольнаибский либан представляет из себя пряную воду, смешанную с мукой юкка. Первоначально — кисломолочный напиток.
ЛИЗАН АЛЬ-ГАИБ — «голос из внешнего мира», в вольнаибских мессианских легендах: пришедший из другого мира пророк. иногда переводится к к «дающий воду». См. МАДИ.
ЛИТРОВКА — контейнер для транспортировки воды на Аракисе емкостью один литр; делается из высокопрочного, не дающего трещин пластика, закрывается герметичной крышкой.

М

МАДИ — в вольнаибских мессианских легендах «тот, кто поведет нас в рай».
МАСЛЯНЫЕ ЛИНЗЫ — хуфуфное масло, удерживаемое в вертикальном положении силовым полем и помещенное в зрительную трубу для получения оптического увеличения или подсвета. Поскольку каждая линза может регулироваться с шагом в один микрон, они представляют из себя безупречно точную оптическую систему.
МАНТЕНЭ — глубинная мудрость, неопровержимое доказательство, основной принцип. См. ГАЙДИХАР.
МАУЛЬНЫЙ ПИСТОЛЕТ — в обиходе «дротомет», пружинное оружие для метания отравленных дротов, радиус действия около сорока метров.
МАУЛЯ — раб.
МАХОЛЕТ — в просторечии иногда «махало»; любой вид воздушного транспорта, удерживающийся в воздухе с помощью крыльев (наподобие птиц).
МАШАД-ПРОВЕРКА — испытание, в котором человек подтверждает или теряет свою честь (духовную сущность).
МЕЛАНЖ — «пряность пряностей», культура, единственным поставщиком которой является Аракис. Пряности, известные своим омолаживающим действием, вызывают незначительное привыкание при употреблении в малых дозах и сильное привыкание при употреблении в количестве более двух грамм на каждые семьдесят килограммов веса. (См. АЙБАД, ВОДА ЖИЗНИ, ПРЕД-ПРЯНАЯ МАССА.) Муад-Диб утверждал, что пряности являются ключом к его пророческим способностям. Аналогичные заявления делали навигаторы Гильдии. Максимальная цена на имперском рынке достигала 620 000 солярий за декаграмм.
МЕНТАТ — класс имперских граждан, специально обученных для выполнения высших логических вычислений; «живой компьютер».
МЕТАСТЕКЛО — стекло, созданное при сверхвысоких температурах с примесью жасминиумного кварца. Характеризуется исключительной прочностью (около 450 000 килограммов на квадратный сантиметр при толщине два сантиметра); обладает свойствами избирательного радиационного фильтра.
МИНИМИЧЕСКИЙ ФИЛЬМ — шайга-спиральная проволока, диаметром один микрон; часто используется для передачи данных в разведке и контрразведке.
МИССИЯ БЕЗОПАСНОСТИ — орган Бен-Джессерита, отвечающий за распространение предрассудков в примитивных мирах, подготавливая их тем самым к внедрению бен-джессеритских агентов. См. PANOPLIA PROPHETICUS.
МИСР — историческое имя, которым называли себя дзен-сунниты (вольнаибы); «народ».
МИХНА — время испытания вольнаибских юношей, пожелавших получить признание своей зрелости.
МИШ-МИШ — абрикос.
МОНИТОР — десятисекционный космический военный корабль с тяжелым вооружением и мощной щитовой защитой. Поднимается с поверхности планеты посекционно.
МУАД-ДИБ — прижившаяся на Аракисе сумчатая мышь; в вольнаибской религии, где большую роль играют духи земли, связывается с изображением на видимой стороне второй луны. Почитается вольнаибами за свою способность выживать в открытой пустыне.
МУДИР НАХЬЯ — имя, данное вольнаибами Зверю-Раббану (графу Ланкевайльскому), родственнику Харконненов, сиридар-правителю Аракиса на протяжении многих лет; часто переводится как «бес-управитель».
МУСК — яд, добавляемый в питье.
МУ ЗАЙН ВАЛЛАХ! — восклицание; «му зайн» дословно означает «ничего хорошего», «валлах» — конечная возвратная частица. В этом традиционном обороте, когда вольнаибы посылают проклятие своим врагам, «валлах» усиливает значение предыдущих слов, и все выражение означает: «ничего хорошего, никогда ничего хорошего, никому ничего хорошего».

Н

НА — префикс, переводится как «кандидат на пост» или «следующий по линии родства». Здесь: НА-БАРОН означает «претендент, наследующий баронство».
НАИБ — человек, поклявшийся не сдаваться живым врагу — традиционная клятва вольнаибских вождей.
Н. Г. — «начало Гильдии», в датах указывает год до или после основания Гильдии; подчеркивает, что система отношений в Империи базируется на монополии Гильдии на космические перевозки.
НЕМАЯ ЗОНА — пространство, не выпускающее за свои пределы звук голоса и любые другие вибрации; подавление обеспечивается созданием и наложением противофазных колебаний.
НИЗИНА — обитаемая часть ландшафта Аракиса, окруженная со всех сторон более высоким рельефом, защищающим ее от воздействия бурь.
НОСОВЫЕ ЗАТЫЧКИ — носовые фильтры, один из элементов защитного костюма; улавливают находящуюся в выдыхаемом воздухе влагу.
НУКЕР — офицер личной императорской стражи, обычно кровный родственник Императора. Это звание традиционно присваивалось сыновьям императорских наложниц.

О

ОДНОБРАТЬЯ — сыновья разных наложниц, признанные сыновьями одного отца.
ОЛИЙЯ — в религии дзен-суннитских странников: женщина, сидящая по левую руку Бога; прислужница Бога.
ОМАС — яд, добавляемый в пищу (особенно в твердую пищу). В некоторых диалектах «чомас».
ОПАЛОВЫЙ ОГОНЬ — редкий драгоценный камень наподобие опала с Хагала.
ОПЕРАТОР УБОРКИ — рабочий, управляющий любого рода техникой по добыче пряностей.
ОРАНЖЕВАЯ КАТОЛИЧЕСКАЯ КНИГА — «всеобщий сборник», религиозный текст, выработанный Комиссией Разработки Экуменических Знаний. Содержит в себе элементы большинства древних религий, включая сюда магометанство саари, христианскую махаяну, дзен-суннитский католицизм и буддо-исламские традиции. Основной заповедью считается: «Не погуби душу».
ОСТАТОЧНЫЙ ЯД — изобретение, приписываемое ментату Питтеру де Вризу: в человеческое тело вводится вещество, для нейтрализации действия которого отравленный должен регулярно получать противоядие. Прекращение приема противоядия в любое время вызывает смерть.

П

ПАРАКОМПАС — любой компас, позволяющий определить направление по локальной магнитной аномалии, используется при наличии сопутствующих карт на планетах с неустойчивым магнитным полем или на планетах с частыми магнитными бурями. 
ПЕНТАЩИТ — пятислойное защитное силовое поле, применяется для охраны небольших площадей типа дверных проемов и коридоров (щиты больших размеров теряют стабильность с увеличением слойности), для прохода сквозь пентащит необходимо иметь дешифратор, настроенный на код щита.
ПЕРВАЯ ЛУНА — главный спутник Аракиса, первым поднимается в ночном небе; примечательно отчетливо различимое изображение кулака на его поверхности.
ПЕРЕКЛИЧНИК — устройство для наложения временного отпечатка на нервную систему рукокрылых и птиц; крик животного (птицы) может после этого переносить важные сообщения, которые отфильтровываются от несущей частоты с помощью другого перекличника.
ПЕРО — любая разновидность ножа для левой руки с тонким коротким лезвием, используется в бою с силовым щитом.
ПЕСЧАНЫЕ СТЕРЖНИ — пластиковые штыри, устанавливаемые в открытой пустыне. По тому, как их поверхность облепливается песком после песчаных бурь, на Аракисе предсказывают погоду.
ПЕСЧАНЫЙ ПРИЛИВ — обиходное название пылевого прилива, изменение уровня пыли, заполняющей аракианские впадины вследствие гравитационного действия солнца и спутников Аракиса. См. ПЫЛЬНОЕ МОРЕ.
ПЕСЧАНЫЙ ЧЕРВЬ— см ШАЙ-ХУЛУД.
ПИРОСОЗНАНИЕ — так называемое «огненное сознание», уровень, достигаемый после прохождения Императорской Проверки.
ПЛЕНИЦЕНТА — экзотический цветок зеленого цвета с Эказа, примечателен своим сладким ароматом.
ПОГОНЩИК — вольнаиб, который ловит песчаного червя и управляет им с помощью крючьев.
ПОПЛАВКОВАЯ ЛАМПА — осветительное устройство типа светового буя с автономным питанием, обычно на органических аккумуляторах.
ПОПЛАВОК — второй (экономичный) режим работы генератора Хольцана. Создает ограниченный антигравитационный эффект, определяемый относительными массами и потребляемой энергией.
ПОРИТРИН — третья планета в системе Эпсилон Аланга, многие потомки дзен-суннитских странников считают ее своей родиной, хотя лингвистические и мифологические изыскания говорят об их происхождении с более древней планеты.
ПОРТУГАЛЫ — апельсины.
ПРАНА — (прана-мускулатура) мышцы тела, рассматриваемые как объекты глубокого тренинга.
ПРЕДПРЯНАЯ МАССА — структура наподобие грибницы, образуемая при соприкосновении выделений творилок с водой. При этом образуется так называемый «пузырь», который, лопаясь, обеспечивает перемешивание вещества, залегающего глубоко под землей, с веществом, лежащим на поверхности. Образовавшаяся масса под действием воздуха и солнечных лучей превращается в меланж. Также см. МЕЛАНЖ и ВОДА ЖИЗНИ.
ПРЕДСКАЗАТЕЛЬ ПОГОДЫ — человек, обученный специальным методам предсказания погоды на Аракисе, умеющий обращаться с песчаными стрежнями и читать следы ветра.
ПРЕПОДОБНАЯ МАТЬ — изначально проктор Бен-Джессерита, сумевшая изменить внутри себя формулу выпитого ею «озаряющего яда», что переводит ее на более высокую ступень сознания. Вольнаибы заимствовали этот титул для своих религиозных вождей, проходящих через подобное «озарение». Также см. БЕН-ДЖЕССЕРИТ и ВОДА ЖИЗНИ.
ПРИЧИТАНИЕ и ОТКЛИК — обряд заклинания, один из элементов пророческо-провидческого комплекса Миссии Безопасности.
ПРЯНОСБОРНЫЙ КОМБАЙН, или ПРЯНОСБОРНАЯ ФАБРИКА — большой (обычно 120 на 40 метров) агрегат для сбора пряностей, применяется на богатых меланжевых россыпях неравномерного состава. Просторечное название «жужелица» — из-за сходства с большим жуком и способности независимо перемещаться с помощью гусениц.
ПРЯНОВОЗ — см. ТРАКТОР.
ПРЯНОСТИ — см. МЕЛАНЖ.
ПУСТНАБОР — аварийный комплект для выживания в пустыне вольнаибского производства.
ПЬЁНЫ — прикрепленные к планете крестьяне или ремесленники, один из низших классов при феодстве; в обобщенном смысле: население планеты.
ПЫЛЕВАЯ ЯМА — любая глубокая расщелина или углубление на поверхности аракианской пустыни, заполненное пылью и на вид неотличимое от окружающей поверхности; смертельно опасная ловушка как для человека, так и для животного, в которую можно провалиться и неизбежно задохнуться.
ПЫЛЬНОЕ МОРЕ — любое достаточно протяженное углубление на поверхности Аракиса, заполнявшееся пылью на протяжении столетий, в котором заметно действие песчаных приливов.

Р

РАЗВЕДЧИК — легкий махолет в составе группы поиска пряностей, снабженный средствами наблюдения и защиты.
РАЗЗЬЯ — полупиратский военный набег.
РАМАДАН — древний религиозный обычай, период поста и молитвы; по традиции — девятый месяц солнечно-лунного календаря. Вольнаибы следуют ему, связывая его с девятым циклом пересечения меридиана первой луны.
РАСЩЕЛИНА — длинная трещина в скале или земле, вызванная смещением нижних кристаллических слоев.
РАХАГ — стимулятор типа кофеина, приготавливается из желтых ягод акарсо. См. АКАРСО.
РЕЗАК — модификация лазерного пистолета с малым радиусом действия. Используется преимущественно для резки различных материалов и в качестве хирургического скальпеля.
РЕКАТА — прилегающая к телу пористая губка для сбора влаги в систему фильтров защитного костюма.
РИС ПУНДИ — мутировавший рис с особо крупными зернами (до четырех сантиметров) и повышенным содержанием сахара, основной предмет экспорта Каладана.
РИЧЕС — четвертая планета Эридани А, характеризуется наряду с Иксом высоким уровнем машинной культуры. Примечательна достижениями в миниатюризации. (Более подробную информацию о том, как Ричес и Икс избежали суровых последствий Бутлерианского Джихада, см. в книге Сумера и Катмана «Последний Джихад».
РОСОСБОРНИКИ, или РОСОПРИЕМНИКИ — не путать с рососборщиками. Устройства в виде яйца величиной около четырех сантиметров на длинном стержне. Сделаны из хромопластика, поверхность которого на свету приобретает белый цвет с высокими отражающими свойствами, а в темноте делается прозрачной. Вследствие относительно более низкой температуры рососборника на нем конденсируется утренняя роса. Помещаются в лунку вместе с растениями и обеспечивают небольшое, но надежное увлажнение.
РОСОСБОРЩИКИ — рабочие, собирающие росу с аракианских растений с помощью росяного серпа.
РУХ, ДУША — по вольнаибским верованиям та часть личности, которая всегда связана с метафизическим миром или хотя бы способна его воспринимать… См. АЛЯМ АЛЬ-МИТТАЛЬ.

С

САДУС — судьи; так вольнаибы называют священных судей, приравненных к святым.
САЛЬЮЗА СЕКУНДА — третья планета в системе Гамма Вайпинга, поле перемещения Императорского Двора на Кайтайн превратилась в Императорскую планету-тюрьму. Родина Дома Коррино, место второй остановки дзен-суннитов во время их Странствия. Вольнаибские предания говорят, что они были рабами на Сальюзе Секунде на протяжении девяти поколений.
САРДУКАРЫ — солдаты-фанатики Падишаха-Императора. Люди, воспитывавшиеся в таких жестких условиях, что шесть из тринадцати обычно бывали убиты до достижения одиннадцатилетнего возраста. В их военной подготовке делался упор на безжалостность и полное пренебрежение к собственной безопасности. С детских лет их приучали к жестокости, учили подавлять сопротивление противника, вселяя в него ужас. Были участниками всех значительных событий во Вселенной, считается, что в своем умении владеть мечом они в десять раз превосходят людей из дома Гиназа, а в своем коварстве и военной хитрости могут сравняться с бен-джессеритками. Любой из них мог выступить против десяти обычных воинов из подразделений Большой Ассамблеи. Ко времени правления Саддама IV они, хотя и представляли собой довольно грозную силу, были уже ослаблены ростом самодовольства и проникновением циничных идей в их религиозные военные представления.
САРФА — отвращение от Бога.
САФО — жидкость, добываемая из корней некоторых растений Эказа, обладает сильным тонизирующим действием. Обычно используется ментатами, которые утверждают, что она усиливает их ментатные способности. Употребление сафо вызывает появление темно-красных пятен на губах.
САЯДДИНА — старшая прислужница в религиозной практике вольнаибов.
СВЕРХТРАНСПОРТ — космический транспорт максимальной грузоподъемности, используемый Гильдией для грузовых перевозок.
СВОБОДНЫЕ ТОРГОВЦЫ — обиходное название контрабандистов.
СЕЛЯМЛИК — внутренние императорские покои.
СЕМУТА — вещество, получаемое двойной обработкой угля сгоревшего дерева элакка; имеет наркотический эффект. Наркотические последствия (описываемые как ощущение вневременного экстаза) появляются при воздействии определенных атональных вибраций, так называемой семутной музыки.
СЕРВОК — часовой механизм, служащий для выполнения простейших задач, одно из немногих автоматических устройств, разрешенных к применению после Бутлерианского Джихада.
СИХЬЯ — вольнаибское «весна», в смысле поры расцвета; в религиозном смысле имеет значение «приближение рая».
СИЧ — вольнаибское «место сбора во время опасности»; поскольку вольнаибы долгое время жили под угрозой постоянной опасности, этот термин стал применяться для обозначения любой пещеры, служащей жилищем того или иного вольнаибского рода.
СНОРКЕР — устройство для закачивания с поверхности воздуха в занесенный песком влаготент.
СОВЕТ — отличать от совета старейшин. Официальное собрание вольнаибских вождей для засвидетельствования правомочности поединка, выявляющего вождя рода. (Совет старейшин созывается для решения вопросов, относящихся ко всем вольнаибским племенам.)
СОЛИДО — трехмерное изображение, получаемое помощью солидо-проектора, преобразующего опорные сигналы с шайга-спиральной кассеты. Лучшими в Империи считаются проекторы с Икса.
СОЛЯРИЙ — официальная денежная единица Империи, номинальная стоимость которой определяется на равноправных переговорах между Гильдией, Большой Ассамблеей и Императором.
СПЕЦИАЛЬНАЯ АВАРИЙНАЯ ДВЕРЬ (БАРЬЕР) — в обиходе «спецдверь» или «спецбарьер»; любой пентащит, предназначенный для открывания перед строго определенными лицами в случае их преследования.
СПРАВОЧНИК ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО УБИЙЦЫ — подборка данных о ядах, обычно использовавшихся в «Войне наемных убийц», датируется третьим веком. Расширен в более поздние времена, дополнен описанием орудий убийства, разрешенных по Гильдийскому Мирному Соглашению и Великой Конвенции.
СТАЛИСТЫЙ ПЛАСТИК — сталь с внедренными в ее кристаллическую структуру волокнами стравидиума.
СУБАК УЛЬ-КУХАР — вольнаибское приветствие: «Как поживаете?».
СУБАК УН-НАР — традиционный ответ: «Спасибо, хорошо. А вы?».
СУДЬЯ ИСТИНЫ — Преподобная Мать, способная впадать в ясновидческий транс и различать ложь или неискренность.
СУДЬЯ-НАБЛЮДАТЕЛЬ — официальное лицо, назначенное Верховным Советом Большой Ассамблеи и Императором для контроля за процессом передачи надела, за кровомщением между Домами, за правильностью ведения войны с помощью наемных убийц. Решение судьи-наблюдателя может быть оспорено только на заседании Верховного Совета в присутствии Императора.
СУ-СУ-СУК! — крик продавца воды на Аракисе. «Сук» — рынок (вольнаибское). См. ИХУТ-ЭЙ!

Т

ТАЙНЫЙ — (об искусстве, мастерстве) мистический, колдовской.
ТАКВА — буквальное значение «цена свободы»; нечто, имеющее очень большую ценность; то, что божество может потребовать от смертного (и страх, вызванный этим требованием).
ТАУ — вольнаибский термин, означает единое «Я»  всей общины-сича, объединенной совместным вкушением пряностей и в особенности ритуалом тау, когда единство утверждается питьем Воды Жизни.
ТАХАДДИ АЛЬ-БУРХАН — решающее испытание, от которого уже нельзя уклониться (обычно со смертельным исходом).
ТАХАДДИ ВЫЗОВ — вольнаибское «вызов на смертный бой», обычно для определения первенства.
ТВОРИЛКИ — залегающие глубоко в песке полурастительные-полуживотные личинки аракианских песчаных червей. Из выделений творилок образуется предпряная масса.
ТВОРИЛО — см. ШАЙ-ХУЛУД.
ТЕЛЕЖАЛО — изделие из поплавкового металла, управляемое с расположенного поблизости пульта дистанционного управления, обычное оружие профессиональных убийц.
ТЛАЙЛЕКС — единственная планета Талима, известна подпольным альтернативным центром обучения ментатов, источник появления ментатов с «перекрученными мозгами».
ТРАКТОР — общее название всех машин, работающих на поверхности Аракиса по добыче пряностей. См. ПРЯНОВОЗ.
ТРАНСПОРТ-НОСИТЕЛЬ — в просторечии «маховоз», основной воздушный грузовой транспорт на Аракисе, используемый для доставки прянодобывающего оборудования, военных десантов и пр.
ТРЕНОЖНИК СМЕРТИ — изначально треножник, на котором палачи в пустыне вешали своих жертв. В обиходе: трое членов черема, принесшие одну клятву смерти.
ТЮПАЙЛЬ — так называемая планета-убежище (или несколько планет), куда удаляются потерпевшие поражение Дома Империи. Ее (их) местонахождение известно только Гильдии и сохраняется в тайне по положениям Гильдийского Мира.
ТЬМА — одно из основных элементов panoplia propheticus; идиоматическое понятие, внедряемое Миссией Безопасности в обрабатываемые цивилизации.
ТЭПЭ — телепатия.

У

УЛЕМА — дзен-суннитский доктор богословия.
УММА — принадлежащий к братству пророков. (В Империи используется в качестве насмешки, означает человека, «помешанного» на какой-то идее.)
УРОШНОР — одно из нескольких слов, лишенных прямого смысла, внедряемых бен-джессеритками в психику выбранной жертвы в целях последующего управления ею. Обработанный таким образом человек, услышав это слово, впадает во временный транс.
УЗУЛ — вольнаибское «основание столпа».

Ф

ФАЙ — водная дань, основной вид налога на Аракисе.
ФЕДЬАКЫНЫ — вольнаибские гвардейцы-штурмовики. Исторически — группа людей, собравшихся, чтобы отдать свои жизни во имя искоренения зла.
ФЕОДСТВО — жесткая система отношений между классами, принятая в Империи. «Каждому месту соответствует определенный человек, и каждому человеку соответствует определенное место».
ФИКХ — знание, религиозный закон; один из легендарных источников религии дзен-суннитских странников.
ФРЕГАТ — космический корабль максимального размера, который может опуститься на планету и быть поднят оттуда за один прием.

X

ХАГАЛ — «планета драгоценностей», II Тета Шаовай, выработана во времена Саддама I.
ХАДЖ — паломничество, «святое странствие».
ХАДЖР — путешествие через пустыню, переселение.
ХАДЖРА — путешествие в поисках чего-либо.
ХАЙ-ЙО! — побуждение к действию, крик погонщика песчаного червя.
ХАЛЬ-ЙАМ — «ну! наконец-то!», вольнаибское восклицание.
ХАРМОНТЕП — Инсли считает, что это название планеты, на которой была шестая стоянка во время дзен-суннитского странствия. Предполагается, что это ныне не существующий спутник Дельта Павониса,
ХИРЕГ — временная вольнаибская стоянка в пустыне на открытом песке.

Ч

ЧАКОБСА — так называемый «завораживающий язык», частично происходит из древнего ботани (ботани джиб — один из диалектов). Построен на древних диалектах, доработанных для передачи тайных сообщений; использовался преимущественно профессиональными убийцами в «Войне наемных убийц».
ЧЕМЁРК — на некоторых диалектах МУСК или МЕРК; яд, добавляемый в питье.
ЧЕОПСЫ — пирамидальные шахматы; играются на доске девять на девять. Игра имеет две цели: поставить своего ферзя в противоположный угол и поставить шах королю противника.
ЧЕРЕМ — братство ненависти (обычно для мщения).
ЧЕРНИЛЬНАЯ ЛОЗА — ползучее растение с Гиды Примы, часто используется работорговцами для изготовления бичей, След от удара таким бичом похож на глубокую татуировку и вызывает болезненные ощущения в течение многих лет.
ЧИЛАГА — представитель любого вида из отряда рукокрылых, натренированный для переноса сообщений на большие расстояния.
ЧОМАС — на некоторых диалектах ОМАС; яд, добавляемый в твердую пищу в отличие от ядов, подмешиваемых другим способом.
ЧУЖАК — галахианский жаргон, относится к любому человеку, не принадлежащему к некоторому тесному кругу, к избранным,
ЧУСУК — четвертая планета системы Тхета Шалиша, так называемая «музыкальная планета», примечательна качеством своих музыкальных инструментов. См. ВА-РОТА.

Ш

ШАДУТ — копатель колодцев, почетное звание у вольнаибов.
ШАЙГА-СПИРАЛЬ — металлическое подобие виноградной лозы (Narvi narvium), произрастающий только на Сальюзе Секунде и Дельта Кайзинге III. Отличается исключительной прочностью.
ШАЙТАН — Сатана.
ШАЙ-ХУЛУД — песчаный червь Аракиса, «Пустынный Старец», «Праотец Вечности», «Прадед Пустыни». При произнесении определенным тоном или написании с большой буквы означает земное божество языческих вольнаибских представлений. Песчаные черви достигают огромных размеров (в удаленных районах пустыни встречались экземпляры длиной до четырехсот метров) и живут очень долго, если только не погибают от зубов своих сородичей или не тонут в воде, которая является для них смертельным ядом. Большая часть песка на Аракисе — следствие деятельности песчаных червей. См. ТВОРИЛКИ.
ШАРИ-А — элемент panoplia propheticus, входящий в обряд языческого ритуала. См. МИССИЯ БЕЗОПАСНОСТИ.
ШАРФ НИЗОНИ — шарф-повязка, которым замужние вольнаибки обязывают голову поверх капюшона защитного костюма после рождения сына.
ШАХ-НАМЕ — легендарная «Первая Книга» дзен-суннитских странников.
ШИРАТ — фрагмент из Оранжевой Католической Книги, в которой человеческая жизнь сравнивается с переходом через узкий мост («шират»): «Справа от меня — Рай, слева от меня — Ад, позади меня — Ангел Смерти».
ШЛЯГ — животное с Тюпайля, почти полностью истребленное из-за своей тонкой и прочной кожи.

Щ

ЩИТ, СИЛОВОЙ — защитное поле, создаваемое генератором Хольцмана. Это поле является одним из проявлений антигравитационного поплавкового эффекта. Сквозь щит могут проникать только предметы, движущиеся с медленной скоростью (в зависимости от заданного значения, от шести до девяти сантиметров в секунду), он может быть уничтожен только остронаправленным электромагнитным излучением. См. ЛАЗЕРНОЕ ОРУЖИЕ.

Э

ЭГО-СНИМОК — особая фотография, воспроизводимая с помощью шайга-спирального проектора и позволяющая изучить тончайшие движения внутреннего, «я» исследуемого,
ЭКАЗ — четвертая планета в системе Альфа Центавра В; получила название «рай для скульптора» из-за растущего там туманного дерева, которое может прямо на месте принимать любую форму единственно силой человеческой мысли.
ЭЛАККА — наркотик, получаемый при сгорании элаккового дерева с Эказа. Действие сопровождается значительным снижением инстинкта самозащиты. Кожа подверженного элакке приобретает характерный оттенок морковного цвета. Обычно используется для подготовки рабов-гладиаторов к выходу на арену.
ЭЛЬ-САЙЯЛЬ — «песчаный дождь». Пылевые потоки, переносимые кориолисовыми бурями на значительной высоте (около двух тысяч метров). Эль-сайяль часто приносит на землю влагу.
ЭРГ — большое пространство, покрытое дюнами; песчаное море.
ЭФФЕКТ ХОЛЬЦМАНА — эффект отталкивания, создаваемый щитовым генератором,

Я

ЯДОЛОВ — широкодиапазонный анализатор излучения, настроенный для обнаружения ядовитых веществ.
ЯЛИ — индивидуальное вольнаибское жилище внутри сича.
ЯСНОВИДЧЕСКИЙ ТРАНС — полугипнотический транс, переход в который происходит под воздействием наркотиков, возбуждающих «спектр сознания»; для Судьи Истины, находящегося в этом состоянии, становится заметной малейшая сознательно допущенная ложь.
Я-ХЬЯ-ЧУХАДА! — «да здравствуют воины!» — боевой клич федьакынов. «Я» («сейчас») усиливается частицей «хья» и  приобретает значение «сейчас и всегда». «Чухада» («воины») имеет особое значение «воины за праве дело». Существует несколько слов, для обозначения воинов вообще, но воины, сражающиеся за правое дело, — только «чухада».
Я-Я-ЯУМ! — припев, используемый в особо важных вольнаибских заклинаниях. «Я» имеет значение «сейчас, вот, наконец-то», «Яум» — призыв обратить особое внимание. Обычно переводится как «вот, слушайте!».

* * *

DICTUM FAMILIA — один из пунктов Великой Конвенции, запрещающий убийство царствующей особы или любого члена Великого Дома с помощью незаконного предательства. Создан для ограничения использования профессиональных убийц.
LANGUES DE LAPINS DE GARFNNE — языки диких кроликов.
PANOPLIA PROPHETICUS — термин, обозначающий внедрение предрассудков службами Бен-Джессерита с целью подчинения примитивных цивилизаций. См. МИССИЯ БЕЗОПАСНОСТИ.
POT-A-OIE — горшочек с гусятиной.
PROCES VERBAL — полуофициальное донесение о преступлении против Империи; по своей серьезности нечто промежуточное между простым словесным заявлением и официальным обвинением.

ПРИМЕЧАНИЯ К ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ КАРТЕ

Отсчет широты —  меридиан, проходящий через Обсерваторную Гору.
Отсчет высоты —  уровень Большого Бледа.
Полярная впадина —  500 метров ниже уровня Бледа.
Картаг —  около 200 км к северу от Аракина.
Птичья пещера —  в гряде Хаббанья.
Долина погребения —  открытый эрг.
Большой Блед —  открытая плоская пустыня, в противоположность покрытой дюнами поверхности эрга. Открытая пустыня занимает пространство между 60° северной широты и 70° южной широты. Представляет из себя преимущественно песок и скалы, иногда встречаются выходы нижних пород.
Великое Плоскогорье —  ровные плоские скалы, переходящие в эрг. Средняя высота — около ста метров над уровнем Бледа. Где-то в глубине плоскогорья находится соляное озеро, обнаруженное Пардотом Каинзом (отцом Лита-Каинза). От сича Табр к югу встречаются отдельные возвышения до 200 метров.
Тропа Харг —  с этой тропы видно скалы, где помещена урна с черепом герцога Лето.
Древняя пропасть —  расщелина, разрезающая Аракийский Большой Щит с вершины до уровня 2240 метров; взорвана Полем-Муад-Дибом.
Южные пальмовые рощи —  на карте не видны. Расположены в районе 40° южной широты.
Красный Провал —  глубина 1582 метра ниже уровня бледа.
Западный Верхний Обод —  высокогорье (около 4600 м), возвышающееся над Аракийским Большим Щитом.
Коридор Бурь —  ущелье с отвесными стенами, выходит на поселения в низине.
Граница червей —  самая северная точка, на которой зафиксировано появление песчаного червя. (Определяющим фактором является не температура, а влажность.)

А. Балабуха. ЧЕЛОВЕК В ТЕНИ ДЮНЫ

Уже не первый век известен мировой литературе феномен писателей-однокнижников. Я имею в виду не тех, кто действительно написал за свою жизнь одну-единственную книгу, вроде отца американской НФ Хьюго Гернсбека с его «Ральфом 124 С 41 +», хотя подобных ему было немало. Речь о других. Признайтесь, кто из вас может сразу, навскидку, назвать книги Сервантеса — помимо «Дон-Кихота», разумеется? Держу пари, лишь очень и очень немногие вспомнят хоть одно его произведение — настолько застилают собой всё остальное приключения хитроумного идальго из Ла-Манчи… А между тем перу дона Мигеля принадлежат романы «Галатея» и «Странствия Персилеса и Сигизмунды», сборник «Назидательные новеллы», трагедия «Нумансия» и еще многое, многое другое.
И это — вовсе не единичная судьба. В массовом читательском восприятии Даниэль Дефо остался лишь автором «Робинзона Крузо», Джонатан Свифт — «Приключений Лемюэля Гулливера», а Герман Мелвилл — «Моби Дика»… Эти и иные однокнижники умудрились создать творения столь грандиозные, что остальное их творчество полностью утонуло в отброшенной шедеврами тени — причем порою оказывалось, что в безвестность канули книги вполне достойные, а иногда — не менее значительные.
Примерно такова же — особенно в нашем, российском представлении — литературная судьба американского писателя-фантаста Фрэнка Герберта (1920–1986). Для нас он прежде всего и едва ли не исключительно автор «Дюны», шеститомной эпопеи, первую книгу которой вы только что дочитали до конца. Грешен, какое-то время и мне застили перспективу «Хроники Дюны», полностью скрывая фигуру самого Герберта. И лишь заинтересовавшись, я выяснил, что написан им двадцать один роман и три сборника рассказов — так что «Дюна», при всей ее значимости, составляет лишь четверть гербертовского творчества. Вот потому-то, чтобы восстановить справедливость, давайте и поговорим в первую очередь об остальных трех четвертях. И, разумеется, о самом Фрэнке Патрике Герберте.

* * *

Двадцать четыре книги — это много или мало? По нашим отечественным меркам — очень много. По американским — прямо скажем, не слишком; особенно если сопоставить с Айзеком Азимовым с его пятью сотнями книг или Полом Андерсоном с его полутора сотнями. Так что к числу наиболее плодовитых американских фантастов Герберта не отнесешь. В то же время нельзя забывать, что прожил-то он всего шестьдесят шесть лет — век по современным стандартам более чем скромный. Литературная же его карьера продолжалась и вовсе тридцать четыре года, ибо дебютировал Фрэнк Герберт поздно — лишь в 1952 году, когда журнал «Стартлинг сториз» опубликовал его рассказ «Ищете что-нибудь?» И наконец, Герберт был слишком жаден до жизни — он прямо-таки коллекционировал впечатления, знания, умения, а потому и не мог, естественно, подобно Азимову просиживать ежедневно по — надцать часов за машинкой.
Уиллис Е. Мак-Нелли, критик, профессор английской литературы Калифорнийского университета и редактор «Энциклопедии Дюны» (было и такое любопытное издание) назвал Фрэнка Герберта человеком эпохи Возрождения, подразумевая как раз эту жажду жизни, разносторонность таланта и широту интересов. При всей любви американцев к громким словам и титулам, это определение не сочтешь необоснованным.
Впрочем, начиналось все достаточно заурядно — по счастью, вундеркиндом юный Фрэнк не был (не зря же пословица утверждает, что из многообещающих детей, как правило, ничего путного не получается). Он мало чем отличался от своих сверстников, бегавших по улицам Такомы — небольшого, в те годы едва на полсотни тысяч жителей города, расположившегося на северо-западе США, в штате Вашингтон, на берегу залива Пьюджет-Саунд. Фрэнк окончил самую обычную муниципальную школу и поступил в Вашингтонский университет в Сиэтле, однако со второго (или третьего? — тут биографы расходятся) курса ушел в армию — Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. Вернувшись же к гражданской жизни, продолжать образование он не стал — Бог весть, почему, может, были тому причиной финансовые затруднения, а возможно, Герберт пришел к выводу, что завершать университетский курс для него не имеет смысла. Достоверно известно одно — он устроился репортером в газету и усиленно занялся самообразованием.
О последнем обстоятельстве стоит сказать особо. Герберт разработал собственную систему, заметно превосходившую и глубиной, и разносторонностью любой отдельно взятый стандартный университетский курс. За несколько лет он изучил психологию, где особенно прельстила его школа Карла Густава Юнга с ее понятием коллективного бессознательного, историзмом и социологизмом — впоследствии эти гербертовские познания отчетливо проступят в многих его романах. Прошел курсы английской литературы, сравнительной лингвистики, экологии, теологии, много занимался историей, биологией, энтомологией… Чисто по-жюльверновски на каждую отрасль знания он заводил архив, оказавшийся со временем серьезным подспорьем в литературной работе. И все это — параллельно с коллекционированием практических умений. Герберт стал не только отличным фотографом, что было весьма на руку журналисту, но и получил также пилотские права и сертификат эксперта-дегустатора вин, навыки аквалангиста — увлечение это сохранилось на всю жизнь — и эксперта-графолога. В начале пятидесятых он попробовал силы в литературе и, как уже говорилось, в 1952 году дебютировал как фантаст-новеллист. Правда, нельзя сказать, чтобы писательскому труду он предавался в это время слишком усердно. За последующие десять лет им было опубликовано всего два десятка рассказов — они были потом изданы отдельными авторскими сборниками, увидевшими свет в 1970 («Миры Фрэнка Герберта», 1973 («Книга Фрэнка Герберта») и 1975 («Лучшее Фрэнка Герберта») годах. Однако среди этих ранних рассказов затесался и один роман — «Дракон в море» (1956); он выходил также и под другими названиями — «Субмарина XXI века» и «Под давлением», но сам Герберт предпочитал именно это, первое.
Сюжетно роман был достаточно традиционным — фантастический детектив, действие которого разворачивается в будущем на борту подводной лодке. Но уже здесь проявилось мастерство Герберта-романиста, которое окончательно раскроется в «Дюне». В первую очередь, это психологизм, хотя в «Драконе…» он ощущается меньше, чем в более поздних романах. Зато умение воссоздать, детально и достоверно описать обстановку Фрэнк Герберт продемонстрировал уже в полной мере. Критикой роман особо замечен и отмечен не был — ни после публикации в журнале «Аналог», ни по выходе отдельным изданием. Зато читатели его приметили. Разумеется, еще не так массово, как потом «Дюну», но стоит сказать, что помимо фэнов, «Дракон…» нашел себе еще один — и довольно обширный круг читателей: моряков-подводников. В их среде роман пользовался популярностью, причем никто не верил, что автором является сугубо «сухопутный» журналист, а вовсе не какой-нибудь отставной коммодор. Уж слишком профессионально, со знанием мельчайших подробностей моряцкого быта и психологии все описано! Герберт, всего раз побывавший на борту подводной лодки, да и то на час-другой, гостем, немало гордился подобными отзывами (Замечу в скобках, что хорошо его понимаю: отлично помню, как однажды в Калининграде познакомили меня с известным океанологом Киром Нессисом и тот сказал: «Всегда ищу в маринистике ляпы, а в вашей „Арфе“ не нашел, как ни старался!» — ох и потешило же это мое самолюбие…) Конечно, не эта достоверность суть основа литературного произведения, но и без нее по-настоящему художественной книги не может быть.
То ли в 1960, то ли в 1961 году Фрэнк Герберт по заданию одной из газет Западного Побережья готовил серию очерков о наблюдении за развитием и перемещением песчаных дюн в штате Орегон. Это по началу чисто служебное задание оказалось поистине судьбоносным. Он «заболел» пустыней. И вскоре — уже не в командировку, а в отпуск, за собственный счет — отправился в Аравию. В тот момент он еще сам не знал, что привлекает его больше — возможность понырять в воспетых Квиличи водах Красного моря или песчаные волны пустыни Тихама, узкой, в полсотни километров, лентой протянувшейся вдоль побережья. Пустыня победила. И пустыня породила сперва — интерес к этой сложной, тончайшей, все время балансирующей на грани саморазрушения экосистеме, к людям, ее населяющим, к их мировоззрению и религии; а потом — потом породила «Дюну».
Герберт признавался, что вначале у него родились наброски второго и третьего романов «Хроник Дюны». Но потом он переключился на работу над первым — и довел ее до конца. Первая часть романа — «Мир Дюны» — увидела свет на страницах «Аналога» в 1963–1964 годах; вторая — «Пророк Дюны» — год спустя. И тогда же, в шестьдесят пятом, вышло в свет отдельное издание, сразу же отмеченное премией «Небьюла», присуждаемой Ассоциацией американских писателей-фантастов, а годом позже — и премией «Хьюго», присуждаемой Всемирной (то бишь — всеамериканской) ассоциацией любителей НФ. Однако популярность книги вышла далеко за пределы традиционного круга любителей фантастики. Долгое время роман держался в первых строках списка бестселлеров. Им зачитывались поклонники приключенческого жанра и сторонники экологического движения, исламские фундаменталисты усматривали в судьбе Муад-Диба некие аллюзии с жизнью Мухаммеда, что обусловило небывалый успех этого вполне западного романа на Востоке, по роману был вскоре поставлен кинофильм… Прямо-таки небывалый успех «Дюны» буквально требовал превращения романа в многотомную эпопею — тем более что американский рынок (как и наш нынешний) просто «болен» продолжениями. К тому же, вспомним наброски второго и третьего романов существовали… А издательские предложения были одно заманчивее другого — авансы, измерявшиеся пяти-, шести- и даже семизначными числами стали для Герберта делом привычным. И постепенно сложились «Хроники Дюны» — за первым томом последовал второй, «Мессия Дюны» (1970), потом «Дети Дюны» (1976), «Бог-Император Дюны» (1981), «Еретики Дюны» (1984) и наконец «Дюна — дом братства» (1985). Время создания эпопеи растянулось на двадцать с лишним лет, а продолжительность описываемых событий — на двадцать с лишним тысячелетий.
«Дюна» — даже если говорить лишь о первом романе — произведение на редкость многоплановое. Американская критика, в частности Малкольм Дж. Эдвардс, и вовсе почитает его экстраординарным для НФ. И потому, вопреки сказанному в самом начале нашего разговора, мне все-таки придется уделить ему некоторое — но заранее предупреждаю, минимальное — внимание.
Хотя кое-кто из критиков восхищается галакто-историческим фоном романа, его лихо закрученной политической интригой — подозреваю, это происходит скорее по инерции. В самом деле, ничего необычного и уж тем более экстраординарного тут нет. Немало фантастов — начиная с Роберта Хайнлайна и Айзека Азимова — создавали свою «историю будущего», бытописали разного рода галактические империи и леденящие душу злодейские замыслы нехороших баронов супротив благородных графов и герцогов (в отдельных случаях бывало, правда, и наоборот)… Каюсь, все это порядком успело даже навязнуть в зубах. И потому не знаю, как у вас, а у меня злоключения герцогского отпрыска Пола Атридеса особого интереса не вызывают.
Но.
Хаджра Муад-Диба, его превращение из изгоя в вождя вольнаибов, этих бедуинов Аракиса — дело иное. Здесь уже следишь за каждым шагом, за каждым поворотом фабулы, за каждой мыслью. И мысли, надо сказать, в большинстве своем далеко не ординарны…
Но.
Пожалуй, во всем опыте англо-американской НФ нет ни одного измышленного воображением писателя мира, сотворенного столь детально, столь комплексно, столь гармонично, как Дюна. Само по себе желание «миротворчества» посещало многих. Удивительно сладкий это искус — создать мир по собственному произволу, ощутить себя демиургом, богом-творцом. «И трудны функции Бога фантасты берут на себя», как писал некогда Вадим Шефнер… Многие, повторяю, брали. Вспомните Урсулу Ле Гуин — «Планету изгнания», «Изнанку тьмы»… Вспомните Хола Клемента — «Огненный цикл», «Экспедицию „Тяготение“». Примерам несть числа. И все-таки «Дюна» стоит в этом ряду особняком. Она уникальна не только по степени и мастерству разработки фантастической модели — и другие авторы умели быть детальными, и они разрабатывали для своих измышленных планет хронологии, словари и мифы — но и по удивительному ощущению достоверности, по — странное слово! — обаянию этого жестокого безводного мира.
Но.
Говорят, талант — это умение оказаться в нужное время в нужном месте. «Дюна» упала на благодатную почву нарождающегося экологического движения, пробуждающегося экологического сознания. И не удивительно, что адепты «Green Peace» и других подобных объединений подняли роман на щит, именуя его не иначе, как «блистательным пособием по экологии»; его даже стали использовать в университетских курсах… Здесь я позволю себе маленькое отступление: в этой связи (и вообще в связи с триумфальным успехом романа) Герберта стали приглашать читать лекции в различных университетах, а родной Вашингтонский университет даже предложил ему занять профессорскую кафедру. Герберт немало гордился тем, что с подобными предложениями обращаются именно к нему — человеку, так и не завершившему университетского курса и не получившему степени бакалавра… Однако вернемся к роману.
Но — и последнее но.
Герберт умудрился совместить несовместимое — динамичное действие, свойственное НФ и приключенческому жанру, с глубоким психологизмом, присущим — по крайней мере, так считалось до сих пор — исключительно литературе реалистической. Именно в силу этого обстоятельства некоторые критики упорно не желали «отдавать» «Дюну» фантастике, причисляя ее исключительно к General Fiction, Большой Литературе, литературе главного потока… Детские игры — литература бывает просто талантливая или бездарная…
Вот в силу всех этих «но» и приходится признать, что «Дюна» — воистину явление уникальное. Правда, относится это прежде всего к первому роману. Как нередко случается, следующие — хотя Герберт продолжал наращивать свое мастерство повествователя — все-таки по богатству замысла уступали зачину. Их успех был вызван уже скорее умелой рекламой, страстью к циклам и сериям, магией имени и иными более или менее внелитературными причинами.
Для самого Герберта успех «Дюны» послужил мощным стимулом. В следующем, 1966 году он выпустил разом три романа: «Зеленый мозг», рассказывающий об экологической катастрофе, в результате которой мутировавшие насекомые обрели коллективный разум, а человечество вступило с ними в симбиоз; «Цель — пустота», повествующий о создании некоего суперкопьютера, осознавшего себя личностью и возомнившего себя Богом; и наконец, «Глаза Гейзенберга», посвященный проблемам генной инженерии и бессмертия. К этой последней теме Фрэнк Герберт вернулся два года спустя в романе «Создатели небес», значительно переработанном в 1977 году.
В этих книгах определился круг тем, в первую очередь интересующих Герерта. Это проблемы эволюции разума — в любых вариантах, будь то человеческого, кибернетического или интеллекта инопланетных существ. Это эволюция жизни, стремящейся к достижению бессмертия. Это создание отличающихся от современной человеческой моделей цивилизаций. И наконец, это сотворение миров.
В следующих книгах Герберт продолжал развивать и со всех сторон изучать и ощупывать перечисленные выше темы. В «Барьере Сантароги» (1968), написанном как увлекательный психологический детектив, он вновь обратился к проблеме эволюции разума, высшей — по сравнению с нами — ступенью которого оказываются обитатели небольшой, изолированной от окружающего мира утопической общины. В дилогия «Звезда под бичом» (1970) и «Эксперимент на Дозаде» (1977) в роли этой высшей формы разума выступает инопланетная жизнь. Кстати, здесь впервые в творчестве Герберта встречается разум планетарного масштаба — в духе «Одинокой планеты» Мюррея Лейнстера или «Соляриса» Станислава Лема; впоследствии и сам Герберт еще раз вернется к этой теме — в написанном в соавторстве с Биллом Рэнсомом трилогии, речь о которой впереди. Идеи, положенные в основу упоминавшегося романа «Цель — пустота», но рассматриваемые уже совсем под иным углом зрения, определившимся не без влияния идей Тейяр де Шардена, Герберт вновь обыграл в «Создателях бога» (1972). А энтомологические знания, почерпнутые в свое время у Фабра, Шовена и иже с ними, отменно послужившие при работе над «Зеленым мозгом», вновь пригодились во время написания романа «Улей Хелстрома» (1973). Но о нем стоит сказать несколько слов особо.
Пожалуй, — в этом сходятся многие критики — после «Дюны» (причем хронологически, а не по значению) это самый удачный роман Фрэнка Герерта. Толчком к его созданию послужил вышедший на экраны в 1971 году глуповатый мелодраматический фильм «Хроники Хелстрома», в котором даже самому доброжелательному взгляду трудно заметить что-либо, кроме прекрасно выполненных спецэффектов и массы бегающего и прыгающего папье-маше. И все-таки что-то в этой картине привлекло внимание Герберта. Не знаю уж, как там разобрались с авторскими правами, но писатель взялся за роман по мотивам фильма — назвать то, что он сделал, привычной нормализацией нельзя, поскольку между произведениями кинематографа и литературы по сути ничтожно мало общего.
«Улей Хелстрома» — блестящее описание человеческого сообщества, организованного по принципу пчелиного улья, где личность растворяется в коллективном организме и разум — в коллективном разуме. Субъективная, данная изнутри картина этой жизни кажется даже благостной и утопической — хотя к такой модели существования привела людей (как и в «Зеленом мозге») экологическая катастрофа. Но стоит ракурсу сместиться и показать этот мир со стороны, глазами современного человека — и невольно мороз продирает. Должен сказать, что по силе эмоционального воздействия «Улей…» едва ли не превосходит (а может, все-таки превосходит?) «Дюну».
В 1982 году Фрэнк Герберт выпустил фантастический триллер «Белая чума» — на первый взгляд, чуть ли не о традиционном для НФ сумасшедшем ученом, который в стремлении отомстить человечеству выпускает на волю созданный им чудовищный вирус. Но за этим первым планом скрывается тонкое психологическое повествование, причем Герберт продемонстрировал здесь блестящий анализ анормальных состояний психики, трактуемых, естественно, по Юнгу. В сущности, фантастики здесь ничтожно мало — только сам вирус, уничтожающий исключительно прекрасную половину рода человеческого, — но роман от этого, прямо скажем, не проигрывает; читается он с традиционным, я бы сказал, для Герберта напряжением.
Последнее обстоятельство заставляет вспомнить и тот факт, что в литературной биографии Фрэнка Герберта, признанного писателя-фантаста, которого называют таким же символом НФ шестидесятых—семидесятых годов, каким и являлись в сороковые—пятидесятые Хайнлаин и Азимов, — так вот, есть-таки в творчестве Герберта один совершенно реалистический роман — «Ловец душ» (1971), где рассказывается о судьбе индейца, отвергшего все блага и соблазны современной американской цивилизации, истеблишмента, в который он уже вписался, и вернувшегося к образу жизни своих предков, к их образу мышления, к их мироощущению.
В американской литературной практике соавторские союзы широко распространены — подробнее мне уже случалось писать об этом в послесловии к сборнику Пола Андерсона. Потому сейчас скажу лишь, что даже самые большие мастера — вроде Рэя Брэдбери или Айзека Азимова — соавторством отнюдь не гнушались. Фрэнк Герберт удивительно долго и прочно удерживался от соблазна. И лишь дважды вступал он в сотрудничество: со своим сыном Брайеном Гербертом — написанный ими совместный роман «Человек двух миров» вышел в год смерти Фрэнка — и со своим старым другом Биллом Рэнсомом, обитавшим неподалеку от Такомы, в Порт-Таунсенде. Летом друзья вместе жили в дачном поселке в долине Пайэллап, расположенной к юго-востоку от Такомы. Там-то они и сговорились работать вместе, причем заключили соглашение, что для обоих это занятие будет не трудом, а удовольствием, и ни при каких обстоятельствах не помешает дружбе сговорились и скрепили соглашение рукопожатием, «как это принято среди обитателей долины Пайэллап, где не признают писанных договоров», — вспоминал Рэнсом.
Отправной точкой их совместной затеи послужил написанный двенадцатью годами раньше роман Герберта «Цель — пустота». Теперь он обрел продолжение — романы «Инцидент с Иисусом» (1979), «Эффект Лазаря» (1983) и «Фактор восхождения» (1988). Последний, как вы можете. заметить, увидел свет через два года после смерти Фрэнка Герберта. В предисловии к книге Билл Рэнсом писал: «над сюжетом и развитием характеров мы работали вместе с Фрэнком; но последнюю писательскую работу он оставил мне одному…»
И все-таки; это была не только писательская работа Билла Рэнсома, но и последний литературный труд Фрэнка Герберта.
Подобно тому, как на рубеже тридцатых—сороковых годов Роберт Хайнлайн революционизировал американскую фантастику гернсбековской эпохи («В три феноменальных года он полностью преобразил наше понимание того, как следует писать фантастику, и эта трансформация оказалась необратимой», — признавался Роберт Сильверберг), так и Фрэнк Герберт революционизировал НФ «золотого века». Можно представить себе такой — правда, довольно жестокий! — мысленный эксперимент. Или, если угодно, фантастический сюжет. Путешественник во времени отправляется в прошлое и в младенчестве душит Пола Андерсона, например, или Лайона Спрэг де Кампа, или Роберта Сильверберга… Что же он обнаруживает, вернувшись? Американская НФ, бесспорно, обеднела. Исчезло яркое имя. Прекрасные книги канули в небытие. Но сама фантастика осталась такой же, какой была. Но если — нет, не поднимается рука, не поворачивается язык, не могу сказать: «он застрелит»; скажу иначе: оставит на действительной флотской службе Роберта Хайнлайна, — не бывать «золотому веку» или будет он совсем не таким, как был.
И если бы не было Фрэнка Герберта — причем не только «Дюны», пусть даже «Хроник Дюны», но и всех двух десятков его романов, — современная американская НФ изменилась бы необратимо.
Жаль только, сам он не понимал этого — он просто жил. Работал. Писал.
Но именно в силу этих причин мне и хотелось рассказать о Фрэнке Гербере — а не только о «Дюне» и авторе «Дюны». Хотелось, чтобы вы хоть мельком представили себе масштаб этого литературного явления. А что до самого прочитанного вами романа — я надеюсь, разговор наш еще впереди. Хочется верить, что «Северо-Запад» не ограничится выпуском первого тома, а издаст «Хроники» полностью.
Если такое случится — надеюсь, нам с вами еще представится возможность побеседовать о мире Дюны и его обитателях, об их судьбах и верования, об истории и экологии, опустынивании и исламе, о евгенике и генной инженерии, психологии и философии… Господи, не зря же ведь, в конце концов, была издана «Энциклопедия Дюны» — тут не то что на статью, на добру книгу наберется о чем потолковать! И потому я буду ждать. Уж очень интересно было бы порассуждать обо всем этом…
Но сегодня мне хотелось просто показать вам человека — чтобы выступил он чуть-чуть из тени «Дюны».